Веня с трудом поднялся и, обхватив брата, повернул его лицом к небу. Михаил, раскинув руки, судорожно сжимал и разжимал кулаки. В груди у него клокотало. На губах выступила кровавая пена. Он закатил глаза.

– Вставай, Миша, вставай! Наши ушли! – тормошил Веня брата.

Михаил открыл глаза и прохрипел:

– Братишка, беги, скажи батеньке… Скажи…

– Что сказать-то, Миша? Что сказать? – напрасно спрашивал Веня, прильнув к брату.

Михаил затих, глядя стеклянным, неподвижным взором в небо. По лицу его разлилась широкая безмятежная улыбка. Веня понял, что брат умер.

Юнга осмотрелся, удивляясь наставшей тишине. На люнете, кроме него, уже никого не было. Всюду лежали убитые и стонали раненые. Взглянув в сторону Севастополя, Веня увидел, что ко Второму бастиону медленно движется большая пестрая толпа. Он понял, что это неприятель теснит отступивших с люнета матросов и солдат. С Малахова кургана загремели пушки. Должно быть, это была картечь. Движение толпы остановилось – она разбилась надвое: одни люди бежали врассыпную к валам Второго бастиона, другие отхлынули и остановились. Послышалась трескотня выстрелов.

Веня склонился к телу Михаила. На белой его рубахе проступило красное пятно. Поцеловав брата в окровавленные губы, Веня отколол с его груди «Георгия», поднял с земли братнино ружье и, закинув его за спину, побежал…

Послышались крики. Через вал на люнет не спеша взбирались французы, посланные из резерва. Знаменосец водрузил на валу трехцветный французский флаг.

Веня выбежал из люнета и услышал жалобное призывное ржание: лошадь Нахимова, закрутив поводья вокруг столбика, билась и храпела. Веня отвязал ее и вскарабкался в седло. Лошадь без понукания побежала к Малахову кургану.

С люнета вслед ездоку щелкнуло несколько выстрелов. Над головой прожужжали пули. Юнга пригнулся к луке седла[327] и гикнул по-казачьи. Лошадь поскакала, Веня дал ей волю. Она свернула на Саперную дорогу, оставив по правую руку Малахов курган. На спуске в Доковый овраг Веня придержал лошадь и взял в сторону от дороги: навстречу бежали вереницей солдаты, держа ружья на руку. Впереди солдат на коне, размахивая саблей, скакал генерал Хрулев, за ним – горнист с трубой за спиной. Обернувшись в седле, генерал кричал через плечо солдатам:

– Благодетели, вперед! Выручим «Камчатку»! Благодетели, шибче!

Солдаты бежали, тяжело дыша, бряцая амуницией[328].

Веня подъехал к Чёртову мостику и привязал лошадь Нахимова к коновязи там, где ее обычно оставлял адмирал, приезжая на Малахов курган. Уже смерклось. На бастионе шла суматоха, обычная во время смены гарнизона. Левым фасом бастион палил в сторону Килен-балки. За мостиком среди матросок с узелками Веня заметил мать. У Анны в руках был чугунок, завязанный в платок, – она собиралась вместе с другими нести ужин сыновьям.

– Маменька, Михаила убило! – со слезами закричал Веня, подбегая к матери. – Насмерть убило! Он батеньке велел сказать…

Лицо Анны окаменело. Она обняла Веню, упала перед ним на колени и прижала лицом к его груди. Чугунок с борщом выпал у нее из рук.

Матроски окружили Анну с сыном. Плечи ее вздрагивали от плача.

– Маменька, не плачь, голубушка, ведь я понял, что Миша велел батеньке сказать: долг-то Миша за батеньку отплатил…

Мать крепко прижала сына к груди. Матроски тихо переговаривались, утирая слезы. Одна женщина сказала:

– Не одного твоего, поди, там убило. И мой там.

Анна поднялась с колен и ответила:

– Все свой долг отплатят. Пойдем, сынок, скажем батеньке. Он с Павлом Степановичем в блиндаже… Им нужно знать, что ты на люнете видел.

Анна с Веней направились к блиндажу начальника Корниловского бастиона и увидели Нахимова, Тотлебена и Васильчикова на скамье перед входом в блиндаж. Около них стояло несколько офицеров и ординарцев, ожидающих приказаний. Тотлебен о чем-то спорил с Васильчиковым. Нахимов молча слушал их. Позади Нахимова с его плащом на руке стоял Андрей Могученко.