В горницу быстро вошла Хоня. Взоры всех обратились к ней. Она, на ходу сорвав с головы черный платок, прошла прямо в боковушку. В горнице все застыли и затихли. Вдруг из боковушки раздался дикий вопль Маринки, от которого все содрогнулись.

Маринка заголосила. Наташа вторила ей. В боковушку кинулись Анна с Ольгой и присоединили свои голоса к плачу Наташи и Маринки.

– Закудахтали! – насупясь, промолвил Андрей Могученко. – Наверно, Нефедов кончился.

Вене стоило большого труда, чтобы не кинуться в боковушку. Случись это вчера – он бы кинулся не думая. Но в кармане у Вени бумага за подписью адмирала: пристало ль юнге действующего флота голосить по-бабьи!

Из боковушки вышла Хоня и присела рядом с Михаилом.

– Стало быть, кончился? – хриплым шепотом спросил отец.

– Нет. «Будет жив», – господин Пирогов[282] сказал… – ответила дочь.

– Чего ж Маринка взвыла?

– От радости, батенька. На счастье Нефедова, в лазарете господин Пирогов был. Там другой доктор говорит носильщикам: «Зачем мертвого принесли?» А Пирогов взглянул и говорит: «Вот и отлично! Пока он мертвый, я им и займусь. Во-первых, посмотрим руку…»

– Операция? – испугался Могученко-четвертый.

– Нет, и рука цела осталась. Кость у него ниже плеча перебило. Пирогов вправил, велел в гипс залить. Пока делали, мичман очнулся. Его еще другим черепком по голове стукнуло, он и обмер. Пирогов говорит: «Пустяки, счастливо отделались, молодой человек!» Арестантам что! Они уже хотели Нефедова прочь нести…

– Эй, бабочки! – крикнул Андрей Могученко корабельным зычным басом. – Полно вам вопить!.. Маринка, поди сюда.

В боковушке плач утих, и послышался оттуда сдержанный смех, а потом сестры вывели Маринку в горницу под руки, как подруги выводят невесту. Маринка бледно улыбнулась. Ее усадили в красный угол.

В дверь постучали. Анна открыла дверь и, отступив с поклоном, пропустила в комнату нового гостя. В комнату вошел гардемарин Панфилов. Все сразу заметили на его матросской шинели новенькие блестящие мичманские погоны. Матросы встали с мест.

– Сидите, сидите, друзья… Ведь я только нынче произведен. Сам не ожидал и от радости не утерпел: добыл погоны. Я, видите ли, затем только пришел… Я был сейчас в лазарете… Там, знаете ли, Нефедов-второй лежит… – путаясь, говорил Панфилов.

Маринка побледнела и впилась глазами в лицо Панфилова.

– Не пугайтесь… Он жив. Ему лучше. Рука останется. Только в голове у него гудит. Контузия[283]. Он просил меня сходить к вам, сказать Марине…

Маринка потянулась к Панфилову, не спуская с него взгляда. Лицо ее вспыхнуло, глаза загорелись, бледные губы покраснели.

– Он вот что велел мне передать: «Скажи ей, чтобы она не забывала того, кто лежит на дне морском».

Девушка всплеснула руками. Мгновение казалось, что она сейчас зарыдает. С радостным воплем Маринка вскочила с места, кинулась к Панфилову, обняла его шею руками и поцеловала.

– Ну вот, он знал, что вы поймете! – обрадовался Панфилов. – Он ведь хотел сказать… Ну да вы знаете что. Он ведь озорник… А что ему прикажете передать? Пирогов, имейте в виду, категорически запретил вам к нему приходить.

Знаете, ему опасно волноваться. Но я могу ему передать. Что ему сказать?

– Скажите ему мой ответ: «Не забуду никогда!»

– Превосходно! Он будет очень рад. Я понимаю… До свиданья.

– Нет уж, ваше благородие, вы нас не обижайте. Обрадовали вы дочку, не погнушайтесь отведать нашего хлеба-соли! – кланяясь, просила гостя Анна. – Ответа мичман дождется, не помрет.

– Садись, сынок, – присоединился к жене Могученко, – снимай шинель, повесь на гвоздик. На вторую-то пару погонов, поди, денег не хватило? А юнкеру не зазорно с георгиевскими кавалерами за одним столом сидеть.

Панфилов снял шинель и повесил у входа. Андрей Могученко не ошибся: на гардемаринской куртке еще не было офицерских погонов. Анна принесла из погреба бутылку-толстобрюшку с крымским сладким вином. Наполнили стаканы, и Андрей Могученко сказал тост:

– Нехай живе много лет генерал-медик Пирогов! Ура!