Адмиралы поднялись на плоскую крышу казармы, заваленную сбитыми с бруствера[222] кулями с землей. Грудой обломков кораблекрушения валялись банники, размочаленные обломки досок, щепа, сломанные скамейки, разбитые ушаты, бочонки без дна, обрывки одежды, перебитые ружья.

С минуту Корнилов и Нахимов молча стояли над бушующим под ними огненным прибоем, лицом к Рудольфовой горе.

– Хорошо! – воскликнул Нахимов.

– Да, нам, морякам, хорошо: мы действуем, – ответил Корнилов, – а вот армейским плохо приходится: они стоят без дела и несут большой урон. Надо озаботиться устройством на бастионах и батареях блиндажей и укрытий для пехоты.

– Отведите назад пехоту. Зачем она? Штурма не будет!

– Снаряды падают по всему городу. Есть поражения даже на Приморском бульваре.

– А где Меншиков?

– Его светлость сейчас объезжает укрепления Корабельной стороны.

– Он уже два раза присылал ординарцев с приказом: беречь порох. Только бы он не вздумал распоряжаться! Все идет отлично-с!

– Боюсь и я.

– Пошлите вы его…

– Куда, Павел Степанович?

– К-куда? К-к… Н-на… Северную сторону! – заикаясь от злости, выкрикнул Нахимов.

Корнилов рассмеялся:

– Да, я ему хочу посоветовать, чтобы он берег свою драгоценную жизнь!

– Вот-вот, именно-с!

– Не нужно ли вам чего прислать?

– Пришлите воды. У нас цистерны скоро опустеют. Мы банили пушки мокрыми банниками, поливали орудия: калятся, рукой тронуть нельзя. Воды осталось – напиться…

– Хорошо, пришлю воды.

– Да, еще, я совсем забыл! Велите выпустить из-под ареста гардемарина Панфилова.

– Я уже велел выпустить всех арестованных моряков. Значит, и его.

Корнилов достал из полевой сумки чистый платок и сказал:

– Позвольте, друг мой, посмотреть, что у вас на лбу…

Нахимов отступил на шаг назад и ответил:

– У меня, сударь, есть свой платок! Вот-с! И уже все прошло. Вздор-с!

Он достал из заднего кармана свернутый в комок платок, черный от сажи, – Нахимов при пальбе вытирал платком запачканные пушечным салом руки.

– Прощайте, милый друг! Кто знает, может быть, мы больше не увидимся…

Они обнялись, расцеловались и молча разошлись. Нахимов вернулся на бастион, Корнилов направился к своему коню, комкая в руке платок.

Казак, завидев адмирала, поправил его коню челку и гриву, попробовал подпругу[223] и поддержал стремя[224], когда Корнилов садился в седло.

– Счастливо, брат!

– Бувайте здоровы, ваше превосходительство!

Конь Корнилова зарысил вдоль траншей в сторону Пересыпи, к вершине Южной бухты. На зубах у адмирала скрипел песок. Почувствовав на глазах слезы, Корнилов отер их и, взглянув на платок, увидел на нем пятна пороховой копоти и сердито пробормотал:

– Хорош же я, должно быть, со стороны!