Тем временем жандарм привел троих юнг в штаб. Дорогой жандарм держал Веню за руку. Юнга и не пытался вырываться. Но, лишь подошли к крыльцу штабного дома, Веня ловко выдернул руку из жесткой руки жандарма и взбежал на крыльцо, опередив всех.

Андрей Могученко дремал, сидя на клеенчатом диване в дежурной, дожидаясь адмиралов. На столе тихонько булькал приглушенный самовар. Веня с разбегу ткнулся в грудь отца и протянул ему лимон:

– Батенька, я тебе лимон принес!

– Спасибо, сынок! Вот уж спасибо! Да ты откуда?

– С бульвара. Сейчас еще придут. Ты спрячь лимон.

– Али ты его где слимонил? – пошутил отец, пряча в карман лимон.

Веня не успел ответить: в дежурную вошли юнги и за ними жандарм.

– По приказанию его превосходительства адмирала Нахимова принимай арестантов. Все трое налицо. Без расписки.

– Арестантов? Тришка – ты? Олесь? А третий кто же?

– А вот он, первый-то вбежал. Он и есть третий.

– Что-то не пойму…

– Его превосходительство сейчас придут и разберутся. Тогда и поймешь. Бунтовщика вырастил! Имею честь просить прощения. Бывайте здоровеньки…

Жандарм звякнул шпорами, повернулся и ушел.

– Арестанты? А-а? – Могученко покачал головой. – Ну садитесь, арестанты, ждите решения… Я пойду взгляну, не идет ли Павел Степанович.

Он ушел. Юнги сели на диван и шепотом переругивались.

– Який же ты дурень, Веня, – говорил Олесь, – не съел лимон! Съел бы – «где улики?». Мы б сказали: «И не бачили[213] лимонов нияких! А только корчили рожи от музыки!»

– Карцера нам не миновать. Посадят в трюм на блокшив. Крысы, братцы, там с кошку!

– Попадись мне теперь этот гардемарин! – ворчал Трифон. – По гривеннику обещал, а сам убежал. Сдрейфил[214]!

– Мы бы его в трое рук отмолотили, – согласился Веня. – Только где его достанешь!

Не успел Веня произнести эти слова, как в дежурную вошел гардемарин Панфилов.

– Вот и они все трое! – воскликнул он. – Юнги! Что же вы расселись, не встаете, когда входит начальник?

– Мы арестанты, а не юнги. А ты гардемарин еще, а не офицер! – угрюмо ответил Трифон.

– Арестанты? Вот и я сяду рядом и тоже буду вроде.

Юнги потеснились.

Панфилов сел с краю на диван.

– Обещал по гривеннику, а сам убежал! – упрекнул гардемарина Веня.

– Правильно! Между прочим, я затем сюда и явился, – согласился Панфилов, достал из кошелька два гривенника и отдал их Олесю и Трифону.

– А мне? Это что же, братцы! – возмутился Веня. – По условию всем по гривеннику.

– А условие было – кто лимон съест. А ты не съел…

– Я не съел? А где же он у меня? – Веня показал пустые руки и вывернул карманы брюк. – И за пазухой нет. Хочешь – обыщи…

– Братишки, верно, что он съел лимон?

– Верно, господин гардемарин! – подтвердил Трифон. – Мы и моргнуть не успели, как он дорогой сразу проглотил.

– Ну ладно, получай гривенник.

Приняв гривенник, Веня похвалил гардемарина:

– Видать, что ты будешь правильный мичман!

– Идет! – возвестил Могученко. – Встаньте!

Предупреждение было излишне: гардемарин и юнги проворно вскочили и вытянулись.

Вошел Нахимов. Увидев гардемарина, он на ходу спросил:

– Вы ко мне? Пожалуйте-с!

Панфилов последовал за Нахимовым в зал присутствия.

– Чему обязан вашим приходом, молодой человек? – спросил Нахимов, садясь к столу.

– Честь имею, ваше превосходительство, явиться: гардемарин Панфилов.

– Лишнее-с. Я вас знаю.

– Павел Степанович! Юнги ни в чем не виноваты: я их подговорил. Они не знали даже, что будут играть гимн. Я один виноват.

– Что вы явились, делает вам честь. Но стыдно-с! Стыдно заниматься шалостями в такие дни-с! Вы через год будете мичманом, стыдно-с! Какой вы подаете пример мальчишкам? Какие из них выйдут моряки? Политика? Я понимаю, молодой человек, ваши побуждения. Однако политика не игра в бирюльки-с! Вспомните декабристов[215]. Они не запятнали ни русского флага, ни чести моряка. Они клялись вести себя так и поступать во всем так, чтобы не заслужить ни малейшего укора. Политик, сударь, должен быть чист и прозрачен, как кристалл! Такие они и были-с! Будет время – Балтийский флот станет гордиться ими, а Черноморский завидовать, что не числил их в своих рядах. Я должен наказать вас. Не за то, что музыка играть перестала, – это вздор. А за то, что вы вели себя не так, как подобает моряку… Покамест извольте идти на блокшив. Скажите коменданту: в трюм на хлеб, на воду на семь суток! О вашем поступке я доложу адмиралу Корнилову. Ступайте!

– Об одном осмелюсь просить, – сказал Панфилов, – когда начнется бомбардировка, освободить меня, чтобы на бастионах я мог загладить свою вину.

– Хорошо-с! Я не вызову конвоя – не стану срамить вас. Идите один.

– Есть!

Гардемарин четко повернулся и вышел. Нахимов позвонил.

На звонок вошел Могученко.

– Юнг отпустить! – приказал Нахимов.

– Есть!