Веня возвращался, прикидывая на разные лады, как его встретят дома. Мать, увидев на голове его матросскую шапку, а на плечах бушлата пристегнутые кое-как погоны с цифрой 36, наверное, всплеснет руками, обрадуется и даже спросить забудет, где он пропадал двое суток, – прямо кинется целовать и обнимать. Ольга фыркнет: «Ишь ты, вырядился, последыш!» Маринка сдернет с него шапку и напялит на себя или еще какое-нибудь выкинет коленце. Хоня молча улыбнется. А Наташа заплачет от радости и закричит: «Глядите, милые мои! Да он, никак, в юнги записался! Ах, матросик мой миленький!»

Ну а если батенька дома? Батенька, слова не говоря, отстегнет ремень. Лупцовки не миновать! Веня готов во всем сознаться, готов согласиться, что его давно пора выпороть, – он столько набедокурил за прошлое время, так всем надоел… А все-таки жесткий батенькин ремень – вещь довольно неприятная; батенька к нему прибегает редко, но уж если «полирует», то «полирует» как следует.

Семь бед – один ответ! Веня решается. Морской походкой, немного вразвалку, очень похоже на Стрёму расставляя ноги, он направляется к родному дому.

Малахова кургана не узнать. На флагштоке Белой башни веет флаг. Наизволок[193] мимо Могученкова дома идет, извиваясь, небывалая новая дорога; по ней, вздымая пыль сапогами, в гору идут солдаты вольным шагом, с ружьями на плечо. За солдатами пара буйволов упрямо тянет в гору фуру[194]. На ней корабельная цистерна – большой клепаный железный ящик для воды. На камнях фура подпрыгивает, и цистерна гремит и гудит колоколом от каждого толчка. А еще ниже, шагов сто не доходя до Могученкова дома, застряла, попав в выбоину колесом, пушка. Ее подвесили над осью колесного хода и тянут в гору «народом» матросы. Ими командует мичман с озорными глазами. Он весь в пыли, по его красному от натуги лицу струятся грязные потоки пота. Фуражка «по-нахимовски» сдвинута на затылок. Влегши в первую лямку, мичман «закликает», в чем и состоит в эту минуту его команда:

Матросы, подхватив «Дубинушку» хором, пробуют рывком вынуть колесо из колдобины. Колесо почти выскочило из нее, но тут же скатилось назад.

Веня подошел и смотрит со стороны: вытащат пушку или нет.

– Вздохнем, ребята! – командует мичман.

Матросы остановились, не бросая лямок, дышат тяжело, поругиваются потихоньку.

– Эй, юнга! – зовет, увидев Веню, мичман. – Ты что без дела стоишь? Подсоби. Тебя нам только и не хватает.

– Есть! – отвечает Веня и берется за канат.

– Давай, братцы!

– Пошла, пошла! Сама идет! – кричат матросы, выдернув колесо из ямы.

Веня упористо шагает со всеми в ногу и косится на свой дом. Пушка под веселую песню катится со звоном мимо каменного забора. Сейчас, наверное, кто-нибудь из сестер или мать выйдет на крылечко (уж очень весело поют) и увидит, что Веня не то чтобы где-нибудь баловать, а самым нужным делом занят. Но никто не выбежал на крылечко, не выглянул из окна. Веня видит впереди крутой, хотя и гладкий взлобок[196] и не знает, что ему делать: катить ли пушку дальше, до самой верхушки кургана, или бросить и идти домой. Вдруг кто-то так хватил его по затылку, что шапка у юнги слетела с головы и покатилась в сторону. Кто-то дернул Веню и оторвал от каната. Он узнал Маринку.

– Маменька глаза выплакала, а он… Иди домой!

Пушка стала. Веня упирается. Маринка тащит его за руку к калитке.

– Красотка! – кричит мичман. – Чем бы нам помочь, а вы у нас главного работника отнимаете!

– А вы пойте веселее! – ответила Маринка на ходу.

– Да мы уж все песни перепели. Запойте-ка вы нам, что ли…

– От моей песни у вас пушка треснет! – увлекая Веню в дом, кричит Маринка.

Матросы смеются.

– Огонь девчонка! Чья это, не знаете, ребята?

– Могученко, кума Павла Степановича, дочь, – отвечает мичману один из матросов. – И мальчишка тоже евонный.

– Ну, ребята, берись!

Пушка без песни со звоном покатилась в гору…

– Вот тебе твое золото! – втолкнув Веню в комнату, крикнула Маринка матери. – В воде не тонет и в огне не горит. Получай! Некогда мне с вами тут!

Маринка убежала.

Анна молча взглянула на сына заплаканными глазами и даже не улыбнулась, отвернулась к шестку и начала мыть горшки.

Веня тихо отошел в уголок и сел напротив Наташи на скамейку под корабликом. Наташа, перебиравшая как ни в чем не бывало свои коклюшки, подняла голову, внимательно оглядела Веню и чуть-чуть улыбнулась.