Было это 20 августа. И за то, что победит Ельцин, никто ручаться не мог.

– А я бы всё-таки подал документы, – раздумчиво начал Бонч-Бруевич. – Представляете, мы получаем возможность снова издавать газету, которая всегда славилась своим эзоповым языком. Этим языком мы начинаем, как прежде, говорить с читателем, который нас любит, который оценивает наши аргументы, входит в наше положение. Я, разумеется, не хочу сказать, что все страницы мы должны обязательно заполнять материалами, написанными эзоповым языком…

– Какие ещё будут предложения? – спросил Поройков.

– Я согласен с Владимиром Владимировичем, – сказал Хакимов. – У нас просто нет другого выхода.

– И я согласен, – присоединился Валерий Аркадьевич Горбунов. – Эзопов язык наше грозное оружие.

– О чём вы говорите! – возмутился Юрий Заречкин. – Кто вам даст сейчас печатать статьи, написанные эзоповым языком? И для чего вообще вся эта спешка? Они нас запретили, и читатели на этой неделе никакого номера от нас не ждут. Ельцин на танк выходит…

– У Янаева руки трясутся, – вставил я.

– Да, – согласился Заречкин, – у Янаева трясутся руки, а мы – салфетку на руку: чего изволите?

– Холуйство и лакейство! – поддержал Заречкина Золотусский.

– Я тоже считаю, что спешить нам некуда. Странно слушать про эзопов язык, – сказал я. – В том же комитете по печати хорошо знают, с кем имеют дело. Если победят Янаев с компанией, нас всё равно уволят. Недаром закрыли нас, а не «Правду». И не «Советскую Россию».

– Идти у них на поводу нельзя, – резюмировал Владимир Соколов, тёзка и однофамилец известного поэта, работающий у нас заведующим отделом науки.

Поройков посмотрел на Кривицкого. Тот промолчал.

– Итак, незначительным большинством принимаем: документы на регистрацию не подавать. Подождём, как дальше будут развиваться события, – подвёл итоги обсуждения Поройков.

Но на следующий день, когда в нашем зале собрались много родственных нам журналистов и писателей, Поройков, открывая собрание, сказал:

– Вчера состоялось заседание нашей редколлегии, где большинство решило, что ГКЧП – это преступная хунта, которой газета подчиняться не намерена.

А ведь и 21 августа в первой половине дня тоже не было ещё полной ясности, хотя надежда на то, что авантюрный план Крючкова и его ведомства провалится, забрезжила. Чувствовалось, что они не решаются отдать приказ о штурме Белого дома, и верилось, что не решатся. Испугаются осмелевшего за время их колебаний народа!

А в зале нашем собрались все, кто был причастен к выпуску объединённой, задуманной как нелегальная «Общей газеты». Игорь Виноградов, Олег Чухонцев, Ирина Роднянская, Юрий Карабчиевский и многие другие сидели с нами, когда в зал вбежал Саша Тамиров, тот самый мой приятель из секретариата, и прокричал: «Они летят к Горбачёву. За ними послан самолёт с приказом их арестовать».

Все бросились к приёмникам и к телевизорам. И там и там транслировали заседание Верховного совета РСФСР, который вёл Ельцин. Мы с Игорем обнялись и поздравили друг друга[6].

* * *

А через два дня Ирма Мамаладзе и Алла Латынина носили по кабинетам на подпись сотрудникам новое письмо – обращение коллектива редакции к Бурлацкому с требованием уйти из газеты.

– Представляешь! – возмущались они. – Появился сегодня и, как ни в чём не бывало, раздаёт руководящие указания!

Я-то подписал письмо, не задумываясь. А вот Золотусскому сделать это было нелегко. И я его понимал. Бурлацкий к нему лично относился хорошо. Наделил, как я уже писал, немалой властью.

И всё-таки Игорь письмо подписал. «Трусость ничем оправдана быть не может!» – сказал он. Как потом выяснилось, подпись Золотусского особенно задела Бурлацкого за живое.

Нет, он не пошёл навстречу коллективу. Он решил с ним бороться. Он выступил на сессии Верховного Совета с рассказом о том, как героически вёл себя в Крыму в трагические августовские дни и как коллектив редакции по неведению или из-за искажённой информации не оценил его смелости.

– Я немедленно связался с директором издательства «Литературная газета» Анатолием Владимировичем Головчанским и спросил его: есть ли возможность для выпуска нашей газеты в подполье? – слушали мы выступление Бурлацкого на сессии. – Головчанский ответил, что такая возможность у издательства имеется. Я позвонил своему первому заместителю Поройкову и приказал ему вступить в контакт с директором издательства, который поможет издать подпольную «Литературную газету». Поройков решительно отказался.

Фёдор Михайлович ещё много чего рассказывал депутатам, но мы его не слушали. Всё было ясно! Головчанский в роли подпольщика рассмешил всех.

Это был насквозь аппаратный работник, вроде Бонча. Да они и дружили. Он пришёл в издательство, проработав сперва в республиканском ЦК партии Украины, а потом в большом всесоюзном ЦК. По своей должности директора издательства (то есть имевшего возможность распоряжаться по собственному усмотрению распределением всякого рода благ) входил в редколлегию, где, однако, особым вниманием окружал только первых лиц – Чаковского, Изюмова, того же Бурлацкого. Так что если поискать причины, которые дали бы право украсить грудь Головчанского знаком отличия, то все они сводятся к отменно налаженному быту высшего руководства газеты.

Депутаты, разумеется, всего этого не знали, но, выступая перед ними, Фёдор Михайлович добился совсем не того эффекта, на который рассчитывал. Конечно, Головчанский с удовольствием подтвердил бы версию о своей героической роли, но уж очень он для неё не подходил. А Бурлацкий зависел от нас, а не от депутатов. Я говорил, что коллектив газеты считался её учредителем. А это значило, что должность главного редактора стала выборной. Не согласился бы Бурлацкий уйти по-хорошему, мы б его попросту сняли тайным голосованием, которого требовал наш устав.

Что Бурлацкий обречён, всем было ясно, поэтому исполняющий обязанности главного Поройков попросил сотрудников предлагать кандидатуры, добавив, что сам он не претендует на эту должность, поскольку переходит в другое учреждение. И действительно ушёл в ТАСС заместителем генерального директора, прихватив с собой из газеты всех, кого в неё привёл во главе с Заречкиным.

А кандидатуры главного, которые выдвигали наши сотрудники, были порой настолько фантастическими или экзотическими, что я удивлялся: ну, для чего вносить их в список для голосования, зачем вообще за них голосовать, если некоторых из них даже оповестить невозможно об их выдвижении?

Александр Солженицын, Александр Подрабинек, Кронид Любарский, Василий Аксёнов – согласится хоть кто-нибудь из них стать редактором, если пока что им не вернули гражданство? Фазиль Искандер – для чего этому чудесному прозаику обременять себя работой, которая вряд ли ему придётся по нутру. Белла Ахмадулина! Что за неистовая мюнгхаунзенщина в поисках главного редактора!

– Для чего ты их всех записываешь? – спросил я Лору Левину, которой было доверено составить общий список кандидатов. – Ведь это всё – Елизавета Воробей!

– А кто это такая?

– Не такая, а такой. Это из списка тех мужских мёртвых душ, которые Собакевич продал Чичикову.

– Но ты же демократ, – сказала мне Лора. – А демократ должен ко всему относиться терпимо.

Ах, никакой я не демократ! Я не считаю, что всегда право большинство даже при условии, если выборы были честными, и не убеждён, что любая нелепость заслуживает внимательного обсуждения.

Словом, в списке оказалось семнадцать фамилий. А реальных из них две-три!

Даже две! Потому что Игорь Золотусский шансов не имел. Человек резкий и никогда не скрывающий от других того, что ему в них не нравится, он умудрился со многими рассориться с того момента, когда набрал больше всех голосов при избрании в редколлегию.

Мы со Славой Тарощиной предложили Евгения Сидорова. Только что прошёл пленум правления Союза писателей, который прогнал из секретарей всех сторонников ГКЧП. Женя был активным членом обновлённого после путча секретариата. Кроме того, он был хорошим администратором. И что для нашего отдела было наиболее важно – Сидоров любил литературу, любил искусство, занимался ими профессионально и вполне мог повысить их удельный вес в газете. А у меня уже тогда было предчувствие, что на остро-публицистических статьях Рубинова или Ваксберга газета после отмены цензуры долго не продержится. Тем более после роспуска КПСС. Теперь любое издание в погоне за читателем будет печатать то, что прежде было разрешено только нам. Да и пооткровенней, чем мы делали это прежде. Не на кого больше оглядываться!

Самым, конечно, серьёзным кандидатом в этом списке был Аркадий Петрович Удальцов. Он, кстати, тоже был в отпуске во время путча, но от него никто и не требовал, чтобы он прерывал отпуск. «А всё-таки любопытно, – думал я, – как повёл бы себя Аркадий на той редколлегии, где отмолчался его друг Кривицкий!» Но вполне допускал, что мог Удальцов и поддержать нас, а не Бонча с компанией.

Во избежание любых недоразумений скажу, что личные наши с ним отношения были хорошими. Но, как я уже писал, он со всеми был в хороших отношениях. И потому имел очень много шансов быть избранным в редакторы.

Я позвонил Сидорову. Тот к идее сделаться редактором «Литературки» отнёсся благосклонно. «Но ты всё же поточнее узнай, какой здесь расклад, – сказал он мне. – Надо мной ведь не каплет и в Литинституте!»

Узнав поточнее, я отчаялся. «Я за Удальцова», – говорили мои хорошие знакомые. А о Сидорове отзывались так: «Может, он и неплохой человек, но варяг! А Удальцов свой. От него никаких неожиданностей не последует».

«Что ж, – сказал мне Женя, появившись в газете в день выборов и выслушав мою информацию. – Пусть будет так. Плясать на себе я не дам. Такого удовольствия я никому не доставлю!»

Собрание началось неожиданно. Оказалось, что коллективу прислал письмо Бурлацкий. Он просит зачитать его перед выборами.

Читают. Фёдор Михайлович благодарит коллектив, с которым работал вместе и который имел честь возглавлять. Очень надеется, что у него окажется достойный преемник и очень не советует всем выбирать главным редактором людей типа Золотусского, то есть низких, не помнящих добра, которое им делают.

Игорь сжимает зубы.

Начинается зачитывание списка. Смысл чтения в том, что собрание должно решить, вносить или нет фамилию этого кандидата в бюллетень для тайного голосования.

Как я и думал, оглашение списка превращается в фарсовый спектакль. «А он дал согласие?» – спрашивают о Солженицыне. «А она согласна?» – об Ахмадулиной. Пока ни одна фамилия в бюллетень не попадает.

– Игорь Петрович Золотусский! – оглашает председательствующий.

Игорь идёт на трибуну.

– Самые страшные люди, – говорит он, – из номенклатуры. Я свою кандидатуру снимаю. Но призываю вас: не промахнитесь! Номенклатурный дух сжигает человеческое в людях.

– Стало быть, не вносим в бюллетень? – уточняет председательствующий. – Слово Аркадию Петровичу Удальцову.

Аркадий улыбается залу. «Знаете, – говорит он. – Я сегодня начал было набрасывать тезисы моего выступления, хотел поделиться с вами своими планами. А потом подумал: зачем? Мои планы – продолжать ту политику, за которую любит нас читатель».

Решением собрания в бюллетень вносится, наконец, фамилия – Удальцов.

Получает слово Сидоров.

– Я благодарю всех, кто выдвинул меня, но, к сожалению, вынужден отказаться. Мы сейчас, – объясняет он, – много интересного придумали в Литинституте. Поэтому оставить пост ректора я не могу. А моему другу Аркадию Петровичу Удальцову я желаю удачи.

– Стало быть, не вносим, – констатирует председательствующий.

Стало быть, нет! Из семнадцати фамилий в бюллетень для тайного голосования внесена одна. Через некоторое время объявляют результат: Удальцов избран подавляющим большинством – всего 12 против. Ровно столько работает сейчас у нас в отделе.

Дома включаю телевизор, смотрю новостную ленту. И вдруг: «В “Литературной газете” новый редактор. Им стал Аркадий Петрович Удальцов. Нельзя сказать, что победа досталась ему легко. Ведь за это место боролись семнадцать кандидатов».

И вольница наша начала съёживаться, как слегка проколотый мяч, медленно, но неотвратимо.

Поначалу Удальцов и Кривицкий держались с Золотусским очень опасливо: Игоря избрали сопредседателем, а потом и первым секретарём Союза российских писателей. Кто знал, куда в это смутное время могут повернуться события? Тем более что Союз российских писателей образовался после августовских событий, когда большая группа писателей заявила о том, что не хочет больше оставаться в одном союзе с Бондаревым, Анатолием Ивановым и Феликсом Кузнецовым. Не скажу, что уж очень много народу ушло из старого союза, но ушли те, кто хотел демократических перемен в стране, кто поддержал в августе Ельцина, кто приветствовал, может быть, и запоздалое предложение Горбачёва компартии – самораспуститься.

Ещё за несколько лет до того, как рухнул коммунистический режим, московские писатели создали литературное общество «Апрель», поддержавшее горбачёвские реформы. Уже тогда из стана бондаревского Союза писателей РСФСР раздавались истошные вопли. «Если бы вы только знали, о чём они там говорят!» – отзывалась об «апрелевцах» Татьяна Глушкова, которую я всякий раз, приходя на собрание «Апреля», видел затаившейся в углу с большой тетрадью на коленях. «Они мечтают погубить Россию! Они ненавидят всё русское!» – кричал Станислав Золотцев, позже избранный секретарём Союза писателей РСФСР, а тогда тоже посиживавший на заседаниях «Апреля», куда мог пройти любой желающий.

Конечно, ни о чём подобном никто на собраниях «Апреля» не говорил. И никто не произносил там речей страшных или ужасных. Радовались отмене цензуры, мечтали о консолидации всех демократических сил, информировали о том, что начинается выпуск независимого литературного альманаха, который так и назвали «Апрель»…

Так вот, «Апрель» тоже стал коллективным членом Союза российских писателей, сохраняя при этом собственную автономность. Союз российских писателей пополнился многими известными литераторами Санкт-Петербурга и периферии. В частности, в нём пожелал состоять Виктор Петрович Астафьев.