И вот наконец настает великий день – обе супружеские пары встретятся на приеме, который устраивает знаменитый телеведущий. Мы говорили об этом вчера, лежа в постели в номере, покуда Якоб выкуривал по обыкновению последнюю сигарету перед тем, как одеться и уйти.

Я не могла отказаться, потому что уже раньше подтвердила, что приду. Не может и Якоб – если он не появится, «это очень скверно скажется на его карьере».

Мы с мужем приходим в здание телекомпании, и нам сообщают, что вечеринка – на последнем этаже. В очереди к лифту звонит телефон, и мне приходится отойти: я разговариваю с шефом, а мимо проходят приглашенные, улыбаются и кивают нам с мужем. Кажется, я знаю тут едва ли не всех.

Шеф говорит, что мои беседы с кубинцем – вторая была опубликована вчера, хотя написана уже больше месяца назад – пользуются большим успехом. Надо написать еще один очерк и завершить серию. Отвечаю, что кубинец больше не желает беседовать. Тогда шеф просит найти «того же поля ягоду», потому что обычные и привычные рассуждения профессиональных психологов и социологов никому не интересны. Никаких ягод я не знаю, но, чтобы закруглить разговор, обещаю подумать.

Мимо проходят Якоб и Марианна и кивают нам приветственно. Шеф уже совсем было собрался дать отбой, но тут я решаю продолжить разговор. Боже меня упаси подниматься в одном лифте с супругами Кёниг. Может быть, устроить беседу пастуха и протестантского священника: ведь оба они, так сказать, пастыри? – предлагаю я. Интересно будет записать, как каждый из них одолевает стресс и скуку. Шеф говорит, что идея превосходна, но все же лучше будет найти «того же поля ягоду». Хорошо, постараюсь. Двери закрылись, и кабина пошла вверх. Теперь могу спокойно разъединиться.

Объясняю шефу, что не хочу быть последней, кто войдет в зал. Я и так уже опаздываю на две минуты. Мы живем в Швейцарии, где часы никогда не спешат и не отстают.

Да, я странновато вела себя в последние месяцы, но одно осталось неизменно – я по-прежнему терпеть не могу приемы и званые вечера. И продолжаю недоумевать – почему это так нравится людям?

Нравится. Даже когда речь идет о таком специфическом действе, как сегодняшний коктейль – вот именно: коктейль, а никакой не праздник, – они наряжаются, красятся-мажутся, напустив на себя слегка скучающий вид, говорят друзьям, что, мол, нет, во вторник не получится, надо быть на приеме по случаю десятилетия программы «Pardonnez-moi», которую все эти годы ведет такой обаятельный, умный и фотогеничный Дариюс Рошбен. Там соберется «вся Женева», а те, кто не входит в эту категорию, должны будут довольствоваться фотографиями, напечатанными в журнале о знаменитостях, который читает вся франкофонная Швейцария.

Бывать на таких мероприятиях – значит поддерживать свой статус и доказывать свою значимость. Время от времени наша газета помещает репортажи о подобных вечерах, и на следующий же день нам начинают звонить помощники важных людей, спрашивая, будут ли напечатаны фотографии их патронов, и сообщая, что будут очень благодарны за это. Ибо удостоиться приглашения – хорошо, а убедиться, что твое присутствие было должным образом отмечено, – еще лучше. И нет более убедительного доказательства этому, чем напечатанные в газете два дня спустя снимки, на которых предстанешь в специально сшитом по такому случаю костюме (пусть ты никогда в этом не признаешься) и с отработанной на бесчисленных презентациях, приемах и фуршетах улыбкой на устах. Слава богу, не я веду колонку светской хроники, иначе меня в моей нынешней ипостаси – чудовища, созданного Виктором Франкенштейном, – давно бы уж уволили.

Створки лифта раздвигаются. В холле два или три фотографа. Мы идем в главный зал, откуда открывается круговая панорама Женевы. Кажется, будто неизменная туча решила немного подыграть Дариюсу и немного приподняла свой пепельно-серый покров – внизу стало видно море огней.

Не хочу тут застревать надолго, говорю я мужу. И, стараясь стряхнуть напряжение, произношу это как-то очень напористо.

– Уйдем, как скажешь, – отвечает он.

В эти минуты мы с ним заняты тем, что беспрерывно здороваемся с бесконечным количеством людей, которые ведут себя так, будто я – их ближайшая, закадычнейшая подруга. Я отвечаю тем же, хотя не знаю даже, как их зовут. Если беседа грозит затянуться, применяю испытанный прием – представляю мужа и замолкаю. Он называет свое имя и получает в ответ имя собеседника. Услышав, я подхватываю громко и вслух: «Милый, неужели ты не помнишь такого-то?»

Вот ведь какой цинизм с моей стороны!

Но вот приветствия окончены, мы отходим в угол, и я жалуюсь: «Что за страсть такая у людей допытываться, помним ли мы их?» Прямо удушье нападает от этого. Каждый считает себя достаточно значительной персоной, чтобы его имя и черты раскаленным железом врезались в память мне, в силу своей профессии знакомящейся ежедневно с новыми людьми.

– Будь снисходительна: они пришли развлечься.

Муж не знает, о чем говорит. Они не развлекаются, а всего лишь делают вид, потому что именно «вид» важнее всего для них: вид, внимание окружающих и, если повезет, полезное и выгодное знакомство. И судьба этих людей, которые, вступая на красную ковровую дорожку, считают себя хозяевами жизни, зависит от мелкой газетной сошки. От человека, чья профессия называется «верстальщик»: получив фотографии по электронной почте, это он решает, должны ли они появиться в нашем маленьком, традиционном, опутанном условностями мире – или нет. Это он размещает заинтересовавшие его снимки на странице, оставив место для общего плана этого празднества (приема, презентации, фуршета). И там, среди множества неизвестных лиц тех, кто считает себя необычайно значительными, можно будет – если немного повезет – узнать два-три знакомых.

Дариюс поднимается на сцену и начинает делиться воспоминаниями обо всех тех знаменитостях, которых ему пришлось интервьюировать в своей программе за десять лет. Напряжение немного отпускает меня, и мы с мужем подходим к окну. Потому что мой внутренний радар засек присутствие Якоба и Марианны Кёниг. Я хочу держаться от них подальше – полагаю, что и Якоб тоже.

– Тебе не по себе?

Я так и знала. Кто ты сегодня – доктор Джекил или мистер Хайд? Виктор Франкенштейн или его монстр?

Нет, любовь моя. Все в порядке. Просто я хочу оказаться подальше от того, с кем переспала вчера в номере отеля. Подозреваю, что всем в этом зале все известно, ведь слово «любовники» на лбу у нас написано.

Но улыбаюсь и отвечаю, что, как ему слишком даже хорошо известно, мне уже не по возрасту бывать на таких вечерах. Как бы я хотела сейчас оказаться дома и заниматься нашими детьми, оставленными на попечение няньки. Я почти не пью, я смущаюсь от такого множества людей, с которыми надо здороваться и вести разговор, притворяться, что мне интересно, и на вопрос отвечать вопросом, чтобы можно было наконец положить в рот закуску и спокойно сжевать ее, не боясь показаться скверно воспитанным человеком.

На спустившемся экране появляется нарезка – фрагменты передач с участием самых именитых гостей. Кое с кем я сталкивалась по работе, но большинство – это приехавшие в Женеву иностранцы.

Kак известно, в нашем городе всегда найдется какая-нибудь знаменитость, и ее участие в программе – обязательно.

– Пойдем отсюда, а? Он уже видел тебя. Считай, мы исполнили наш светский долг. Давай возьмем напрокат какой-нибудь фильм и проведем вечер дома, вдвоем.

Нет. Побудем еще, потому что Якоб и Марианна Кёниг тоже здесь. Если уйдем, не дожидаясь конца торжества, это может вызвать подозрения. Дариюc меж тем приглашает на сцену тех, кто принимал участие в его программе, и они вкратце делятся впечатлениями об этом событии.

Помереть со скуки. Мужчины, оказавшиеся здесь в одиночестве, вертят головой, высматривая женщин без спутников. А женщины разглядывают друг друга – кто как одет и накрашен, какой у кого муж или любовник.

Погруженная в полнейшее безмыслие, я смотрю на город за панорамными окнами. И жду, когда наконец прилично будет тихо и незаметно удалиться отсюда, не вызывая ничьих подозрений.

– Тебя зовут!

Меня?!

– Да, любовь моя, он зовет тебя.

Дариюс, оказывается, только что пригласил меня подняться на сцену, а я не слышала. Да, я однажды была в его программе вместе с бывшим президентом Швейцарии: мы говорили о правах человека. Но я совсем не так влиятельна и значительна. И потом, меня ведь не предупредили, я не готовилась и не знаю, что сказать.

Однако ведущий подает мне знаки. Все вокруг смотрят на меня с улыбкой. И я направляюсь к сцене – уже внутренне собравшись и в глубине души ликуя оттого, что вот Марианну-то не вызвали на сцену. Не вызвали и не вызовут. И Якоба тоже, поскольку по замыслу устроителей вечер должен быть приятным, а значит, свободным от политических высказываний.

Я поднимаюсь на импровизированную сцену, целую Дариюса и начинаю рассказывать нечто неинтересное о той давней передаче. Мужчины в зале продолжают свою бесшумную охоту на женщин, а те по-прежнему оценивающе оглядывают друг друга. Те, кто поближе, изображают внимание к тому, что я говорю. Перевожу взгляд на мужа: все знают, что на публичных выступлениях надо выбрать кого-нибудь из публики и обращаться к нему: это помогает.

И вдруг замечаю такое, чего не может быть никогда: рядом с ним оказываются Якоб и Марианна Кёниги. Все это произошло минуты за две – столько времени потребовалось мне, чтобы подняться на сцену и начать речь: меж тем официанты уже начали сновать по залу, и присутствующие отвели глаза от сцены в поисках чего-нибудь более привлекательного.

Поспешно закругляюсь и благодарю за внимание. Присутствующие аплодируют. Дариюс целует меня в щечку. Пробираюсь туда, где стоят мой муж и супруги Кёниги, но путь мне заступают люди, которые хвалят меня за то, чего я не говорила, утверждают, что я выступала замечательно, что они очарованы моими очерками о шаманизме, предлагают новые темы, протягивают свои визитные карточки и скромно рекомендуют себя в качестве «источников» для того, что может быть «очень интересно для меня». Все это продолжается не меньше десяти минут. Когда я уже завершила свою миссию и приближаюсь к тому месту, где стояла раньше, пока его не заняли, вижу, что все трое улыбаются. Они поздравляют меня, говорят, что я просто создана для публичных выступлений, а потом я слышу приговор:

– Я объяснял, что ты устала, а наши дети – с нянькой, но мадам Кёниг непременно хочет, чтобы мы поужинали сегодня вместе.

– Вот именно: непременно. Здесь ведь никто не ужинает, не правда ли? – подхватывает Марианна.

На лице Якоба застыла фальшивая улыбка: он покорен, как барашек, которого тащат на бойню.

В долю секунды в голове проносятся двести тысяч предлогов отказаться. Но зачем? У меня с собой – отличная доза порошка, вполне готового к употреблению, и не будет более благоприятного момента узнать, готова ли я выполнить мой план.

Кроме того, меня снедает извращенное любопытство увидеть, что это будет за ужин.

Так что – с большим удовольствием, мадам Кёниг.

* * *

Марианна предлагает отправиться в «Отель лез Армюр», что свидетельствует о недостатке воображения, – именно в этот ресторан женевцы предпочитают водить своих иностранных гостей. Там подают замечательное фондю, официанты говорят на всех языках, да и расположен он в самом сердце старого города… Но для тех, кто живет в Женеве, все это совсем не интересно.

Мы приходим следом за Кёнигами. Якоб стоит снаружи, терпя холод ради порочного пристрастия к табаку. Марианна уже внутри. Я говорю мужу, чтобы тоже зашел в ресторан и составил ей компанию, а я постою с господином Кёнигом, чтобы ему было не скучно курить. Муж предлагает поступить наоборот, но я стою на своем – нехорошо будет оставлять двух дам за столом, пусть и на несколько минут.

– Приглашение и меня тоже застало врасплох, – говорит Якоб, когда мы остаемся наедине.

Стараюсь держаться как ни в чем не бывало. Он чувствует свою вину? Он озабочен возможным и близким крахом своего неудачного брака? И едва удерживаюсь, чтобы не добавить: «…с этой ледяной мегерой».

– Да нет, дело не в том. Так вышло, что…

Появление мегеры прерывает нас. С дьявольской улыбкой на губах она приветствует меня (снова!) троекратным поцелуйчиком и приказывает мужу потушить сигарету – чтобы мы вошли немедля. Я читаю у нее в глазах: вы оба мне подозрительны, вы наверняка что-то замышляете, но – берегитесь: я опытна и проницательна, гораздо опытней и проницательней, чем вы думаете.

Мы заказываем обычное – фондю и раклет. Муж заявляет, что ему надоел сыр, и выбирает колбаски, которые, впрочем, мы тоже всегда подаем гостям. Вино, как полагается, – но Якоб не взбалтывает его в бокале, не смотрит на свет, не дегустирует: все это было лишь идиотским способом произвести на меня впечатление при первой встрече. В ожидании блюд за легкой беседой незаметно уходит первая бутылка, и на ее месте возникает следующая. Прошу мужа больше не пить, потому что иначе опять придется оставить машину у ресторана, а мы сейчас гораздо дальше от дома, чем в прошлый раз.

Приносят заказ. Откупориваем третью бутылку. Журчит легкий, ни к чему не обязывающий разговор. О повседневной жизни члена Федерального совета, о двух моих статьях, посвященных стрессу («Поздравляю, это очень необычный подход!»), о том, правда ли, что упадут цены на недвижимость, – теперь, когда банковская тайна постепенно исчезает, тысячи банкиров перебираются в Сингапур или Дубай, где мы проведем рождественские каникулы.

Я жду, когда на арену ворвется бык. Но его все нет, и я слегка ослабляю бдительность. Выпив чуть больше, чем следовало бы, становлюсь весела и беспечна – и как раз в этот миг распахиваются створки загона…

– Мы с друзьями как-то раз обсуждали природу идиотского чувства под названием «ревность», – говорит Марианна Кёниг. – А вы что думаете по этому вопросу?

Что мы думаем по вопросу, о котором не принято говорить на таких ужинах, как этот? Мегера умеет выточить фразу. Должно быть, целый день обдумывала формулировку. И назвала ревность «идиотским чувством», чтобы сделать меня еще более уязвимой и беззащитной.

– В отрочестве мне приходилось наблюдать ужасные сцены ревности… – говорит мой муж.

Что это? Он рассказывает о своей частной жизни? И кому? Полузнакомой даме?

– …и потому дал себе клятву, что если женюсь, никогда не допущу, чтобы подобное происходило со мной, – продолжает он. – Поначалу было трудно, потому что мы инстинктивно стремимся контролировать все – даже то, что контролировать невозможно: любовь и верность. Но я все же сумел. И моя жена, которая ежедневно встречается с самыми разными людьми и иногда приходит домой позже обычного, ни разу не слышала от меня обидного слова или упрека.

Да я тоже ни разу не слышала такого рода объяснений. И не знала, что в детстве он получил такую прививку от ревности. Мегере удается сделать так, чтобы все кругом слушались беспрекословно: идем ужинать… брось сигарету… говорить будем о том, что я предпочту.

Мой муж сказал то, что сказал, по двум причинам. Во-первых, это предложение поужинать показалось ему подозрительным и он пытается меня защитить. Во-вторых, он прилюдно говорит мне, как я важна для него. Прикасаюсь к его руке. Вот бы не подумала… Я считала, что ему просто неинтересно то, чем я занята.

– А вы, Линда? Вы не ревнуете мужа?

Я?

Да нет, разумеется. Я всецело доверяю ему. И считаю, что ревность – удел людей нездоровых, неуверенных в себе, лишенных самоуважения, людей с заниженной самооценкой, по этой причине считающих, что первый встречный может представлять угрозу их супружеству. А вы, Марианна?

И мадам Кёниг попадает в собственную ловушку.

– Я ведь сказала, что считаю ревность идиотским чувством.

Да, сказали. Но что бы вы сделали, обнаружив, что муж вам изменяет?

Якоб бледнеет. И с трудом сдерживается, чтобы после этого вопроса не выпить залпом содержимое своего бокала.

– Я думаю, что он ежедневно встречает женщин, которые умирают от тоски в собственном браке и обречены вести унылую, тусклую, ежедневно повторяющуюся жизнь. Еще думаю, что и у него на работе найдутся несколько дам, которые из журналисток прыгнут прямо в пенсионерки…

Да, таких немало, отвечаю я без тени эмоций в голосе. Кладу себе еще немного фондю. Марианна смотрит мне прямо в глаза, и я знаю, что она имеет в виду меня, но не хочу, чтобы мой муж что-нибудь заподозрил. Мне плевать на нее и на Якоба, который, конечно, во всем признался, стоило ей лишь поднажать.

Сама удивляюсь своему спокойствию. То ли это вино так подействовало, то ли проснулся дремавший во мне монстр. А, может быть, это наслаждение от возможности сцепиться с этой женщиной, которая мнит себя всезнающей.

Продолжайте, говорю я, обмакивая кусочек хлеба в расплавленный сыр.

– Как вы, наверно, догадываетесь, эти женщины для меня опасности не представляют. И, в отличие от вас обоих, у меня нет полного доверия к Якобу. И я знаю, что он уже несколько раз изменял мне. Ибо плоть слаба…

Якоб, засмеявшись не без нервозности, отпивает глоток вина. Бутылка пуста, и Марианна знаком просит у гарсона другую.

– …но я стараюсь видеть в этом нормальную реакцию. Потому что если моего мужа не преследуют алчущие любви бабы, значит, он ни для кого не представляет интереса. И я испытываю не ревность, а – знаете, что? Вожделение. Я часто сбрасываю с себя одежду, подхожу к нему и прошу, чтобы он сделал со мной ровно то же самое, что он делает с ними. Иногда прошу рассказать о своих интрижках, и эти рассказы заставляют меня острее чувствовать наслаждение.

– Все это фантазии Марианны, – говорит Якоб, но звучат его слова не очень убедительно. – Она постоянно что-нибудь выдумывает. Как-то раз спросила, не хочу ли я побывать на свингерской вечеринке в Лозанне?

Понятно, что он не шутит, но все смеются. И Марианна тоже.

А я с ужасом понимаю, что Якобу страшно нравится слыть «неверным мачо». Муж, очень заинтересовавшись ответом Марианны, просит ее подробней рассказать о том, какое действие оказывают на нее истории о внебрачных связях. Потом спрашивает адрес свингер-клуба и смотрит на меня блестящими глазами. Говорит, что пора бы уж испробовать что-нибудь новое. Не знаю, вправду ли он заинтересовался новым опытом или пытается как-то разрядить почти невыносимую обстановку за столом.

Марианна отвечает, что адрес не помнит, но если он продиктует свой номер, – сбросит ему смской.

Кажется, мне пора выйти на сцену. Говорю, что как правило ревнивцы стараются показать, что это чувство им абсолютно чуждо. Обожают делать намеки, чтобы увидеть, есть ли какие-либо сведения о поведении партнера, но когда получают их – теряются как дети. Вот у меня, к примеру, может быть роман с вашим мужем, а вы никогда об этом не узнаете, потому что я не так глупа, чтобы угодить в расставленные силки.

Тон моего голоса немного изменился. Муж смотрит на меня удивленно:

– Дорогая, ты не находишь, что слишком далеко зашла?

Нет, не нахожу. Не я начала этот разговор и понятия не имею, куда намерена дойти в нем Марианна Кёниг. Но с той минуты, как мы сели за стол, она не перестает многозначительно намекать на что-то, и мне это уже сильно поднадоело. А ты, кстати, не заметил, как она смотрела на меня все то время, что длился этот разговор, не интересный никому, кроме нее?

Во взгляде Марианны теперь читается изумление. Она явно не ожидала подобного отпора, поскольку привыкла, что она и задает тон разговора и определяет его тему.

Добавляю, что знавала многих людей, одержимых навязчивой ревностью – и не потому, что сомневаются в верности супруга, а потому что не всегда оказываются, как привыкли, в центре всеобщего внимания. Якоб подзывает официанта и просит счет. Что же, отлично. Кто пригласил, тот и платит.

Поглядев на часы, разыгрываю удивление: время нашего возвращения домой уже прошло, а ведь мы условились с няней. Поднимаюсь, благодарю за ужин и иду к вешалке взять пальто. Разговор меж тем перешел на детей и связанные с ними обязанности.

– Неужели она вправду решила, что я говорила про нее? – слышу я обращенный к мужу вопрос Марианны.

– Да нет, конечно. Для этого нет ни малейших оснований.

Мы выходим наружу – воздух уже довольно холодный. В запале досады и раздражения горячо принимаюсь объяснять – Марианна говорила именно про меня: она такая невротичка, что даже в день выборов не смогла удержаться от каких-то туманных намеков. Она постоянно строит из себя нечто, хотя на самом деле умирает от ревности к этому идиоту, который по статусу обязан вести себя прилично и которым она правит железной рукой в надежде, что он сделает карьеру политика. В глубине души она уверена, что это ей пристало вещать с трибуны, что хорошо, а что дурно.

Муж говорит, что я выпила лишнего, и просит успокоиться.

Проходим мимо собора. Город снова окутан туманом и оттого все напоминает какой-то фильм ужасов. Легко представить себе, как из-за угла выскакивает Марианна с кинжалом – совсем как во времена Средневековья, когда Женева непрестанно воевала с французами.

Ни холодный воздух, ни ходьба не успокаивают меня. Садимся в машину, а по приезде домой я прохожу прямо в спальню, принимаю две таблетки валиума, покуда муж расплачивается с няней и укладывает детей.

Сплю как убитая десять часов подряд. Наутро, занимаясь обычной домашней возней по хозяйству, замечаю, что муж почему-то не так ласков со мной, как обычно. Эту перемену почти невозможно ощутить, но ясно одно – вчера в ресторане что-то его расстроило. Я никогда еще не принимала разом две таблетки транквилизатора и потому не очень ясно соображаю: не знаю, что делать. И пребываю в каком-то подобии летаргии – но не похожей на ту, которую вызывают одиночество и несчастье.

По дороге на службу машинально проверяю почту. Смс от Якоба. Я колеблюсь сначала, но любопытство пересиливает ненависть.

Отправлено сегодня, ранним утром.

«Ты все испортила. Она и не подозревала, что между нами что-то есть, а теперь не сомневается в этом. Ты попала в ловушку, которую она тебе не ставила».