— Многовато впечатлений для одного дня! — пролепетала Ксения.

— С кем поведешься, — с гордостью проговорил Трешнев. — Начинай, Ксюха, думать о своем алиби.

— Мое алиби — ты! — решительно проговорила Ксения. — Я от тебя ни на шаг не отходила.

— Зато я отходил. И, в частности, в ретирадное место. Его в верхнем нашли? — обратился Трешнев к Гавриле, застывшему возле них.

Тот кивнул.

— Таковой я и посетил… Правда, не далее писсуаров… извини, Ксения Витальевна, за подробности…

— А он… в кабинке… Кто-то увидел: нога торчит… заглянули… Егор тоже в это время там оказался…

— Значит, оставил отпечатки пальцев… Ну, наверное, здесь многих прокатают…

Тяжело поднимаясь по ступеням парадной лестницы, к ним приближался президент Академии фуршетов.

Бросил на Ксению растерянный взгляд, посмотрел на Трешнева.

— Я вместо Инессы, — произнесла она, понимая, что говорит не то.

— Это Ксения, — с голубиной кротостью пояснил президенту Трешнев. — А Инесса избежала этого аттракциона. Удачно задержалась на работе.

— Что за аттракцион? — спросил президент, пристально всматриваясь в сторону фуршетных столов. — Опять «Бестер» со своими сюрпризами чудит?

— Да, но на этот раз особенно круто! Если это не испортит тебе аппетита…

— Хотел бы я узнать, что может мне испортить аппетит!

— Убили Горчаковского. — Гаврила по-прежнему оставался неестественно бледным. — Нового лауреата.

— Ну, эту информацию я пока не переварил. Взаправду убили, или это у них хеппенинг такой?

— Леша, ты же знаешь, что я никогда про смерть не шучу! — Кажется, Ксения впервые увидела сегодня более или менее серьезного Трешнева. — Ну, разве что похороню кого-нибудь по ошибке в своих репортажах…

Вдруг он замолк и внимательно посмотрел на Гаврилу.

— А может, правда? Президент-то у нас мудрый. Точно не перформанс?

Ксения огляделась. Танцующие пары, после того как смолкла музыка, полузастыли, неслышно о чем-то переговариваясь. Музыканты отставили инструменты и, как видно, ждали новых распоряжений. Оставшихся фуршетирующих было не так мало, и они, вероятно, перешли на полушепот. На огромное фойе наползала нехорошая тишина.

— Так, — сказал президент Академии фуршетов. — Ежели они меня не выпустили, а предложили заниматься своим делом… То дело мне известно. У вас что-то осталось?

— Обижаешь, — протянул Трешнев. — И «Бестера», и нас. Все накрыто, Воля на карауле.

Они прошли к своему столику и коротко рассказали Воле и Беркутову о происшедшем.

— Вот и застряли, — более чем с досадой воскликнул Георгий Орестович, — а у меня в полночь поезд!

— Далеко? — сочувственно спросил Гаврила.

— Ближе некуда! В Питер! Я ведь только потому и торчу здесь, что домой ехать далеко. Думал: перекантуюсь до поезда… И сумка с собой, в гардеробе.

— Подожди отчаиваться. — Трешнев пришел в себя. — Купряшин же сказал: это недолго. Народу много. Скорее всего, перепишут нас… может, обыщут немного… Заодно халявщиков узнаем поближе!

— Амазаспа Гивиевича и Парасольку я встретил у метро, — меланхолически проговорил президент, тщательно пережевывая шашлык.

— Ну, молодцы! — с истовым восхищением воскликнул Трешнев.

— Нас ведь никто за штаны не держал, — заметил Караванов.

— Я пойду туда… — Гаврила неопределенно махнул рукой наверх. — Поддержу Егора. А то ведь всех, кто там был, местная охрана задержала и никуда не пускает.

— И вас задержат! — уверенно сказал Трешнев.

Все это время Ксения копалась в своей сумочке, ища паспорт. И не нашла его.

— Я паспорт забыла. — Она чуть не плакала. — Есть только пропуск в институт.

— Нет нужды волноваться, — с прежней размеренностью проговорил президент, принимаясь за салат «Цезарь». — Народу много, люди достаточно серьезные. Посмотрите, половина с мобилками у рта, что ж, думаете, они домой звонят? Это клокочуще горячая новость! Не то что шашлык, который я съел…

— Пришел бы вовремя — имел бы в кондиции, да и с собой прихватил бы. И уже домой ехал! — с ворчливой иронией вставил Трешнев.

То там, то сям раздавалось журчание мелодий мобильных телефонов.

— Не смог! — сокрушенно произнес президент, не отрываясь от «Цезаря». — Задержался на открытии персоналки в галерее «Бандан». Художники, особенно если это художницы, тоже, знаешь ли, бывают болтливы.

— Верно, и фуршет, судя по твоему аппетиту, там был не ахти!

— Я и не понял как следует. Перехватил что-то — и к вам!

— Прибыл успешно!

— Кстати, надо пойти еще вина взять. Этого маловато, а с минуты на минуту все свернут.

— Думаешь? — озабоченно спросил Трешнев, который, по наблюдениям Ксении, влил в себя не меньше двух стаканов виски. — А может, нам уже хватит?

— Ну, я еще, правду сказать, не начинал, а вы сами решайте. Как только появится полиция и сыскари — все, дело пропало. Проверка документов, обыск, дача показаний… Далее по сценарию. И — «Встать! Суд идет!».

Люди, находившиеся в фойе, после объявления Купряшина оставались — и это невероятно удивило Ксению — почти неподвижными, и было непонятно: то ли их так заворожила просьба председателя жюри, то ли они также разными путями узнали о смерти Горчаковского и теперь, в оцепенении, обдумывали происшедшее.

Вдруг снизу от дверей пошел шум, коротко и с достоинством прозвучал собачий рык.

— На помощь жегловым и шараповым приехали глазычевы! — вздохнул Беркутов. Достал телефон и посмотрел время. — Может, и успею на поезд.

— Надо оказаться среди первых на выход! — сказал Трешнев. — Чтоб шмон с нас начали.

— Но суетиться тоже не будем, — заявил президент, не прерывая процесса очищения тарелок от яств. — Они к суете относятся нервно.

— В конце концов, — возмутился Беркутов, — я им покажу билет! У них на торжественных церемониях лауреатов лущат, а я должен убытки нести! Я билет, между прочим, на свои деньги покупал и собираюсь не на крейсер «Аврора» любоваться, а в рукописном отделе Пушкинского дома работать!

— Кстати, — оживился Трешнев, — скоро ведь объявят лауреатов премии «Пушкинский Дом»! Господа, вы запланировали себе это мероприятие?

— Сейчас возьмут с нас подписку о невыезде, и все огребем в достатке, — произнес дальновидный Ласов. — А десерт был?

— Леша, в нашем возрасте уже не надо увлекаться углеводами! — наставительно сказал Трешнев. — Кушай фрукты!

— Меня от волнения всегда тянет на сладкое, — признался президент.

Мимо них уверенно-неспешным шагом прошли три человека в штатском с золотистой собакой на поводке.

— Дамы и господа! — вновь сверху на их головы понесся голос Купряшина. — К глубокому прискорбию, наша встреча омрачена трагическим происшествием, которое потребует вмешательства работников соответствующих органов. Просим всех отнестись к процедурам с пониманием.

Затем невидимый Купряшин объяснил, что для проведения следствия будут зарегистрированы все, кто находится в здании, и при необходимости досмотрены личные вещи.

Боковым зрением Ксения заметила, что после этих слов кое-кто за соседними столиками стал потихоньку выкладывать нечто из сумок и карманов.

Регистрация не займет много времени, продолжал наставлять Купряшин. Нужно приготовить паспорта или другие удостоверения личности и пройти к одному из двух столов, которые будут установлены у лестниц, ведущих на выход.

Ксения огляделась: столы, еще недавно заставленные напитками, теперь были перенесены к местам, обозначенным Купряшиным.

Вдали показался еще один кинолог с собакой, породу которой знают в России все, даже она, Ксения, — немецкая овчарка.

А Василий Николаевич вел свой инструктаж так, словно не занимался всю жизнь историей и теорией литературы, а руководил людьми в местах их массового скопления.

Возможно, высказывал он резонное предположение, у кого-то нет при себе никаких удостоверений личности. В этом случае следует подойти к столу в центре зала, желательно с кем-то из тех ваших спутников, кто таковое удостоверение имеет. Там же будут находиться он, Василий Николаевич Купряшин, и компетентные товарищи. Они помогут всем во всех проблемах и в свою очередь надеются на то, что присутствующие также помогут в расследовании трагического происшествия.

Ксения вдруг поняла, что Купряшин ни разу до сих пор не упомянул о том, что Горчаковский убит.

Оказалось, он оставил это для коды.

— Злодейски оборвана жизнь нового лауреата национальной литературной премии «Новый русский роман» Игоря Феликсовича Горчаковского, — загремел голос Купряшина, прежде мягко обволакивающий слух. — Любые наблюдения, факты, сомнения, которые есть у коллег, прошу незамедлительно сообщать при регистрации! Кто-то вел фото- и видеосъемку. Сейчас важно все! И, разумеется, в общих наших интересах — сохранение полного порядка.

Пока Купряшин говорил, Беркутов уже оказался у левого, ближайшего к ним регистрационного стола и нетерпеливо перетаптывался там, теребя в руках конверт с билетом.

— Ну вот, — сказал Трешнев. — Организация на уровне. Если им будет недостаточно твоего пропуска, подойдем к Купряшину. Он меня знает, я с паспортом и знаю тебя. Свой домашний адрес и телефон помнишь?

— Если ты пытаешься меня так успокоить, то у тебя не получается, — сказала Ксения.

Трешнев развел руками:

— Ну, что, акадэмики?! По последней, перед тем как сдаться властям…

У Гаврилы Бадова зазвонил телефон. Он ответил, стал слушать. Смугловатое лицо красавца брюнета вновь начало стремительно бледнеть.

Между тем как по заказу появился первый кинолог с ретривером, и золотистое чудо протащило его прямо к их столику, повертелось вокруг Караванова…

— Узнаёт друга… — неуверенно произнес Воля.

Гаврила опустил телефон и, заикаясь, спросил:

— Ч-что? Еще одно т-тело н-нашли?!

— Да, — спокойно ответил кинолог. — Женщину. По всему, удушение. Вероятно, шарфом.

Ретривер, оставив в покое Караванова, утащил своего хозяина в сторону Беркутова. И тут все увидели в левой руке кинолога прозрачный пластиковый пакет с маленькой желтой сандалией.

— Трешнев, это сон? — спросила Ксения. — Или надо просто упасть в обморок?

— Здесь человек лишь снится сам себе. — Трешнев мигом выпил схваченную со стола стопку водки. — По снам у нас главный специалист Тима Почаенков. Но он редко появляется на летучих фуршетах. По твердому расписанию грузится дома… Стой здесь! Я сейчас!

И он неожиданно твердой походкой пошел к Беркутову, которого ретривер тоже оставил без особого внимания…

Дальнейшее запомнилось Ксении как сочетание провалов памяти с яркими картинками.

Вот Гавриле позвонил сверху удерживаемый там Егор и рассказал, что собака где-то в коридоре, за туалетом, нашла мертвую Элеонору Кущину.

Вот к ним возвратился совершенно растерянный Беркутов, уже переписанный и онумерованный, но не торопящийся на Ленинградский вокзал.

Вот они впятером — Гаврила Бадов никак не мог оставить своего завязшего друга — спускаются по лестнице. У каждого большой оранжевый ярлык с номером и печатью — свидетельство о том, что они переписаны, проверены и могут идти восвояси вплоть до приглашения к следователю. Если понадобится…

Если понадобится…

Возле самого выхода на столах возвышаются стопки ярких аудиокниг. «Главы из романа “Радужная стерлядь” читает народный артист Анатолий Пелепенченко».

Что-то не разбирают их уходящие…

Один только Георгий Орестович Беркутов подошел. Не теряя библиофилического самообладания, взял несколько штук.

— Я тоже возьму? — полуспросила Ксения у Трешнева.

Тот молча пожал плечами.

— Сейчас поеду на вокзал — сдам билет. — Беркутов засунул диски в сумку. — Все-таки не полностью стоимость потеряю… А завтра с утра — к следователю. Элеонора ведь одна в Москве. С мужем в разводе. А родители с внучкой, то есть с дочкой ее, в Кимрах… Так что придется мне всеми этими делами заниматься… Возьму с собой Гаврила Амиранова. Главное, чтоб он не напился по пути… И шарф откуда-то на ней взялся… Она же всегда только шейные платочки носила…

Сверху спускался Купряшин, сопровождая одного из двух строгих людей трешневского возраста, которые, сразу стало понятно, руководили всем и всеми.

Вдруг Трешнев шагнул им наперерез:

— Василий Николаевич! Извините, бога ради! — Это он уже к чину обратился. — Ведь сколько еды на столах осталось! Неужели ваших курсантиков не накормят?!

— Они на службе! — отрезал чин, продолжая движение к выходу.

— А мы здесь, по-вашему, гуляем! — и Трешнев совсем уже пьяно раскланялся перед кулаком Купряшина, который тот, спеша за начальником, все же высунул за свою спину.