Нуль остался нулем и к вечеру следующего дня.

Однако эта неудача только раззадорила Трешнева.

Его баритон в телефонной трубке переливался жизнеутверждающими обертонами.

— Кажется, все солидные библиотеки Москвы мы прочесали. «Кизилового утеса» нет нигде. Полный нуль! Значит, встречусь с арбатскими книжными жучками. Если и у них нет, съездим в Турцию! Надо только пристегнуться к подходящему фуршету. А пока — не опаздывай на Соборную.

Однако в сенях зала Церковных соборов храма Христа Спасителя Ксения увидела не Трешнева, час назад прошивавшего эфир оптимизмом, а человека, бледного то ли от горечи, то ли от злости.

— Что с тобой, Андрюша?! Что случилось?

— Только представь себе! Сейчас подхожу к храму… То есть не к храму, а сюда, к залу заседаний… На ближних подступах стоит Амазасп Гивиевич, явно без пригласительного билета, ждет оказии. А у меня Инессин билет невостребованным остался. Матушка Ольга мне их на всех наших выдала… Я, естественно, с самыми добрыми чувствами подхожу к нему, протягиваю, все-таки человек без друга остался… Возьмите, говорю. А он от меня чуть не отшатнулся… Что такое?! Оказывается, вот что эти организаторы придумали! Сделали билеты двух видов: в серебряных конвертах и в золотых. И тех, у кого серебряные, пустят только на церемонию объявления лауреатов… А вот те, кого удостоили золотых, пройдут и на фуршет… Скажи мне: это демократия? Это соборность?

Он увидел проходившего мимо худощавого бородача с портфелем.

— Сейчас спросим специалиста. Профессор Вахмистров Степан Романович. Исследует как раз соборность, пасхальность и святочность русской литературы. Недавно посвятили его в члены Академии фуршетов в сане новоприобщенного, взяв обещание, что масленичность литературы он тоже включит в круг своего ученого внимания.

Окликнул.

Профессор заулыбался, подошел.

— Скажи, будь ласка, Степан Романович, какой у тебя пригласительный — серебряный али золотой?

Вахмистров развел руками:

— Вообще никакого нет. Я в жюри… Извини, тороплюсь. Мы ведь будем голосовать прямо сейчас, во время церемонии. На фуршете спокойно поговорим. У меня есть пара вопросов…

Скрылся в глубинах пространства.

— Наивный! Думает, где фуршет — там Трешнев!.. Конечно, отчасти он прав — я и без серебряного билета всюду пройду, но важен принцип. Я пройду, президент пройдет, но вот пройдешь ли ты — вопрос. А проводить тебя обходным порядком — значит разменяться на пятаки.

— Ну и что… Зачем нам эти бюрократы в рясах?! Давай просто погуляем, погода прекрасная!

— Какая погода?! И альтернативы есть. Но я тебе о сегрегации говорю! Посмотришь на такое — и задумаешься, не перейти ли под длань отца Михаила Артова. Тем более что он входит в наш Патриарший стол Академии фуршетов…

— А что, у вас и патриарх числится?!

— Упаси боже… — Трешнев с достоинством, степенно перекрестился. — Входят те, кто ходит, а я патриарха на фуршетах пока что не встречал. У нас патриархи светские. Метафорическое обозначение. Слыхала такое: метафора?

— Трешнев, убью.

— Убей меня нежно! Во главе нашего Патриаршего стола — Борис Владимирович. Честно говоря, когда его нет, я грущу. Все-таки возраст, мало ли… может, хворает. А кроме того, он обязательно скажет что-нибудь парадоксальное, свежее… Уверен, что у него и по поводу истории с Горчаковским своя точка зрения есть. Правда, он, кажется, к моменту убийства ушел, но прочее-то все видел, да и сейчас в боевом строю: на «Фуроре» был, сегодня тоже должен быть… Спрошу его обязательно. Также в «патриархи» входят Сергей Георгиевич, Даниил Григорьевич, отец Михаил… И вот, видишь? Рэм Брандт! Тоже принадлежит к Патриаршему столу.

— Это его Бродский назвал «трагическим элегиком»?

— Его, его… Знаменит с молодости. Причислен к «ахматовским сиротам» и, верно, до сих пор не смог избавиться от ощущения этого сиротства. Он громогласно бедствует и несколько лет назад на упрек друзей в литературной неразборчивости при выборе стихов для перевода заявил, что ему не на что купить даже пельменей…

— Неужели правда?

— Ну, если сказал… Во всяком случае, недавно ему отвалили премию в такую сумму, что хватит не только на пельмени, но и на манты с хинкалями. Правда, на фуршете по этому случаю было все, кроме как раз пельменей, — странное упущение. Зато в качестве сувенира всем присутствующим выдавали магнит для холодильника с фотографией явно голодного Брандта…

— Ой, у меня дочка собирает магниты!

— А у меня жена… Я тебе дам лишний, где-то у меня валяется, для служебных целей. Заодно приобщишь наследницу к нашим идеям… Внучка у меня уже приобщена, а она помладше твоей дочери будет… Ну, Амфитрион с ним, с Брандтом! У него наверняка пригласительный в золотом конверте… Пойдем-ка в зал, послушаем, кому дадут, а потом… Есть идея. То есть не идея, а запасной вариант. Надо всегда иметь несколько вариантов, ведь подлинная свобода — это свобода выбора. Для нас, фурганов, это особенно важно.

— Для кого?!

— Фурганов! Лови этимологию! Веганы — это вегетарианцы. Фриганы — те, кто отыскивает съедобное на помойках, в мусорных баках. А мы — фурганы. Питающиеся на фуршетах. Уразумела?

— Угу.

— Ну, добро. Мудрей потихоньку.

Трешнев, как обычно, вертел головой во все стороны, стараясь разглядеть в сотнях присутствовавших тех людей, которые могут ему понадобиться.

Вдруг насторожился, снял очки, протер, надел опять, всмотрелся…

— Сиди-ка здесь.

Побежал по лестнице амфитеатра куда-то вниз и вскоре вернулся в сопровождении молодого рослого офицера в парадной летной форме.

— Знакомься! Мой сын — капитан ВВС Трешнев Глеб Андреевич. А это Ксения Витальевна… как твоя фамилия?.. ах да, Котляр. Кандидат филологических наук, академик Академии фуршетов.

Сын, улыбнувшись, поздоровался:

— Папа, вижу, твоя академия разрастается…

— Это правда, сын! Растем, работаем с народом… Как сюда залетел? Ты ведь до июля должен быть в Ахтубинске.

— А я и есть! Просто в связи с присуждением Соборной премии получили специальное задание: привезти сюда священнослужителей южнороссийских епархий. Ну, естественно, и сами, экипажем, приехали посмотреть…

— Пригласительные золотые?

— Папа! У нас своя программа!

— Ты надолго?

— Увы! Завтра ночью улетаем в Питер… Повезем священников туда.

— В Пи-итер… Завтра в Питер…

— Поздно вечером. Ночью.

— Еще лучше! А нас с собой сможете взять?

— Кого взять? Вас с Ксенией… Витальевной?..

— И президиум Академии фуршетов… То есть человек пять, около этого. Дело в том, что двадцать шестого в Питере — присуждение премии «Пушкинский Дом». Хотелось бы поприсутствовать. Потянешь такое? — Трешнев подмигнул своему красавцу.

— Не могу ронять высокий титул твоего сына, папа. Сделаю. Только нужны паспортные данные всех, кто полетит…

— Разумеется, ведь это самолет. Не подведем! Ты ночевать у нас будешь?

— Хотелось бы.

— Я тебе все подготовлю. Утром будем и со списком, и с данными…

Глеб Андреевич отправился к своим, а Трешнев оживился:

— И на «Пушкинский Дом» слетаем, и «Кизиловый утес» по библиотекам Питера поищем… Готова?

— Готова, — ошарашенно проговорила Ксения.

— Досточтимые сударыни и судари! — разнесся звонкий девичий голос под сводами зала. — Слово предоставляется лауреату Соборной литературной премии Николаю Владимировичу Куприну!

— Какому Куприну? — вздернулся Трешнев. Оказывается, пока они вели свои разговоры, объявили лауреата. — Ну, образованцы! Представляешь, премию дали Курпину, а эта свиристелка — «Куприн»! Вот тебе еще одно свидетельство развала школьного литературного образования!

Между тем лауреат, писатель, которого, смутно помнила Ксения, относили к «деревенщикам», заговорил:

— Вы знаете, это счастье! С одной стороны, когда я соглашался быть выдвинутым на эту премию, не знал, какая впереди нервотрепка. Думал: ну, дадут — не дадут. Получу, если что, авансом, чтобы мне еще пожить и поработать во славу Божию и во славу нашей любимой, нашей единственной России. А тут такие испытания! Одного из семи надо выбрать!

Зал ответил понимающими аплодисментами, которые лауреат воспринял иначе.

— Хорошо, я коротко скажу. Была такая история: меня Господь посетил, а у меня дом сгорел на родине, в котором мне надо сделать музей православной культуры. И когда мне сказал Витя: «Вас выдвигают», — я согласился. Думаю, может, дадут копеечку. Это сторона материальная…

Огромный зал вновь радостно отозвался бурными аплодисментами, а Трешнев успел вставить:

— Хотя Николай Владимирович Литературного института не кончал, а был выпускником военно-политического училища, где, помнится, обучают риторике, косноязычен он, в несовпадение со своей прозой, как наш основатель, Алексей Максимович Горький. Тот обычно, когда его приглашали выступить, отказывался: «Я вам лучше напишу».

— Но есть сторона соборная, — продолжал Курпин, — величие подвига Кирилла и Мефодия, которые вырастили и русскую литературу, и русский ум. Вот английский язык. Где он появляется, там экономические расчеты, там политические интересы, там завоевание сырьевых баз…

— Ну, кажется, можно отходить от точки, — сказал Трешнев. — Николай Владимирович, предвкушающий фуршет в свою честь, очень своевременно напомнил мне об английском языке, контекстуально американского варианта. Ведь мы сейчас пойдем в резиденцию американского посла. Там сегодня дают концерт традиционного винтаж-кантри, разумеется с предфуршетом и фуршетом-грандиозо. Я приглашен, а билет на два лица.

— Вторым лицом там записана, как обычно, Инесса Владиславовна?

— Ну что ты такая недоброжелательная! У американцев даже отцов и матерей теперь отменили — родитель-ван, родитель-ту. А пригласительные подавно безличные. Даже моя фамилия не обозначена, вот, смотри!

Ксения посмотрела. Не врет. Не обозначена.

— Прошу вас, сударыня! Завоюем их воплощенные в фуршетные блюда сырьевые базы.

Но и от соборной точки отойти с Трешневым без дивертисментов не удалось.

При выходе из зала они нос к носу столкнулись с Камельковским. На этот раз хозяин туманного «Парнаса» неожиданно растерялся и попросту застыл перед ними.

— Здравствуйте, Донат Авессаломович! — Трешнев поклонился Камельковскому едва ли не в пояс. — Несказанно рад вас здесь видеть! По нынешней моде обратились в православие и пришли замаливать грехи? Дело благое, но тогда вам не сюда. Здесь пируют, а если молиться — с другого входа. Пойдемте, я покажу.

— Как вам не стыдно, Андрей! — возмущенно заговорил Камельковский свистящим шепотом, заглушая, однако, сбивчивую речь Курпина. — Вы же держите себя за православного фундаменталиста, я знаю, читал у вас в Фейсбуке, а глумитесь над старым, больным человеком. Да, я толерантен, я верю в общечеловеческие ценности…

— И, как понимаю, готовы расплатиться со своими работниками и авторами, не исключая и меня. — Трешнев перетаптывался перед грузным Камельковским, не позволяя ему проскользнуть в зал. — Или у вас иные планы, и вы хотите предложить дружбу издательскому отделу Патриархии?! Прекрасно! Я выступлю вашим рекомендателем…

Камельковский взвыл, развернулся и умчался в темноту коридоров.

— Неужели он так виноват, как вы об этом говорите?! — сердобольно спросила Ксения, когда они вышли на свет Божий и Трешнев повлек ее в сторону Гоголевского бульвара.

— Разумеется, нет! — оживился Трешнев. — Поскольку нам не ведомы все его делишки, вероятно, Камельковский облапошил гораздо больше людей, чем нам видится.

Ксения посмотрела на него. Говорит и смотрит своими зелеными глазами совершенно серьезно.

— Не вникай в это, Ксения, — продолжил академик-метр д'отель. — Спи спокойно и ограничься уроками на будущее. Издательский бизнес не самый чистенький, но Авессаломыч — просто-таки ископаемый бегемот…

— Здравствуйте, Ксения Витальевна и Андрей Филиппович, — это приветствие невидимого им человека прозвучало с немыслимой благостностью.

Они согласно обернулись.

Это был Андрей Вершунов собственной персоной. Рядом стоял мальчик лет четырех, в бейсболке.

— Здравствуйте, Андрей! — было очевидно, что Трешнев просто опешил. — Вы как здесь?

Академик-метр д’отель возвел очи на купола храма Христа Спасителя.

— Моя супруга, Евгения Евгеньевна, пошла по делам в Музей изобразительных искусств, а мы с сыном гуляем. А вы что здесь поделываете?

— Как что? Разумеется, молились о заблудших душах.

— Все шутите?

— Совсем нет. — Воспользовавшись тем, что мальчик, прискакивая на одной ножке, удалялся от них, Трешнев понизил голос: — Читал ваши рассуждения в защиту прав педерастов…

— Cексуальных меньшинств, — кротко проговорил Вершунов, опустив ресницы. — Меньшинства тоже должны иметь права.

— Согласен! — Нет, этот человек не мог говорить тихо. — Но мне думается, главное меньшинство на земле — дети. У них есть права? — Трешнев кивнул в сторону беззаботно прыгающего мальчика.

Вершунов развел руками, что Ксении было непонятно, а Трешнева только раззадорило.

— Сколько у вас детей?

— Трое, — каким-то блеющим голосом проговорил Вершунов. — Сын, дочь и вот Павел, младший.

— Почти уверен, ваши дети уже не знают, что много лет радуга была символом детства и знаком ордена Улыбки, которым награждали детских писателей. По всему миру. Да и вы с супругой вашей, люди молодые, наверное, этого не знаете. Для вас радуга — навязчивый символ педерастов…

— ЛГБТ-сообщества. И вообще-то в ней не семь цветов… — с терпеливостью учителя попытался изложить свое видение радуги Вершунов.

— То есть под видом настоящего спрятано фуфло! Такая же фальшивка, как ордена Сажи Умалатовой. — Трешнев заговорил торопливо: мальчик, подпрыгивая, стал возвращаться. — Вам-то лично нужно, чтобы ваши дети знали только такую радугу? Чтобы вместо нормального роста с поллюциями, с первой эрекцией, с неизъяснимым волнением при виде девочек…

— Андрей Филиппович, с нами дама! — воскликнул Вершунов.

— Дама?! Вы еще сохраняете в своем лексиконе это различие?! Не вы ли писали о том, что есть справедливость в том, что родители будут уравнены в правах и вместо «мама — папа» перенумерованы в «родитель-один, родитель-два»?

Мальчик подскакал к ним, и Трешнев улыбнулся.

— До свидания, милостивый государь. К сожалению, мы с Ксенией Витальевной торопимся. — Протянул ему руку. — Держи фанерку! — Мальчик бойко хлопнул своей ладонью по трешневской. — Желаем тебе счастливого детства!

— Спасибо, — серьезно сказал мальчик. — Я обязательно буду взрослым.

— Ну, конечно. Только не торопись! — улыбнулся Трешнев и, не обращая внимания на Вершунова, двинулся вперед, в сторону площади.

Ксения, не оглядываясь, поспешила за ним.

Но это было поистине время неожиданных встреч.

Когда они свернули на Сивцев Вражек и Ксения наконец решилась спросить Трешнева, как эти его взгляды примиряются с тем, что он идет в посольство страны, отстаивающей взгляды противоположные, Трешнев вдруг с балетной грацией скакнул в сторону. Там, близ магазина «Ароматный мир», в понуром размышлении стоял не кто иной, как профессор Полоскухин.

— Здравствуйте, Герман Гурьевич!

— Что? — безучастно отозвался тот.

— Я спрашиваю, почему вас не было на Соборной премии?

— Но, как вижу, и вас там тоже нет, — парировал Полоскухин. — Я не пошел по принципиальным соображениям. А вы почему не пошли?

— Мы были, но ушли после торжественной части. Теперь ходить на фуршеты становится опасным! — меланхолически проговорил Трешнев. — Горчаковский, Кущина… А на «Щедринке» в Музее Пушкина едва не погиб профессор Хурмилов.

— Пустяки! — хмыкнул Полоскухин. — Ванюшка просто надрался как зюзя и оступился на лестнице. Я его видел сегодня утром — у него все в порядке. Он-то как раз собирался пойти на Соборную, даже раздобыл себе особый пригласительный на их фуршет…

— Что вы говорите?! Какой особый пригласительный?

— Будто вы не знаете! — Полоскухин с иронической недоверчивостью посмотрел на Трешнева. — У «соборщиков» просто так на фуршет не пройти. Узкие врата. Я всегда доказывал преимущество экуменизма перед соборностью!

Но у Трешнева, судя по его нетерпеливому перетаптыванию на месте, не было расчета вступать в богословско-гастрономическую дискуссию.

— Зато на Соборной мы краем уха слышали разговор, что «Радужная стерлядь» написана вовсе не Горчаковским, а каким-то турком и просто переведена какими-то литературными неграми на русский язык.

Полоскухин промолчал не более десяти секунд, после чего, как-то прихрюкнув, воскликнул:

— Тоже мне новость! Да об этом уже неделю вся Москва говорит. Не удивлюсь, если и другие сочинения покойного имеют мутное происхождение.

— Но народ-то читает! — возразила Ксения. — А теперь и кино собираются ставить…

— Ну, мало ли… — воскликнул Полоскухин. — Эпоха постмодернизма. Смерть автора. Смерть литературы… Можно справлять тризну. Хотя цены на спиртное вновь подскочили.

И он шагнул к дверям «Ароматного мира».