Трешнев между тем, перецеловавшись с половиной зала (он сам называл это синдромом Ростроповича), вернулся наконец к Ксении и теперь оглядывал разоренные столы, окружавшие их.

— Они на месте — и в кондиции. Можно начинать работать!

— О чем ты, Андрей?

— О том, что слышала еще до прихода сюда. Закуска на исходе, водка кончилась. Даже безалкоголя не осталось. Хорошо поработали коллеги! Пойдем-ка, пока наши академики не утащились искать водочку в ближайших барах по ломовым ценам «золотой мили». Сейчас самое время!

Он направился к одному из столиков под сенью боковых колонн, где в определенном оцепенении сидели уже известные Ксении трижды академик Лев Стахнов и поэт Аркадий Клюшников.

Но тут им наперерез вылетел нонконформист Игорь, раскачивавшийся, как яблоня в бурю. Руки его были по-прежнему в карманах, и весь он был покрыт крупными каплями воды — лицо, очки, блестящая кожаная куртка.

— Не пришла еще? — уткнулся в Трешнева. — Звони ей, спроси, почему она не идет! Скажи, что я ее очень жду.

— Сейчас, Игорь, позвоню. — Трешнев расторопно полез за своим мобильником, одновременно отряхиваясь от капель, перенесенных на него странным влюбленным. — Ты что, в слезах?!

— Можно сказать и так. Вышел на улицу — думал встретить там Инессу на подходе. И попал под ливень.

— Ну, сушись пока. — Трешнев отвел телефон от уха. — Нет. Не отвечает. Молчит наша Инесса.

Игорь исчез, как не было, а они продолжили движение к Стахнову и Клюшникову.

— Ну что, Андрюша? — безысходно произнес трижды академик. — Как не жить в печали? Учредители будто никогда не читали афористических слов Михаила Евграфыча как раз в «Губернских очерках», что водка, наряду со сном, есть истинный друг человечества. Спальные места на фуршетах пока не предусмотрены, а притом даже вина уже нет! Без вина виноватые.

— Ты заметил, Андрей, что здесь всегда так? — подхватил седой красавец Аркадий. — Помнишь, как во время «белкинского» фуршета на Масленицу вначале подали блины, а потом, часа через полтора, красную икру?

— Садизм! — сокрушенно свесил голову на грудь Стахнов. — А фуршет Юрьмихалыча? Издевательство над товарищами по горячему цеху! Соорудить стол только для своих и даже не для всех своих! Такого и члены ленинского Политбюро себе не позволяли, не говоря о самом Владимире Ильиче! Ладно, нас с Аркадием не позвал, но не пригласить Лешу Бутырко, своего верного Личарду, не позвать его красавицу жену Катю! Какое-то заколдованное место…

— Надо бы сказать Жене, чтобы попросил соседей освятить атриум еще раз, как месте злачне, месте светле… — раздумчиво проговорил Аркадий.

— Ты еще скажи: покойне!.. — возразил Стахнов. — Просто забурел Юрьмихалыч, заболел литературным вождизмом и поэтическим мессианством, вот и стал разрушать принцип демократического централизма… Забыл горькую чашу диссидентства, отринул память о черством хлебе эмиграции… А ведь еще совсем недавно по-братски делили единственный кебаб в шашлычной у Никитских ворот… Эх, пойдем, Аркаша, пока бары еще не закрылись…

— Спокуха, ребята! — Трешнев обернулся к Ксении. — У нас с собой было! Ну, что, Ксения Витальевна, пожертвуешь коллегам свою киевскую злодейку с наклейкой?

Ну, стратег!

— Уже бегу! — с некоторой иронией отозвалась Ксения и устремилась — что делать! — в гардероб.

Едва спустившись вниз, Ксения почувствовала, что запах украинской колбасы растекся по всему нижнему этажу. Такой, что находящиеся здесь по своим нуждам несколько участников церемонии невольно оглядывались в поисках источника чревораздирающего благовония. Даром что только с фуршета.

Невинно глядя на пожилую служительницу, Ксения протянула ей номерок, получив взамен сумку с Сашкиной передачей.

И — назад, к жаждущим!

— И колбасу принесла, — без энтузиазма произнес Трешнев, когда Ксения стала выкладывать перед академиками мужнины дары. — А как же отец?!

— Я говорила: он на диете. Обследуется! — Ксении очень хотелось показать всем им, что совсем не ради сакраментального обжорства ходит она по этим фуршетам. Пожалуйста! Ничего не жалко! Вот вам оба кольца найкращей украинской колбасы, еще вчера лежавшей на прилавке самого дорогого в Киеве, а может, и во всей Украине рынка, и лоснящаяся кровянка, вправленная в тугой чулок коричнево-бордовых жил заботливыми руками дородной украинской селянки.

Затем появилась на свет предусмотренная бутылка водки.

Благо стопок было в достатке. Разлили на четверых. Чокнулись.

— Признаюсь, ребята, рад, что здесь вас увидел, — заговорил Трешнев. — В последнее время вы редкие птицы на наших собраниях.

— Да уж, пашем как пчелки, не просыхая. — Стахнов сделал знак Трешневу, чтобы тот вновь наполнил стопки. — Начальство подгоняет.

— А что за спешка? — Трешнев будто только что вспомнил, что эти жалобы Стахнова уже звучали на псевдофуршете «Фурора». — Ведь вроде горчаковский сборник вы сдали…

— Сборник-то сдали. Но это же проект. Горчаковского нет, однако наследие его… Ну, ты понимаешь…

Трешнев, как видно, понимал, ибо промолчал.

Зато Ксения мало что понимала.

— Вы входите в комиссию по творческому наследию Игоря Горчаковского? — осторожно спросила она.

Стахнов трезвым взглядом уставился на нее.

— Хорошо сказала! — наконец воскликнул он, посмотрев на Клюшникова. — Согласен, Аркадий, считать себя этим самым…

— Кем нас только не считали… — Клюшников отрезал от кольца колбасы аккуратные, в меру толстенькие кружки, но не съедал их — любовался.

— Мы — редакторы, — произнес Стахнов с такой же заученной убежденностью, с какой детсадовцы заявляют пришедшим проверяющим: «Мы всегда наедаемся!»

— Но работы хватает… — произнеся эту неопределенно-утвердительную фразу, Трешнев не забыл наполнить стопки литературных афроамериканцев. Сам он оставлял свою почти нетронутой.

— Сейчас причесываем «Варакушку» и «Знак Митридата». — Стахнов отозвался на лукавое амфитрионство Трешнева. — То есть «Варакушку» уже причесали. Сделали из занудливой истории о бездетной писательнице-графоманке эротический триллер. В июне выйдет.

— А из «Митридата»? — наигрывая интерес, спросил Трешнев.

— Естественно, исторический детектив.

— А что значит: «причесываете»? — с осторожной доброжелательностью спросила Ксения. — Это рерайт?

— Какой еще рерайт? — Трешнев вдруг грозно посмотрел на Ксению: попридержи язык! — При чем здесь рерайт?

Но вдруг и без того добродушное лицо Стахнова озарила улыбка.

— Подожди, Андрюша! Твоя прекрасная, хлебосольная Ксения хочет эвфемизмами прикрыть то, что мы делаем. А по совести это называется глубокая редактура. Или — совсем попросту — переписываем его текст, нередко дописываем… Сейчас делаем нечто вроде новых авторских редакций первых его романов…

— Как «Вор» Леонида Леонова? — все же кое-что из университетского курса литературы Ксения помнила.

— Нет! Леонов «Вора» ухудшил по старости лет, а мы улучшаем.

— Скорее у нас получится что-то типа «Хазарского романа» Павича… — скромно заметил Клюшников.

— И что дальше? — не отставала Ксения.

— Как что дальше? Улицкая — хорошо, Рубина — прекрасно, Евгений Попов — замечательно, а все же надо новых раскручивать в этом сегменте. Подошел Горчаковский. Начал шумно, получил первые премии, привлек читателей…

— И нашу Татьяну Гавриловну увлек…

— Старик, не будем! — поднял Стахнов ладонь. — Сейчас не об этом. Хотя, конечно, при раскрутке дисциплина должна быть железной… Естественно, что в этом году «Норрку» должен был получить роман Горчаковского. Но другой, не «Стерлядь». Однако Игорек запутался во всех своих обстоятельствах и не выдал «на-гора» даже полуфабрикат…

Вдруг Стахнов, посмотрев на свою опорожненную стопку, спохватился:

— Все, Андрюша! Извини, но мы с Аркадием не можем пустить твою прекрасную украиночку в нашу российскую творческую кухню.

— Спокойно, Лева. Чужие здесь не ходят. Ксения — свой человек. А деликатесы — от ее киевского супруга…

Стопки вновь заиграли золотистой горилкой.

— Старик, ты всегда появляешься с красивыми бабами, извините, Ксения, но неужели никто из них не продемонстрировал тебе, что женщины — коварны?

— А чего мне Ксения будет демонстрировать, если она тоже работала по проекту «Прощение Славянского»…

— И вы?! — Стахнов протянул ей руку, а когда она подала свою, перецеловал пальцы. — Старички, у меня сложилось впечатление, что по этому проекту работала половина литературной Москвы.

— А что ты хочешь? — удивился Клюшников. — Сто тридцать романов. Или сто сорок…

— И как ваш роман назывался? — Теперь бдительность Стахнова подогрело выпитое. — Идеально нарезал, — это трижды академик сказал Клюшникову, закусив кружком украинской.

Но и Ксения уже кое-чему выучилась в этом мире литературных пройдох.

— Вы кровянку попробуйте… Я им написала два романа… — Трешнев с восхищением посмотрел на нее. — «Вторая смена старого жулика» и «Обмани меня нежно», однако названия почему-то не понравились Камельковскому, и он их заменил. А в каком окончательном виде они вышли — мне было по барабану. Деньги получила — и до следующих встреч!

— Вряд ли они будут. — Стахнов повертел в руке пустую стопку. — Камельковский — банкрот!

— Ну и прекрасно! — воскликнул Трешнев. — Сколько можно суррогаты гнать!

— Он закончил — мы продолжаем. Наливай! — скомандовал Стахнов.

— Ну, у вас более сложные задачи…

— Какие там задачи! Московские вариации римской весны миссис Стоун… — Трешнев и Ксения переглянулись, но переспрашивать ничего не стали. — Ладно бы только это… Но не будем грузить вас бестеровскими проблемами. Очень надеюсь, что Горчаковский не входит в круг вашего чтения.

— Извини, Лева, но мы все читаем, — важно сказал Трешнев и наконец выпил свою стопку. Закусил кровянкой, которую ловко, несмотря на жару, начал разделывать Клюшников. — Литераторы должны читать все, ничем не брезговать, попирать запреты. Представь: что будет, если врач, ну, например, венеролог, заявит, — извини и меня, Ксения, ты тоже филолог, — заявит: лечу только триппер, а сифилис — не буду.

— Бог миловал, — пробормотал Стахнов.

— Конечно, удовольствия особого не испытываешь, но… Всюду можно найти интересное. Например, в «Радужной стерляди» Ксения заметила…

Трешневский заход на цель неожиданно был прерван.

К ним подошли Карина и Адриан, многодетная пара академиков семейного стола Академии фуршетов, которых Ксении показали еще на «Норрке».

— Добрый вечер, сударыня и судари! — Адриан склонил перед ними седую гриву. — Прошу прощения, но мы с Кариной уже несколько минут не можем прийти в себя от обонятельных галлюцинаций. Когда она сказала мне, что слышит аромат украинской колбасы с Полтавщины, я посмеялся, но через несколько мгновений и сам его почувствовал. Не знаю, правда, с Полтавщины ли…

— С Полтавщины! — твердо сказала Карина. — Глобино или Миргород.

— Нельзя спорить, — с почтением произнес Адриан. — Карина — специалист. И хотя мой родной Днепропетровск ближе к Миргороду, чем ее родная Одесса, знаю: в колбасах она никогда не ошибается. Впрочем, как и в литературе.

— Но запах кровянки учуял именно Адриан! — воскликнула Карина. — Неужели это подали на фуршете?

— Сейчас! — скривил губы Стахнов. — Это все она, Ксения, волшебница. Одарила не только питием.

— Пожалуйста, — пригласила Ксения, — отведайте привет с родины.

— Мы почти что из научных целей, — смутилась Карина. — Не голодны, что и говорить.

Она оглянулась на опустошенные фуршетные столы.

— А мы что, голодны?! — удивился Стахнов. — Просто собралась хорошая компания. Адриан, будешь? — Он впервые взялся за бутыль горилки. Хорошо, что литровая.

— Полстопки.

— А мне три четверти, — сказала Карина.

Выпили за кухни разных народов.

Супруги дегустационно закусили, наперебой дав превосходные характеристики как украинской домашней, так и кровянке.

— Ксения, ты что-то хотела сказать про «Радужную стерлядь», — вдруг напомнил Трешнев.

«Ну, если хочешь, чтоб я сказала, и не смотришь на меня испепеляюще, я скажу, хотя Стахнов совсем не аппетитно переглянулся с Клюшниковым».

Ксения, сославшись и на Инессу, рассказала и про разнородность частей премированного романа, и о том, что крымские главы написаны намного лучше всех остальных.

Адриан вдруг засмеялся:

— Всегда у нас так! Начали с прекрасных колбас, но обязательно сворачиваем на литературу. — Он внимательно посмотрел на Стахнова и Клюшникова. — Уже неделю хочу спросить, просто не догадывался кого. Не Сухорядову же! Теперь аромат колбасы вывел туда, куда надо. Вы-то, парни, знаете, что в этот последний горчаковский роман вмонтированы куски чужого текста?..

Изумление как трижды академика, так и академика-поэта было неподдельным.

— Какого текста, Адриан?! — спросил Клюшников.

— Ты хочешь сказать, что он еще и плагиатор?! — спросил Стахнов.

Они проговорили это одновременно.

— Почему «еще»? — спросила Карина.

— Я хочу сказать — и говорю следующее: читая роман «Радужная стерлядь», обнаружил в нем большие фрагменты текста, очень похожего на тот, что читал несколько лет назад в одном турецком романе… точнее, в переводе одного турецкого романа.

— В оригинале он называется «Kiził Kaya», — вставила слово Карина. — Перевели как «Красная скала», но Адриан посмотрел текст и предложил переводчице сделать «Кизиловую скалу»….

— Ты и турецкий знаешь! — восхитился Трешнев, пристально глядя при этом на Карину.

— Условно говоря… — замялся многодетный отец.

— Знает! — заверила Карина. — Но пока не нашел ему применения. Так вот, Адриан предложил «Кизиловую скалу», для свежести, потом вчитался и уточнил: «Кизиловый утес». Впрочем, дело не пошло. Да и трудно ему было пойти. У этой переводчицы муженек, я вам скажу, неприятнейшая личность. Хотя мне говорили, что в молодости он подавал грандиозные литературные надежды.

— Среди наших трудно найти такого, кто подобных надежд не подавал, — пробурчал Трешнев.

— Однако мы немного замечтались. — Угрюмый академик Стахнов показал глазами на бутыль, и Трешнев расторопно наполнил стопки, причем Адриану и Карине в соответствии с заказанными ранее объемами.

— Ну, за раскрытие тайны романа «Радужный утес, или Кизиловая стерлядь»! — воскликнул Трешнев.

— Не знаем мы этих тайн! — согласно проговорили Стахнов и Клюшников, с отчаянностью вливая в себя очередные глотки горилки.

— Да и нет их, — благодушно сказал Адриан. — То есть отчасти, конечно, есть. Надо разобраться, как куски этого «Кизилового утеса» попали в «Радужную стерлядь». А сам по себе перевод сделала жена этого Валентина… Как его фамилия, Карина? — отнесся полиглот к жене.

— Знаю я его фамилию… — проворчала Карина. — Задорожнев.

— Правильно, Задорожнев! — вдруг воскликнул Трешнев. — А жена его Махаббат. Из азербайджанок. По-русски, конечно, Маша. Как у них водится, знает несколько языков… А зачем он к вам пришел, Адриан?

— Как зачем? — удивилась Карина. — Мы тогда вслед за старшими детьми окончательно перебрались в Москву, Адриан искал деньги под какой-то международный литературный проект, собирал переводчиков. Москва — это ведь не наша тайга, а маленькая деревня. Ну, вот и вышел на нас Задорожнев, как медведь из тайги вышел.

— Паршивый довольно медведь оказался, — скривился Адриан. — Морочил мне голову про всяческие свои связи в финансовых и административных кругах… намекал на особое влияние своего папаши.

— Ну, про папашу Валя всегда героические былины рассказывает, — не удержался Трешнев. — Похвальное сынолюбие. Другое дело, что этот котелок с похлебкой нарисован на потрепанной холстине.

— Вот-вот, — кивнул Адриан. — Он во что бы то ни стало хотел этот «Кизиловый утес» издать, приводил мне каких-то усачей то ли из Гянджи, то ли из Ленкорани. Но потом, как слышал, влип с ними в какую-то историю с перепродажей поддельных документов — и канул. И слава богу! Но, понятно, этот роман я прекрасно запомнил — и вспомнил о нем, когда стал читать «Стерлядь»…

— Ну, ребята… — при этом Стахнов смотрел на Клюшникова. — Наливай, Андрюша.

— Но все же, Адриан, — Трешнев говорил это, разливая по стопкам, — в турецком романе, как понимаю, Турция, у Горчаковского — Крым. Почему ты решил, что именно перевод задорожневской жены перекочевал в «Стерлядь»?

— Ребята, у Адриана фотографическая память! — воскликнула Карина. — Он запоминает тексты целыми страницами…

— Карина немного преувеличивает, — скромно проговорил Адриан. — Но такое предположение у меня возникло очень быстро. Естественно, читанный мною перевод сейчас раздобыть трудно — поэтому я пошел искать «Кизил Каю» в Ленинку… ну, вы понимаете, в бывшую Ленинку…

— А потом в Иностранку… — Карина любовно смотрела на кровянку, но, как заметила Ксения, пока что ее не пробовала.

— И нигде не нашел! — с изумленной радостью проговорил Адриан. — Роман до сих пор на русском не издавался, я искал оригинал, но ни там, ни там его нет. Числится, а на месте нет! Кому понадобился?!

— Андрюша! — раздался позади них уже знакомый Ксении скрипучий голос нонконформиста-классика. — Значит, Инесса не то что не пришла — даже не позвонила?!

Игорь, руки в карманах куртки, раскачивался с равномерностью метронома.

Трешнев встал ему навстречу и сожалеюще пожал плечами.

— Скажи, — маститый нонконформист, останавливая свое раскачивание, шагнул вплотную к академику-метр д’отелю и прижался к нему, — Инесса… она хоть красивая?

Как видно, у Трешнева отказал речевой аппарат. Он посмотрел на Ксению, как дошкольник, которого без вины, профилактически поставили в угол.

— У нас все красивые! — возмущенно воскликнула Ксения, не забывшая пренебрежительного взгляда, которым удостоил ее нонконформист.

Трешнев обрадованно кивнул. Вдруг его взгляд полыхнул шаровой молнией.

К ним подходил президент Академии фуршетов.

Его увидел и мятущийся влюбленный.

— Леша! Ты один, без Инессы?

Ласов недоуменно посмотрел на всю компанию:

— Про Инессу тебе надо бы спросить Андрея!

— Он ничего не знает! — наконец Ксения увидела руку, которой были написаны шедевры нонконформизма, обещанные ей для прочтения. Ладонь мастера оказалась большой, крепкой, можно сказать, мускулистой. Игорь погладил свою все еще влажную лысину этой трудовой ладонью, поправил очки и, мигом войдя в свое раскачивающееся состояние, двинул в сторону заметно поредевшего сонмища фуршетчиков.

— Вот и опоздал, — вздохнул президент, издали оценивший состояние столов. — Все уже съели.

— Неужели ты до сих пор самозабвенно сидел в библиотеке? — поддел приятеля Трешнев. — Логичнее предположить, что ты к нам с другого фуршета.

— С другого, но, увы… Прибалты оказались по-европейски жадны: после двухчасовой презентации никому не нужных журналов предложили такой стол, что приглашенные едва не умерли от недоедания. Я этим хлебосолам устрою!.. Осознают, евросоюзники, что количество и качество рецензий напрямую зависит от количества и качества выставленных на стол вин, деликатесов и десерта. А пока слово «фуршет» они понимают буквально: еды должно быть ровно на одну вилку…

— Присаживайтесь, Алексей Максимилианович. — Ксения уже освоилась с положением хозяйки стола. — У вас еще есть возможность покуштуваты настоящих полтавско- («глобинско-», — тихо поправила Карина) глобинско-киевских колбас… Да и еще кое-что есть.

Ксения извлекла со дна мужниной сумки было затаившийся там нежно-розовый подчеревок в палец толщиной, что вызвало общее оживление, а Клюшников вновь взялся за свой нож, превращавшийся в его руке из обычного фуршетного в артистический стилет.

Президент с обычной для него динамичной несуетностью приступил к дегустации под короткое изложение Трешневым адриановского открытия.

— Но вы, ребята, того… — вновь спохватился Стахнов. — Эти свои толмаческие разыскания особо не обсуждайте. Все это догадки и тому подобное. А человека все-таки убили. Защититься не сможет.

— Могила! Братско-сестринская могила, — пообещал Трешнев, вновь наполняя стопки. Несмотря на его виртуозное владение искусством разливания, и эта бутыль кончалась. В стопку Ксении скользнул порядком поблекший перчик. — Но роман «Кизил Кая» мы все равно разыщем. Люблю интертекстуальность.

— Между прочим, — заметил Ласов, — по-турецки Красная площадь — Кизил майдан.

— А мы обретем «Кизиловый утес»! В Москве еще немало хороших библиотек. — Ксения, сидевшая рядом с громогласным Трешневым, увидела, что Адриан и Карина смотрят им за спины. Одновременно с Трешневым они оглянулись.

Там стояла невзрачно одетая женщина-девушка неопределенного возраста — от тридцати до пятидесяти, обвешанная фото- и видеоаппаратурой.

Лицо Трешнева потемнело.

— Извините, пожалуйста, — обволакивающе ватным голосом почти что запела эта возникшая как из мраморного подполья особа. — Я вижу, здесь так много литературных знаменитостей… Позвольте мне вас сфотографировать. Дело в том, что я…

— Не позволяем! — грубо прервал ее Трешнев, вскакивая со стула и словно стараясь прикрыть своим телом всю их изумленную компанию. — Может, товарищ репортер, этому не учат на вашем журфаке, но вообще-то…

— Вообще-то я окончила биофак, — хваткая улыбочка была у этой особы.

— Тем более. По основательному замечанию великого ученого и лауреата Нобелевской премии Ильи Ильича Мечникова, прием пищи относится к одной из самых интимных форм общения человека с окружающей средой. Прием алкоголя — тем более. Все съемки — до начала фуршета! Вы опоздали. В следующий раз будьте расторопнее. Если у вас получится. Всего доброго!

Трешнев вновь уселся на свой стул как ни в чем не бывало и потянулся к почти опорожненной бутылке.

Ксения подумала, что она-то после такой грубой отповеди обязательно бы сделала пару кадров, хотя бы трешневской лысины, и посмотрела бы, что будет.

Но особа повернулась и пошла восвояси.

— Незнакомое лицо, — с удивлением сказал президент. — Впервые вижу. Может, из новых халявщиков?

— Из новых дилетантов! — желчно бросил Трешнев и пояснил: — Сестра Вершунова. Андрюша вылизал ей денежную должность бильд-редактора в очередном гламурном проекте. — Стахнов и Карина понимающе покивали. — Дело она, понятно, провалит, но спонсоры расчухают ее полную непригодность не сразу. А потом братец еще что-нибудь придумает. Он всех своих родственников пристраивает, едва они с горшка слезут.

— Ну и пусть бы фотографировала, — примирительно сказал Адриан. — Может, чему-то научилась бы…

— Нет, этот либерализм без меня! В конце концов, у каждого есть право на личный интим. Я охранял и буду охранять гастрономический покой моих коллег и тем более друзей. А кто хочет — вон колонны, может отойти и устраивать там фотосессии. Ты, Ксения, хочешь?

— Фотосессию не хочу.

— Ну и закончили! Просто вы, Адриан, в курортных таежных условиях несколько расслабились, а здесь волки по улицам хозяйски расхаживают в поисках поживы… Предлагаю выпить за профессионализм!

Да, финал этого и без того напряженного вечера оказался совсем неуклюжим. Хотя Трешнев выглядел довольным.

Перед уходом все, естественно, отправились вниз, в известные пределы.

Спускаясь, академик-метр д’отель стал договариваться с Адрианом на просмотр «Кизилового утеса» и сличения его со «Стерлядью», когда он раздобудет экземпляр.

— Сам хочу! — оживился Адриан и продиктовал номер своего телефона.

Вдруг от лестницы раздался страшный грохот. Обернувшись, увидели ничком лежавшее тело.

«Опять?! — пронеслось в голове у Ксении. — Да что же это такое!»

Трешнев и Клюшников, а следом Адриан с Кариной бросились к упавшему, но тот вдруг начал подниматься, хватаясь за поручни.

— Кто это? — сострадая, спросила Ксения.

— Понятно кто, — сказал президент. — Правда, поначалу в этом полумраке я подумал, что так свалился вусмерть упившийся профессор Полоскухин. Нет. Это профессор Хурмилов Иван Сергеевич — но в том же устойчивом неравновесии.

— Ну и шуточки у вас! — сказала Ксения. — Массовое падение пьяных профессоров.

— Увы, никаких шуток! — строго сказал академик Стахнов. — И тот и другой профессора на самом деле, только один педуниверситетский, а другой — просто университетский. И оба в выпивке не знают своей меры, а потому склонны к переживанию травматического опыта.