К сожалению, российские пропагандисты способности рынка к саморегуляции об этих бесспорных фактах предпочитают не вспоминать.

Еще один бесспорный факт, тоже безнадежно забытый. Вполне экономически суверенный индивид возможен только в рамках экономик золотостандартного типа, в которых ни правительство, ни Центробанк не в состоянии регулировать стоимость денег и в которых инфляция, уничтожающая сбережения, в принципе не может быть сколько-нибудь значительной.

При всех своих достоинствах экономики золотовалютного типа имели и определенные дефекты. Прежде всего это ограничения на размеры денежной массы, связанные с ограничениями на количество наличных благородных металлов (золота и серебра) и c высокой чувствительностью к уровню конъюнктурных рисков. При высоком уровне конъюнктурных рисков (например, в связи с войной) автоматически проявлялась тенденция к выпадению золота из обращения, и свободный размен бумажных денег на золото оказывался невозможен. К аналогичным следствиям вела любая более или менее крупная эмиссия. Базирующаяся на системе золотого стандарта денежная система оказалась не в состоянии обеспечивать ни потребности военных экономик (что сразу же выявилось в начале Первой мировой войны), ни потребности экономик с высоким уровнем накопления, к каковым относятся все “экономики развития”. Кроме того, как выяснилось уже после Первой мировой войны, сохранение системы размена бумажных денег при определенном (выше критического) уровне затрат на обслуживание международных долгов (частных и государственных) становится невозможным.

Именно в силу этих причин Первая мировая война в известном смысле “убила” систему денежного обращения, основанную на принципе золотого стандарта. Попытки вновь вернуться к системе золотого стандарта в первоначальном или модифицированном варианте, предпринятые после окончания Первой мировой войны, оказались безуспешными.

В 30-е годы экономика основных развитых стран трансформировалась в экономику регулируемых денег и частично управляемого спроса и стала больше походить на экономику периода Первой мировой войны, чем на экономику ей предшествовавшего периода.

В конце Второй мировой войны сообщество стран с развитыми рыночными экономиками оказалось перед перспективой “соревнования” с советской динамичной экономикой административного типа, а затем и с динамичными экономиками других социалистических стран.

В этой ситуации, с учетом опыта 30-х годов и отчасти предшествующего периода, на вооружение была взята модель рыночного хозяйства, базирующаяся на следующих принципах:

1) доведение доли фонда накопления в ВВП до уровня, позволяющего соревноваться с административно-управляемыми экономиками с высокой нормой накопления;

2) допустимость компенсации различных дефектов рыночного механизма с помощью регулировочных воздействий на экономику средствами кредитно-денежной и бюджетной политики, а также путем регулирования тарифов и другими средствами;

3) допустимость в связи с этим прямого присутствия государства в различных секторах экономики, и в первую очередь в тех, которые непривлекательны при данных условиях для частного капитала, причем был принят тот принцип, что размеры этого присутствия должны определяться конкретными условиями;

4) увеличение масштабов регулируемого перераспределения ВВП, включая таковое по бюджетным каналам;

5) снижение социальных рисков за счет развития системы социальных выплат;

6) возможность адаптации экономической политики к данным конкретным условиям (допустимость широкого спектра ее вариаций) и высокий уровень суверенности отдельных экономических модулей.

Была перестроена и денежная система. В соответствии с соглашениями, заключенными в Бреттон-Вудсе в конце Второй мировой войны, связь денег с золотом была ослаблена (право обмена валюты на золото было сохранено только за центральными банками). На практике была допущена система множественных валютных курсов и развитая система контроля за перемещением валюты, которая лишь очень постепенно вытеснялась системой унифицированного валютного курса.

2. От “бреттон-вудской” модели к неолиберальной

Формирование модели, обладающей перечисленными чертами (смешанная регулируемая рыночная экономика с регулируемой же валютной сферой), началось с середины 30-х годов в США в рамках политики “нового курса” президента Ф.Д. Рузвельта. Однако эта модель может быть с некоторой натяжкой определена как “бреттон-вудская” модель рыночного хозяйства (или как “бреттон-вудская экономика”), поскольку основа для ее всемирного распространения (тиражирования во всех европейских и во многих азиатских странах) была заложена определившими основные параметры мировой денежной системы соглашениями, заключенными в Бреттон-Вудсе в 1944 году.

“Свободный мир” выиграл экономическое соревнование с СССР именно благодаря “бреттон-вудской” модели рыночного хозяйства, делающей возможным ускорение темпов развития экономики. После развала СССР в этих странах проявилась тенденция отказа от “бреттон-вудской модели” в пользу неолиберальной.

“Свободный мир”, как не без оснований было принято именовать в 50–70-е годы сообщество стран с рыночными экономиками, выиграл экономическое соревнование с СССР именно по той причине, что он в послевоенный период вооружился “бреттон-вудской” моделью рыночного хозяйства, делающей возможным развитие экономики высокими темпами.

После того как стало ясно, что сообществу развитых стран не надо больше соревноваться с СССР, в них проявилась тенденция отказа от “бреттон-вудской” модели рыночного хозяйства и перехода к модели рыночного хозяйства, известной ныне как неолиберальная, характеризующейся следующими основными особенностями:

1) дерегулирование экономики (“либерализация”);

2) приватизация;

3) увеличение экономического значения финансовых рынков;

4) полная отвязка денег от золота и благородных металлов вообще.

Практически такая отвязка была осуществлена еще в 70-е годы в связи с отказом США от принципа обмена доллара на золото в том виде, в каком это предусматривалось бреттон-вудскими соглашениями. Но окончательно принцип деметаллизации национальных денег был принят только в 1978 г. на конференции в Ямайке.

Переход к системе формирования курса национальных денежных единиц на основе их рыночной стоимости и регулировочных воздействий центробанков имел следствием разделение валют на две основные группы:

а) валюты развитых стран и вообще стран с сильными экономиками, для которых характерна небольшая величина разрыва (“ножниц”) между паритетом покупательной способности (ППС), или покупательной силой национальной денежной единицы, и номинальным курсом;

б) валюты стран со слабыми экономиками (в том числе все развивающиеся страны и почти все новые рыночные страны), для которых характерны большие “ножницы” между ППС и курсом, при заниженности курса.

Основные источники этих “ножниц” – дефицит конкурентоспособности и повышенная инфляционность слабых рыночных экономик. В среднем эти “ножницы” трехкратные. Это имеет два важных следствия. Первое: в ситуации заниженности курса валют стран со слабыми экономиками автоматически мультиплицируется финансовая сила любых инвесторов из развитых стран в указанные страны. Если, например, собственник из страны с сильной валютой скупает землю или жилые дома или даже заводы в стране со слабой валютой, то эти покупки в основном финансируются, как ни парадоксально, экономикой той страны, в которой производятся эти закупки. Страна со слабой валютой (например, Россия) таким путем финансирует свою собственную скупку. Второе следствие: при заниженности курса любой экспорт из страны с заниженным курсом валюты в известной степени дотируется этой самой экономикой. Соответственно совокупность стран с заниженными валютными курсами предоставляет своего рода дотацию странам с сильными валютами, покупающим их валюту. Вот такая хитрая механика. Приняв правила игры в соответствии с неолиберальной экономической моделью, страна со слабой экономикой автоматически начинает переливать свои ресурсы в страны с сильной экономикой.

Приняв правила игры в соответствии с неолиберальной экономической моделью, мы автоматически начинаем переливать свои ресурсы в страны с сильной экономикой. Раньше это называлось колониальной системой, теперь – глобализацией.

Работает принцип: ваш организм малокровный, значит, вы должны отдать часть вашей крови тому, у кого ее много. Раньше это называлось эксплуатацией (= колониальной системой), теперь – глобализацией.

Процесс трансформации рыночного хозяйства, выстроенного по “бреттон-вудской” экономической модели, в рыночное хозяйство, выстроенное в соответствии с принципами неолиберальной экономической политики, начался в развитых странах в 70-е годы и завершился в 80-е годы. В 80-е же годы в этот процесс была втянута большая часть латиноамериканских стран. Однако развивающиеся страны Азии в большинстве сохранили и в конце 80-х годов, и в 90-е годы формат модели “экономики развития” (регулируемое смешанное рыночное хозяйство), принятой еще в 50–60-е годы.

В большинстве случаев переход развивающихся стран от бреттон-вудской экономической модели к экономической модели неолиберального типа осуществлялся под прямым давлением развитых стран.

Результатом трансформации бывших социалистических экономик в экономики рыночного типа, казалось бы, должны были стать экономики “бреттон-вудского типа”, то есть регулируемые смешанные рыночные экономики, явно более приспособленные к функционированию в условиях стран, утративших предпринимательские сообщества и сталкивающихся с разнообразными рисками и сложными структурными проблемами. Однако под давлением Запада во всех этих странах, включая Россию, рыночное хозяйство было воссоздано в формате неолиберальной экономики.

Появление рыночных экономик бреттон-вудского типа было реакцией на возникновение повелительной потребности в динамизации рыночной экономики в целом и динамизации также большинства экономик развитых стран. Появление экономик неолиберального типа, наоборот, явилось результатом возникновения ситуации (в связи с застоем в соцстранах и перспективой внутриполитического кризиса в СССР), которая позволяла развитым странам снизить темпы роста. То есть неолиберальная экономическая модель изначально, по условиям своего возникновения, не была ориентирована на решение задачи поддержания высоких темпов роста. Она решала другие задачи – максимального ускорения процессов перераспределения и концентрации активов экономики. Государство убиралось из экономики, поскольку наличие государственных производственных комплексов и активной государственной политики препятствовало процессам перераспределения активов с их последующей концентрацией в руках ТНК. По этой же причине ломаются таможенные барьеры. Степень либерализации скачком повышалась до максимума, поскольку тем самым увеличивались темпы процесса концентрации капитала. Максимальное развитие финансовых рынков способствовало этой же цели.

Неолиберальная экономическая модель изначально, по условиям своего возникновения не была ориентирована на решение задачи поддержания высоких темпов роста. Она решала другие задачи – максимального ускорения процессов перераспределения и концентрации активов экономики.

3. Экономика застоя

Распространено представление, что неолиберальная экономика – жестокая штука, что она антисоциальна, но это экономика роста. Отнюдь нет. Это в лучшем случае экономика застоя или почти застоя, а в худшем случае – экономика перманентных экономических катастроф. В зрелом состоянии это всегда экономика кризиса.

Процесс трансформации экономик бреттон-вудского типа в экономики неолиберального типа реально представлял собой процесс трансформации экономик развития в экономики форсированного перераспределения активов с их концентрацией в руках наиболее сильных агентов рынка. То есть транснациональных финансовых и нефинансовых структур. Экономика развития замещалась экономикой перераспределения в пользу наиболее крупных из агентов рынка развитых стран.

Естественно, темпы экономического роста во всем сообществе стран с экономиками, втянутыми в процессы неолиберальной трансформации (или “реформирования”, если использовать имеющий широкое хождение термин), особенно если иметь в виду реальный сектор, резко уменьшились. В том числе и в развитых странах.

В том числе и в США. По планам, разрабатывавшимся в США в 60-е и 70-е годы, при консервации сложившегося там к началу 70-х годов экономического механизма США должны были произвести в 2000 г. 8 трлн квт·ч электроэнергии и 250 млн т стали. Но действовавшие в то время государственные программы развития энергетики впоследствии были свернуты. И вот результат: электроэнергии произведено в 2 раза меньше, стали – почти в 2,5 раза меньше, чем могло бы быть произведено. Легковых автомобилей США производят сейчас меньше, чем в 70-е годы. Производство электроэнергии в США с 1980 г. по 2000 г. увеличилось лишь на 3/5. И это за 20 лет.

В обрабатывающей промышленности США, если исходить из дефляторов (индексов, учитывающих реальную инфляцию) промышленной продукции, подсчитанных Пентагоном, в начале текущего десятилетия объем производства в 2000 г. мало отличался от такового в 1980 г.

Рост ВВП США шел в 80-е и 90-е годы преимущественно за счет сектора услуг. По данным статистики США, он за 20 лет якобы все-таки удвоился – в основном за счет роста сферы услуг и ее удельного веса в ВВП. Однако в том-то и дело, что корректное исчисление индекса роста в сфере услуг связано с огромными трудностями. Несомненно, что официальные данные о росте сферы услуг в постоянных ценах в США преувеличивают его реальные размеры. Соответственно преувеличивается и ВВП. По косвенным данным, ВВП США в 2000 г. в расчете на душу населения в лучшем случае соответствовал уровню 1980 г.