Интернационализм, это необходимо подчеркнуть, неразрывно связан с идеями мировой революции. Когда те или иные нации, государства приходят к упадку и разлагаются, интернационалисты подталкивают и ускоряют данный процесс – по принципу: “падающего толкни”. Можно говорить даже, что в основе интернационализма есть определенная бессознательная вражда к “тайне крови”, почему “пролетарские интернационалисты” всегда по совместительству выступали как проповедники “свободной любви” и “обобществления детей” (то есть разрушения семьи). Вражда против национального начала оказалась тесно связанной с враждой против семьи и родового начала. Интернациональная идеология предполагает “прогресс” человечества как постепенное растворение всех во всем, выведение нового межрасового типа, в конечном счете, полную этнокультурную энтропию, создание космополитического гуманоида, смешавшего в своей крови все, что можно было смешать. Интернационализм в конечном своем задании требует от народов полного отречения от крови.

В сверхнационализме, так же как в интернационализме, есть легкий оттенок идеи самоотречения, но в сверхнационализме это не столько отказ от своего национального начала, сколько способность идти на оправданные жертвы ради солидарности и гармонии внутри нации или империи. Часто эти жертвы становятся совершенно естественными – когда один народ помогает в беде другому или когда народы, вошедшие в империю, начинают всерьез приобщаться к духу и культуре этой империи, начинают ощущать свое сродство со всей нацией. В России очень велико обаяние сверхнационального начала, сверхнационального братства и родства народностей, вероисповеданий, отдельных людей. Это обаяние общего дома, общей огромной родины может и не бросаться в глаза, но оно сразу становится заметно на дистанции – исторической и пространственной. Многие эмигранты из Российской империи, а теперь и многие бывшие сограждане СССР, в том числе и не русские по крови, и не православные по вере, ощущали и ощущают этот трагический разрыв с родиной, со сверхнациональным единством. И.А. Ильин называл это чувство сверхнационального “Иоанновским духом” (знаменательно, что это понятие он почерпнул у немца Вальтера Шуберта, влюбленного в Россию и русских).

По мысли И.А. Ильина, русский сверхнациональный дух (“Иоанновский дух”) “пропитал всю русскую культуру: русское искусство, русскую науку, русский суд – и незаметно был впитан и инокровными и инославными русскими народами: и русскими лютеранами, и русскими реформаторами, и русскими магометанами, и русскими иудеями так, что они уже нередко чувствуют себя ближе к нам, чем к своим единокровным и единоверным братьям”.

“Россиянство” – навязанный неверный ориентир, по своему происхождению “интернационалистический”, игнорирующий иерархию этнокультурных ценностей России. Это наше наследие от “советского прошлого”, едва ли не худшее, что от него нам досталось. Нам нужна не российская, а русская модель государственности. Сделать это на уровне словоупотребления не так уж сложно, как кажется на первый взгляд. Нужно вернуть в речевой обиход понятие “русские меньшинства”. Мы должны говорить не “татары-россияне”, “коми-россияне” и т.д., но “русские татары”, “русские коми”, “русские евреи” и т.д. В былые времена прилагательные “российский” и “русский” были абсолютными синонимами. Поскольку ситуация изменилась, нужно обратиться к более четкому исконному прилагательному “русский”, а прилагательное “российский” употреблять значительно реже. Ведь те же “татары”, если называть их “россиянами”, не становятся от этого ни ближе к русским, ни ближе к себе. Называясь же “русскими татарами”, они почувствуют себя более значимыми и в своей принадлежности к России, народу и государству в целом, и в принадлежности к своему этносу. Тем самым мы вернем себе одну из самых благородных и актуальных традиций нашей многонародной нации.

Башкирский советский поэт Мустай Карим известен своей фразой, ставшей крылатой: “Не русский я, но россиянин!” Думается, этот поэт выражал своими словами не интернациональную, а именно сверхнациональную идею, хотя и был, вероятно, членом компартии. Сегодня, пережив Смутное время окаянного “россиянства”, мы можем уверенно ответить своему башкирскому брату, нашему согражданину: нет, Мустай Карим, ты был именно русским, русским и остаешься – ты писал на русском и башкирском языках, но ни строчки не написал на “россиянском”! Ты говорил: “я россиянин”, но мы знаем, что подразумевал: “я русский башкир”, – что ты плоть от плоти русской нации.

Однако сделать такой знаковый переворот в словоупотреблении может только власть и только власть может терпеливо объяснить обществу, что это правильно. Собственно русские в союзе с русскими этническими меньшинствами – это и есть точная, честная формула исторической России. Более того, эта формула вовсе не означает “узкий национализм”, но совсем наоборот, она его исключает. Поскольку именно такая формула дает возможность мыслить Россию не как интернационал, но как добровольную сверхплеменную коалицию народов. Формула России воплощает в себе парадокс сверхнациональной нации. Но это живой, жизненный парадокс, это правда того, что мы сделали предметом собственной национальности и крови – быть выше самой национальности и самой крови, не отказываясь от нее, повелевать ею, подчинять ее духовным задачам. Русские превратили свою “русскость” в нечто большее чем “русскость”. Поэтому Русским нельзя родиться, имя Русского надо заслужить¹².

Глава 10. О ХАРАКТЕРЕ РУССКОГО НАРОДА

Сделать ставку на сосредоточенных русских

Мы русские. Какой восторг!

А.В. Суворов

Любить свой народ не значит льстить ему или утаивать от него его слабые стороны, но честно и мужественно выговаривать их и неустанно бороться с ними.

И.А. Ильин

Перечислим некоторые своеобразные черты русского народа.

1. Для русских государство не является системой политических институтов, как это обычно понимается в Западной Европе. У нас государство – форма существования нации в целом. Мы, русские, – нация государственная в превосходной степени. Наша общественная работа, большой проект, в который мы вовлечены, не сдвинутся с мертвой точки, пока мы не почувствуем за своей спиной мощную государственную поддержку, хотя бы на первых порах – чисто моральную и гипотетическую.

2. Однако мы народ индивидуалистов. Каждый русский стремится мыслить самостоятельно, и он, по выражению наблюдателей, слова в простоте не скажет. Всякое высказывание русского мужика таит в себе загадку и наблюдение, разоблачающее скрытый, неявный смысл, какой-то трудно уловимый пафос “с прищуром”.

3. Индивидуализм русских очень силен, но и очень своеобразен. Н.О. Лосский в книге “Характер русского народа”, описывая манеру хорового пения крестьян, пишет о системе подголосков: “Хоровую песню начинает запевала, а после него постепенно вступают в хор другие певцы, исполняющие варианты первоначальной мелодии… Эти импровизации чудесно с безошибочным инстинктом и музыкальною целью творят совершенную гармонию”. П.А. Флоренский говорит о той же манере переплетенных интерпретаций в русском хоре: “Единство достигается внутренним взаимопониманием исполнителей, а не внешними рамками”.

4. Иными словами, характер русских людей по природе не массовый, не шаблонно-коллективистский. Более того, лишенный внешних скреп, он стремится к небывалой умственной и духовной дифференциации: “что мужик – то вера; что баба – то толк” (по выражению Щапова). Отсюда у русских отщепенцев и интеллигентов большая тяга к спорам и словопрениям.

Отличительные черты русских отмечали наши классики. Пушкин писал: “Взгляните на русского крестьянина: есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны”.

5. Соборность и общинность народа не означают тяготения его к стадному коллективизму. Община крестьянская происходила скорее от скученности населения, в связи с дефицитом пастбищ и плодородной почвы. В крестьянах, лишенных внешних скреп и нужды, заметно было скорее тяготение к слабым формам кооперации – ремесленным артелям, временным, сезонным бригадам, семейно-родовым союзам, совместным проектам между родственниками и соседями (строительство дома, моста, торговля сеном, совместные приработки).

6. Община не была прототипом советского колхоза, учрежденного сверху: русский крестьянин всегда платил налоги сам, а не всей общиной в порядке круговой поруки, сам обрабатывал землю, имел свой надел земли, свой скот. Общинными были луга (покосы и выпасы), иногда рыбные угодья. При этом членам общины была присуща взаимопомощь и определенная солидарность перед лицом внешних сил. Еще в XX в. на Русском Севере, который сохранил неизуродованную традицию, держался обычай – погорельцу “ставить дом миром” (наше исконное “страхование недвижимости”).

7. При этом русские в своих социальных проектах нередко допускали элемент “коммуны”: таковы артельщики, “по-коммунистически” был устроен и небольшой русский монастырь. Однако, выходя на уровень, превышающий узкие рамки киновии или артели, русское хозяйство уже всегда не “коммунистическое”, а скорее “рыночное” в общепринятом смысле.

8. Русские никогда не были интернационалистами. В быту, в отношениях с иноплеменниками, в колонизации Севера и Сибири русские проявили себя как чрезвычайно терпимые, но при этом упорные националисты. Русский сельский рынок представлял собой “гостеприимную ксенофобию”: покупателям рады, однако в области торговли исповедовалась самозамкнутость: “чужих не пустим”. Поэтому-то (а вовсе не из-за пропаганды национальной розни) современные наши рынки с засильем различных диаспор вызывают у русского человека подсознательное раздражение.

9. На чужой земле, с иноплеменным коренным населением, русский ведет себя осторожно, с уважением к местным обычаям и нравам, но за пазухой обязательно держит камешек своей идентичности и некоторого своего превосходства (преимущественно связанного с православием, а не с кровью или бытовой культурой). Эта поведенческая основа оказалась беззащитной, будучи вытащенной из подсознания, выведенной под прожектора интернационалистической и тем более либеральной гуманистической “критики национализма”. Мы полагаем, что нынешнее ослабление чувства национального достоинства связано у русских именно с безбожием и атеизмом.

10. Некоторые исследователи несправедливо говорили о слабовыраженном чувстве национального начала у русских. Так, например, близоруко замечание Ричарда Пайпса: “Мужик имел слабое представление о принадлежности к русской нации. Он думал о себе не как о русском, а как о “вятском” или “тульском”” (Pipes R. The Russian Revolution. New York, 1990. P. 203). Конечно, вятские и тульские мужики мало соприкасались с иноплеменниками. Другое дело русские купцы или солдаты (то есть те же вятские и тульские ребята) – было бы абсурдно утверждать, что в Турции или в Париже они ощущали себя как “вятские”, а не как “русские” и не чувствовали своей “нации”.

И даже желчный по отношению к России Чаадаев подтверждает: “Русский крепостной не носит отпечатка рабства на своей личности, он не выделяется из других классов общества ни по своим нравам, ни в общественном мнении, ни по племенным отличиям; в доме своего господина он разделяет повседневные занятия свободного человека, в деревнях – он живет вперемежку с крестьянами свободных общин; повсюду он смешивается со свободными подданными без всякого видимого знака отличия”.

11. В этой связи знаменательно другое: русские мало акцентировали свое региональное происхождение, и в России недостаточно по сравнению с другими державами развито это чувство дифференциации местных диалектов и местных укладов¹³. На всем необъятном пространстве расселения русских распространена одна и та же культура, основанная на унифицированном русском языке, очень близком к литературной норме – русские стали первой в истории великой нацией однородной культуры.

12. Характер русского народа глубоко усвоил образ Христа и христианские ценности. Пороки и отклонения от нравственного русла народной жизни всегда оценивались исходя из духовного мерила, церковного канона и обычая. Не менее значимым было и православное наполнение русской повседневной культуры. “Русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл”, – отмечает Е. Трубецкой. Русские склонны к бескорыстному поиску правды (справедливости), “иного царства”, при этом скептически настроены к посюсторонней правде (которую принято искать у чиновников, в суде, в обществе).

13. Юродство стало не только одним из любимых чинов православной святости (“блаженные”, “юроды Христа ради”), но и социокультурным феноменом. В основе его лежит противогордыня, полный отказ от тщеславия и способность к самопоношению. С другой стороны, юродство жестко “кощунствует” над ложными ценностями “мира кривды”, социальной несправедливости, лицемерия. В отличие от индивидуального юродства коллективное представляет собой целые колонии, которые живут в определенной оппозиции к мирскому строю. Сам жизненный уклад русских создает не только в душе, но и в общинной жизни некоторую стойкую структуру, оппозиционную “миру сему”. Вынужденное соучастие русских в официальной “кампанейщине”, начальственной “показухе”, в выморочных инициативах государства таит в себе юродивую ухмылку. Многие из таких чуждых народу затей просто спускаются на тормозах. Русские имеют огромный опыт постоянного соседства с противоестественными социальными проектами, реформами, перестройками традиций. При этом чиновники, публичные люди (общественность), князья, жрецы и слуги мира сего живут своей жизнью, а народ – своей.

14. В своих работах Н.С. Арсеньев приводил многочисленные примеры таких типически русских черт, как сила умиления, сила покаяния, сердечная терпимость, великодушие и сострадательность. Особенно поражают примеры сострадания к немцам во время Великой Отечественной войны. Нередки были случаи, когда русские спасали немецких раненых солдат от стужи, от голода и даже от расстрела (не из политических мотивов, а из жалости).