Не горят златыми льдами,

Ни пурпурными снегами,

Средь небесной синевы,

Их венчанныя главы;

С ребр не хлещут водопады;

Бездны, воя и шумя,

Не страшат пришельца взгляды,

Ни пугливого коня;

Но люблю я эти горы

В простоте веселой их,

Их обрывы, их уборы

Перелесков молодых.

Там любил я в полдень жаркий

В тишине бродить. Вдали

Предо мною лентой яркой

Волны резвые текли;

Прилетал порой тяжелый,

Звучный гул колоколов,

И блистал, как бы с престола,

Между долов и холмов,

Сердце Руси православной,

Град святой перводержавный,

Вековой – Москва сама.

И сады ее густые,

И пруды заповедны́е,

Колокольни, терема,

Кровель море разливное,

И, в торжественном покое,

Между ними, в вышине,

Кремль старинный, сановитый,

Наш алтарь, в крови омытый

И иску́пленный в огне.

С этих гор святой вершины

Страшный миpy исполин

Устремлял свой взор орлиный

На московские равнины

И огни своих дружин.

«Вот, – он мнил, – венец желанный,

Плод трофеев и утрат!

Мы отсюда дланью бранной

Спеленаем север льдяный,

Сдавим гордый Арарат,

И пустынные народы

Предо мной копье склонят,

И дополюсные воды

У моих восплещут пят!

Мне ль ты царство устрояла,

Венценосная Жена?

Для меня ль ты насаждала

Здесь величья семена?

Я пожал их в бранном дыме:

Царство руссов – мне дано!

И заблещет днесь оно

В европейской диадеме,

Как азийское зерно».

Так он мнил. Венец нетленный,

Mиpa кровью окропленный,

Зрел над гордой головой

И сжимал весь круг вселенной

Скиптроносною рукой;

А меж тем, угрюм и страшен,

Мрак спускался на поля,

И вокруг кремлевских башен

Кралась пламени змея.