Там, на покатой горе, зеленели когда-то три дуба.

Хищный орел залетел и, усевшись под теми дубами,

Взглядом кровавым в добычу впился и готовил уж когти.

Был бы пир, да спалило грозою могучие крылья,

Перья ветер разнес, и засыпало зимним их снегом.

Там, за Москвой, на Поклонной горе, зеленели те дубы.

Не орлу с той горы, а пришельцу, вождю легионов,

Наша предстала Москва с золотыми своими верхами;

И, простершись во всю широту, ожидала безмолвно

Жертва смиренная, жертва святая, – да суд совершится.

А по полям шли полки, громовые катились орудья;

Двадцать народов теснились вокруг с знамена́ми Европы;

Двигалось всё, и неслось, и жадно вторгалось; но страшно

Было идти им вдоль улиц безлюдных, безмолвных и слушать

В той тишине только топот копыт бесподковных их ко́ней.

Здесь, из-под этих дубов, он смотрел, выжидая посольства,

Наших сенаторов ждал и бояр, – и сердился, и кликал;

Только они не пришли и торжественной не было встречи!

Правда, Москву в ту же ночь осветили и мы – да пожаром.

Сильный с тех пор под землей, а природа всё вновь зеленеет.

О, как любил я смотреть в тишине на эти три дуба!

В тихом вечернем сияньи они так мирно стояли.

Он же, под тенью их озиравший, как демон, святыню,

Не видал он своей головой, что звезда его гаснет,

Мрачно сошел он с горы, – не сошел он с утеса Елены!

1857