Уик-энд начался как-то натужно и неестественно — Элис чувствовала это. Может, дело в том, что голоса раздавались громче обычного, смех был более подчеркнутым.

Обычно с появлением Берни и Лейлы, когда начинались расспросы о домашних делах, все как-то успокаивались, наступало умиротворение. Разговоры о детях и их проделках, о службе, о принимаемых решениях — на это ушли первые несколько часов. Ее муж называл такое времяпрепровождение синдромом Остермана. Берни и Лейла буквально втягивали собравшихся в разговор, заставляя выкладывать все, что наболело.

Тем не менее никто, вопреки желанию, не затрагивал сугубо личных вещей. Жизненно важных проблем, которые остались в прошлом у каждого, никто не касался, если не считать, конечно, ужасного происшествия в среду днем.

С другой стороны, Элис не переставала думать о муже, пытаясь понять, почему он приехал домой из офиса, почему так возбужден в последнее время, почему со среды так странно ведет себя? Но может быть, она просто все навоображала.

Женщины присоединились к своим мужьям, и Элис отбросила сомнения. Дети уже отправились спать. Она не могла больше слушать разговоры Бетти или Джинни о своих горничных. Она может позволить себе прислугу! Но у нее никогда не было прислуги!

Горничные были у ее отца. Он называл их «послушницами». Они убирали дом, готовили, ходили за покупками и… другое. Ее мать называла их «горничными».

Элис постаралась выкинуть из головы эти мысли и огляделась в поисках своего бокала с напитком. Склонившись над раковиной, она ополоснула лицо холодной водой. В дверях кухни показался Джой Кардоне:

— Босс сказал, что если я хочу выпить, то могу сам себе налить. Не говори мне, где что стоит. Я бывал тут и раньше.

— Тогда берись за дело, Джой. Ты нашел все, что тебе нужно?

— Еще бы. Прекрасный джин, великолепный тоник… Эй, в чем дело? Ты что, плакала?

— С чего бы мне плакать? Я просто ополоснула лицо, освежилась.

— У тебя щеки еще мокрые.

— Они всегда бывают такими от воды.

Джой достал бутылку с тоником и присмотрелся к ней:

— У вас с Джонни какие-то неприятности?.. Странная история в среду… О’кей, он рассказывал, что это было какое-то дикое, несообразное ограбление… Но если что-то еще кроется за этим, дай мне знать, идет? То есть если он затеял опасные игры с крупной рыбой, то не держи это в тайне от меня, ладно?

— С крупной рыбой?

— Ростовщиками. У меня есть клиенты в его телекомпании. Даже держатели акций… Вы с Джонни живете совсем неплохо, но шестьдесят тысяч долларов после уплаты налогов — это ведь не так уж много.

У Элис Таннер перехватило дыхание:

— Джон отлично справляется!

— Все относительно. Мне кажется, Джон попал в какую-то заварушку. Сам сладить не может, но не хочет нарушать покой своего маленького королевства в поисках чего-то лучшего. Но это ваши с ним дела. Просто я хочу, чтобы ты передала ему от меня… Я его друг. Его хороший друг. И я чист. Абсолютно чист. А если что-то ему понадобится, ты скажи — пусть только позвонит мне, хорошо?

— Джой, я тронута. В самом деле. Но я не думаю, что есть нужда в этом. Ей-богу, не думаю.

— Но ты скажешь ему?

— Скажи сам. У нас с Джоном есть неписаное соглашение. Мы больше не обсуждаем его заработки. Но откровенно говоря, я согласна с тобой.

— Значит, у вас возникли проблемы.

— Ты не совсем точен. То, что может озадачить тебя, нас не удручает.

— Надеюсь, что ты права. И все же скажи ему, — Кардоне торопливо подошел к бару, взял свой стакан. И прежде, чем Элис успела что-то сказать, он вернулся обратно в гостиную.

Джой что-то хотел втолковать ей, но она так ничего и не поняла.

* * *

— Никто не давал права ни тебе, ни любому другому работнику средств массовой информации считать себя несгиба-смым хранителем истины! Меня просто мутит, я устал от всего этого! А встречаюсь с этим каждый день, — не скрывая раздражения, вещал Тремьян от камина.

— Конечно, о нашей непогрешимости не может быть и речи, — ответил Таннер. — Но никто не давал судам права мешать нам искать информацию и предельно объективно подавать ее.

— Если эта информация построена на предубеждении к кому-то, вы не имеете права выносить ее на всеобщее обозрение. Если же она носит фактический характер, то должна быть представлена суду. И остается только дождаться его решения.

— Это невозможно, и ты это знаешь.

Помолчав, Тремьян криво улыбнулся и вздохнул:

— Конечно, знаю. Если быть реалистом, то объективного решения тут нет.

— А ты уверен, что вообще хочешь найти его? — спросил Таннер.

— Конечно.

— Почему? Сегодня у тебя все преимущества. Если решение в твою пользу, ты победил. Если же проиграл, то можешь объявить, что суд подкуплен продажной прессой и подать апелляцию.

— Апелляция лишь в редких случаях приводит к успеху, — сказал Бернард Остерман, сидящий на ковре рядом с диваном. — Даже мне это известно. Да, она привлекает внимание, но редко венчается результатом.

— Апелляция к тому же стоит денег, — добавил Тремьян, пожимая плечами. — И можно попусту потерять массу времени.

— Вот и заставьте прессу сдерживаться, пусть вокруг и пахнет жареным. Ничего нет проще, — Джой допил свой бокал и подчеркнуто уставился на Таннера.

— Это далеко не так просто, — сказала Лейла, сидящая в кресле напротив дивана. — Ведь требуется вынести какое-то решение. Кто определит пределы сдержанности? Вот что Дик имеет в виду. Тут четкие определения невозможны.

— Бог простит, если я рискну возразить своему мужу, — при этих словах Вирджиния засмеялась. — Я думаю, иметь информированное общество столь же важно, как и неподкупный суд. Может, они тесно связаны между собой. Так что я на твоей стороне, Джон.

— И снова возникает необходимость в решениях, — сказал ее муж. — Пока выражается только мнение. Кто поставляет информацию и кто ее истолковывает?

— Это верно, — рассеянно сказала Бетти. Она наблюдала за своим мужем. Он слишком много пил.

— Что значит верно? Почему верно?.. Давайте представим себе гипотетическую ситуацию. Между Джоном и мною. Скажем, я полгода работал над деталями сложной сделки. Как юрист, соблюдающий правила этики, я имею дело с клиентами, которым доверяю; приходится объединять множество различных компаний, чтобы сохранить рабочие места, а фирмы, которые стоят на краю банкротства, получают новую жизнь. И вдруг появляются несколько человек, которые считают себя ущемленными — хотя, может быть, суть дела в их собственной некомпетентности, — и начинают кричать о нарушениях. Допустим, они встречаются с Джоном и принимаются вопить: «Подлость!» И лишь потому, что они выглядят — подчеркиваю, всего лишь выглядят — загнанными и затравленными, Джон уделяет их делу одну минуту, всего лишь одну минуту эфирного времени по всей стране. И тут же к моему делу начинают относиться с предубеждением. И не пытайтесь уверить меня, что суд не поддается мнению масс-медиа. Одна минута может перевесить шесть месяцев.

— И ты думаешь, что я способен на такое? Ты считаешь, что любой из нас может?

— Вам нужен материал. Вам вечно нужен материал! И наступает момент, когда вы перестаете что-либо понимать! — Тремьян все повышал голос, а теперь почти кричал.

Вирджиния встала:

— Наш Джон не имеет к этому отношения, дорогой… Я пойду сделаю тебе еще чашку кофе.

— Я сама сварю, — сказала Элис, вскакивая с дивана. Она смотрела на Тремьяна, удивляясь его внезапной горячности.

— Не будь идиотом, — бросила Джинни, выходя в холл.

— Я бы выпил, — Кардоне протянул стакан, ожидая, что кто-то возьмет его.

— О, конечно, Джой, — Таннер взял стакан. — Джин с тоником?

— Это я уже пил.

— И слишком много, — добавила его жена.

Таннер прошел в кухню и стал готовить напиток для Кардоне. Джинни стояла у плиты:

— Я разогрела микроволновую, а то газовые горелки забастовали.

— Спасибо.

— У меня вечно одни и те же проблемы. Проклятые горелки отключаются и кофе остается холодным.

Хмыкнув, Таннер налил тоника. Затем, вспомнив, что Джинни ждет ответа, он неохотно пробурчал:

— Я советовал Элис купить электрическую плиту, а она все отказывается.

— Джон?

— Да?

— Прекрасная ночь. Почему бы нам не искупаться?

— Конечно. Отличная идея. Я сейчас пущу в бассейн проточную воду. Вот только отнесу это Джою.

Таннер вернулся в гостиную, как раз чтобы услышать увертюру к «Тангейзеру». Элис рассматривала альбом «Вчерашние хиты».

Его, как обычно, встретили галдежом.

— Вот тебе, Джой. Кто еще хочет чего-нибудь?

Раздался хор голосов: — «Нет, спасибо». Встав, Бетти оказалась лицом к Дику. Таннеру показалось, что они смотрят друг на друга, словно продолжая спор. Элис возле стерео демонстрировала Берни оборотную сторону альбома хитов. Лейла Остерман сидела напротив Кардоне, глядя, как тот потягивает свой джин с тоником, и не скрывала раздражения слишком резвыми его темпами.

— Мы с Джинни пойдем прогоним воду в бассейне. А потом поплаваем, хорошо? Надеюсь, вы захватили купальные принадлежности, но на всякий случай — их целая куча в гараже.

Дик посмотрел на Таннера. Странный у него взгляд, подумал журналист.

— Не забивай Джинни голову своим чертовым бассейном. Я запрещаю. Никаких бассейнов.

— А почему? — спросил Кардоне.

— Слишком много ребят болтается вокруг.

— Так поставь забор, — с легким презрением отрезал Джой.

Таннер через кухню вышел на задний двор. За спиной внезапно раздался взрыв смеха, но он не говорил об искреннем веселье. Смех казался каким-то натужным, даже злобным.

Неужто Фассет прав? Неужто «Омега» начинает показывать зубы? И на поверхность всплывает подспудная враждебность?

Он подошел к краю бассейна:

— Джинни?

— Я здесь, рядом с помидорами Элис. Кажется, я погнула один и никак не могу поднять.

— Ладно, — повернувшись, он подошел к ней. — Который? Ничего не вижу.

— Вот тут, — показала Джинни.

Таннер опустился на колени и увидел стебель. Он был не помят, а надломлен.

— Должно быть, тут гоняли ребята, — он осторожно отпустил растеньице. — Завтра я им займусь.

Он встал. Джинни, стоявшая вплотную к нему, взяла его за руку. Он обратил внимание, что из дома их не видно.

— Это я сломала его.

— Почему?

— Я хотела поговорить с тобой наедине.

Она расстегнула несколько пуговок блузки. Таннер увидел ложбинку меж ее высоких грудей. Не пьяна ли, подумал он. Но Джинни никогда не набиралась. А если даже и случалось такое, то втайне ото всех.

— О чем ты хотела бы поговорить?

— О Дике и еще кое о чем. Я прошу прощения за него. Он стал ужасно… грубым, когда волнуется.

— Он был груб? Взволнован? Я ничего не заметил.

— Да конечно же заметил. Я смотрела на тебя.

— Ты ошибаешься.

— Не думаю.

— Давай займемся бассейном.

— Минутку, — Джинни тихо рассмеялась. — Надеюсь, я не пугаю тебя?

— Мои друзья не могут пугать меня, — сказал Таннер, улыбаясь.

— Мы много чего знаем друг о друге.

Джинни стояла к нему вплотную, лицом к лицу, и Таннер видел ее глаза и закушенную губу. Неужели пришел тот момент, почудилось ему, когда может случиться невероятное? В таком случае он должен помочь:

— Мне всегда казалось, что мы знаем наших друзей. Во всяком случае, так я полагал. Но порой приходит в голову, а так ли это на самом деле?

— Тебя тянет… физически тянет ко мне. Ты сознаешь это?

— Нет, — удивившись, ответил Таннер.

— Пусть тебя это не пугает. Я ни за что на свете не причиню Элис каких-то страданий. И я не думаю, что это накладывает на тебя какие-то обязательства, правда?

— Никому не запрещено фантазировать.

— Ты увиливаешь от ответа.

— Не стану спорить.

— Повторяю, что не требую от тебя ничего.

— Я живой человек. И это может оказаться нелегко.

— Я тоже живая. Можно, я поцелую тебя? Уж один-то поцелуй я заслужила.

Джинни закинула руки на шею изумленного Таннера и прижалась к нему губами, приоткрыв рот. Таннер видел, что она старается возбудить его, прилагая для этого все силы. Он ничего не понимал. Если Джинни и в самом деле возжаждала его, тут просто негде этим заниматься.

Наконец он понял. Она намекала на то, что может его ждать.

Это она и имела в виду.

— О Джонни! О Господи, Джонни!

— Ладно, Джинни. Хорошо. Не… — может, она в самом деле перебрала, подумал Таннер. Вчера она вела себя, как круглая дура. — Поговорим попозже.

Джинни слегка отстранилась от него, откинув голову:

— Конечно, мы поговорим попозже… Джонни? Кто такой Блэкстоун?

— Блэкстоун?

— Прошу тебя! Я должна знать! Ничто не изменится, я обещаю тебе! Кто такой Блэкстоун?

Таннер взял ее за плечи и развернул лицом к себе.

Она плакала.

— Я не знаю никакого Блэкстоуна.

— Не говори так! — глухо выкрикнула она. — Прошу тебя, ради Бога, не говори так! Скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил!

— Это Дик тебя послал?

— Он скорее убил бы меня, — тихо сказала она.

— Давай-ка расставим все на свои места. Ты предлагаешь мне…

— Все, что только захочешь. Только чтобы его оставили в покое… Мой муж хороший человек. Очень, очень достойный. Он всегда был хорошим другом для тебя! Прошу, не причиняй ему зла!

— Ты любишь его.

— Больше жизни. Так что, прошу тебя, не причиняй ему зла. И скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил! — с этими словами она повернулась и убежала в гараж.

Он хотел было последовать за Джинни и успокоить ее, но призрак «Омеги» остановил его. Он попытался представить себе: неужели Джинни, которая могла предложить себя, как настоящая шлюха, способна и на гораздо более опасные вещи?

Но Джинни никогда не была шлюхой. Беспечная — возможно, порой не без юмора она намеренно занималась безобидными провокациями, но ни Таннеру, ни вообще никому из знакомых и в голову прийти не могло, что Джинни может делить свою постель с кем-то, кроме Дика. Нет, она не из таких.

Разве что она могла вести себя как шлюха по заданию «Омеги»?

Из дома опять донесся натужный смех. Таннер услышал увертюру к скрипичному концерту «Амаполы». Опустившись на колени, он вытащил из воды термометр.

Внезапно он почувствовал, что уже не один. В нескольких футах от него в траве стояла Лейла Остерман. То ли она бесшумно вышла из дома, то ли он был слишком занят, чтобы услышать скрип двери и звук ее шагов.

— О, привет. Ты напугала меня.

— Я думала, что тебе помогает Джинни.

— Она… она просыпала немного хлора на юбку… Смотри, температура поднялась до восьмидесяти трех. Джой скажет, что вода слишком теплая.

— Если он вообще способен говорить.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — Таннер улыбаясь поднялся на ноги. — Но Джой не пьяница.

— Он пытается стать им.

— Лейла, как получилось, что вы с Берни приехали несколько дней назад?

ч — Он не говорил тебе? — Лейла помедлила, явно недовольная, что ей придется давать объяснения.

— Нет. Ни слова.

— Ему следовало оглядеться. У него были разные встречи, ленчи.

— Что он искал?

— Ох, да самые разные идеи и проекты. Ты же знаешь Берни, он вечно в поиске. Никак не может забыть, что однажды «Нью-Йорк тайме» назвала его восхитительным… или проницательным, я уж и не упомню. К сожалению, он привык к высоким оценкам.

— Не в пример мне.

— Берни хотел бы найти какую-нибудь классную серию, понимаешь, типа старого «Дилижанса». В агентстве ходят разговоры, что требуется более высокое качество.

— Неужто? Я ничего не слышал.

— Ты работаешь в области информации, а не программ.

Таннер вытащил пачку сигарет. Когда Лейла закурила, выражение ее глаз выдавало напряженность и сосредоточенность.

— Берни уже себя зарекомендовал. Вы с ним организовали агентство, которое принесло кучу денег. И с ним удобно работать — он умеет быть чертовски убедительным.

— Боюсь, тут потребуется нечто большее, чем просто умение убеждать, — сказала Лейла. — Особенно, если хочешь работать на проценты в области культуры, которая доходов не приносит… Нет, тут требуется и чье-то влияние. И очень сильное, чтобы люди с деньгами смогли изменить свою точку зрения, — Лейла, избегая взгляда Таннера, глубоко затянулась.

— Он способен добиться этого?

— Может статься. Слово Берни более весомо, чем какого-либо другого пишущего человека на всем побережье. Он пользуется влиянием, как говорят… И поверь мне, прислушиваются к нему даже в Нью-Йорке.

Таннер почувствовал, что разговаривать больше не хочется. Это требовало слишком больших усилий. Лейла выложила достаточно много, но толком так ничего и не сказала, подумал он. Лейла говорила обо всем, но ни словом не намекнула на влияние «Омеги». Конечно, Берни хочет заниматься тем, чем хочет. Он великолепно умеет заставлять людей менять точку зрения, принимать более разумные решения. Или же это умеет делать «Омега», а он ее частица.

— Да, — мягко сказал Таннер, — я согласен с тобой — он большой человек.

Они постояли молча, а потом Лейла резко спросила:

— Ты удовлетворен?

— Чем?

— Я спросила, удовлетворен ли ты? Ты только что задавал мне вопросы, как коп. Если хочешь, тебе не хватало только протокола. Мы были в парикмахерских, в учреждениях, в магазинах — я не сомневаюсь, что каждое посещение отмечалось.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Ты отлично знаешь, о чем! И если сам ты еще не заметил, должна сказать, что сегодня выдалась не очень-то приятная вечеринка. Все мы ведем себя так, словно никогда раньше не встречались, а новые знакомые не слишком приятны.

— Ко мне это не имеет никакого отношения. Может быть, все дело в тебе.

— Почему? — Лейла сделала шаг назад. Таннеру показалось, что она растерялась, но не следовало слишком доверять своим ощущениям.

— Почему? В чем дело, Джон?

— Может, ты расскажешь мне?

— Господи милостивый, как вы с ним похожи! Разве нет? Ты так похож на Берни.

— Нет. Я ни на кого не похож.

— Джон, да выслушай же! Берни душу свою продаст за тебя! Разве ты этого не знаешь?

Лейла Остерман отшвырнула сигарету и ушла.

* * *

Когда Таннер притащил в гараж ведро с хлоркой, Элис вышла во двор в компании Берни Остермана. Он соображал, сказала ли что-нибудь мужу Лейла. Скорее всего, не успела. Элис и Берни просто хотели узнать, где виски, и сообщить, что все уже в купальниках.

В дверях кухни, наблюдая, как они разговаривают, стоял Тремьян со стаканом в руке. Таннеру показалось, что он нервничает и не находит себе места.

Войдя в гараж, Таннер поставил ведро с хлоркой в угол рядом с умывальником. Тут было самое прохладное место в гараже. Тремьян спустился по ступенькам:

— Ты мне нужен на минутку.

— О, конечно.

Тремьян боком протиснулся мимо «триумфа».

— Никогда не видел, чтобы ты ездил на нем.

— Терпеть его не могу. Несется так, что чувствуешь себя самоубийцей. А садиться и вылезать из него — сущая мука.

— Ты крупный парень.

— А машинка маленькая.

— Я… я хотел бы попросить прощения за все то дерьмо, что тебе наговорил. Возражений у меня нет, и ты прав. Несколько недель назад я на одном деле погорел с «помощью» репортера из «Уолл-стрит джорнел». Можешь себе представить! Моя фирма столкнулась с таким противодействием, что решила не рыпаться.

— Свободная пресса или беспристрастный суд. И тут, и там чертовски обоснованные аргументы. Так что я не принимаю этого на свой счет.

Тремьян облокотился на «триумф».

— Час-другой назад, — осторожно начал он, — Берни спрашивал, не занимаешься ли ты чем-то, смахивающим на ту историю в Сан-Диего. Это когда речь зашла о среде. Я так ничего и не знаю, если не считать сообщения в газетах…

— В тот раз все изрядно раздули. В порту была серия незаконных выплат. На этом держалась вся местная индустрия.

— Ты слишком скромен.

— Вовсе нет. Пришлось проделать чертовски сложную работу, и я едва не получил Пулитцеровскую премию. Так было положено начало моей карьере.

— Ну хорошо… Ладно, все прекрасно… А теперь давай-ка кончим эти игры. Ты копаешь что-то, имеющее отношение ко мне?

— Насколько знаю, ничего подобного… Так я и Берни сказал — у меня в штате семьдесят с лишним человек. И я не могу от каждого требовать ежедневного отчета.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, чем они занимаются?

— Более того, — хмыкнул Таннер. — Я всего лишь подписываю счета.

— Ладно, пусть будет так… Джинни вернулась минут пятнадцать назад. Я живу с этой девчонкой шестнадцать лет. Я-то ее знаю… Она плакала. Она была с тобой и вернулась в слезах. И я хочу знать, в чем дело.

— Я не могу тебе ответить на это.

— А мне кажется, лучше тебе попытаться ответить! Ты презираешь те деньги, которые я зарабатываю, да?

— Это неправда.

— Конечно, так оно и есть! Ты думаешь, я не слышал, что у тебя за спиной говорит Элис? А теперь ты мне этак небрежно бросаешь, что, мол, только подписываешь счета. Это ты и говорил моей жене? Ты хочешь, чтобы я выяснил все детали у нее? Что тебе нужно от меня?

— Возьми себя в руки. Что стряслось? Ты становишься параноиком. В этом загвоздка. Ты об этом хочешь рассказать?

— Нет. Нет! Почему она плакала?

— Вот и спроси ее!

Тремьян повернулся к нему спиной, уперся руками в капот маленькой спортивной машины, и Таннер увидел, что тело юриста стали сотрясать спазмы:

— Мы так давно знаем друг друга, но ты никогда не понимал меня… Никогда не выноси приговор, пока не поймешь человека, которого судишь.

Вот оно как, подумал Таннер. Тремьян признался. Он — часть «Омеги».

Но когда Тремьян заговорил снова, с этим выводом пришлось расстаться:

— Может, я и достоин осуждения, знаю это, но я всегда придерживался законов. Такова система. Мне она может нравиться или нет, но я уважаю эту систему!

Поставили ли люди Фассета подслушивающие устройства и в гараже? — подумал Таннер. Если бы они только слышали эти слова, сказанные с таким сокрушением, преисполненные тяги к истине. Он смотрел на друга, подавленно стоящего перед ним.

— Пойдем на кухню. Тебе нужно выпить, да и мне не помешает.