Лабиринт, вроде бы, ничего не имел против, чтобы они его покинули. Направляясь к выходу, они продолжали сохранять крайнюю осторожность, но ловушек им попадалось уже немного, и не было никакой серьезной опасности. Они быстро добрались до корабля.

Мюллеру выделили каюту в носу, изолированную от помещений экипажа. Мюллер согласился, что это вытекает из его состояния, и не высказал никакого раздражения. Он держался замкнуто, уравновешенно, спокойно. Порой усмехался иронически, а из глаз его не исчезало выражение своего превосходства. Однако он охотно прислушивался ко всем рекомендациям. Он уже продемонстрировал свое духовное превосходство, а теперь мог и подчиниться.

Экипаж звездолета под командованием Хостина занимался приготовлениями к отлету. К Мюллеру, который оставался в своей каюте, Бордман пришел на этот раз в одиночестве и без оружия. От него тоже можно было ожидать щедрых жестов.

Они уселись друг против друга за низким столиком. Мюллер молча ожидал, лицо его ничего не выражало. После долгой паузы Бордман сказал:

— Я тебе признателен, Дик.

— Поблагодари за это нас обоих.

— Ты можешь меня ненавидеть. Но я выполнял свой долг. Так же, как и парнишка. Так же, как и ты вскоре выполнишь свой долг. Тебе так и не удалось забыть, что как бы там ни было, а ты человек с Земли.

— Жаль, что не удалось.

— Дик, не надо так говорить. Это все пустые слова, ненужная поза. Мы оба слишком стары для этого. Вселенная грозит опасностью. Мы прилагаем все силы, чтобы избежать ее. Все остальное не имеет значения.

Он сидел почти рядом с Мюллером. Ощущая эманацию, он не позволял себе тронуться с места. Волна печали, наплывающая на него, заставляла его почувствовать бремя старости, словно ему исполнилось уже тысяча лет. Разложение тела, измельчение души, видение Галактики в огне… грядущие холода… пустота., пепел.

— Когда мы прилетим на Землю, — деловито заговорил он, — ты пройдешь курс переподготовки. Узнаешь об этих радиосуществах все то, что знаем мы. Однако не надейся, что этого будет слишком много. Потом тебе придется рассчитывать только на свои силы, на самого себя… Но уж ты, наверняка, сможешь понять, что миллиарды жителей Земли душой и сердцем молятся за успешность твоей миссии.

— И кто тут говорит пустые слова? — спросил Мюллер.

— Есть кто-нибудь, кого бы ты хотел повидать в порту сразу после посадки?

— Нет.

— Я могу переслать сообщение. Есть люди, Дик, которые никогда не переставали любить тебя. Они будут ждать тебя, если я предупрежу их.

Мюллер медленно произнес:

— Я вижу растерянность в твоих глазах, Чарльз. Ты чувствуешь эманацию, и тебя это угнетает. Ты это нутром чувствуешь. Головой, грудной клеткой. Лицо твое посерело, щеки обвисли. И пусть это даже убьет тебя, но ты останешься сидеть здесь, поскольку таков твой стиль. Но ведь это ад для тебя, Чарльз. Если кто-то из людей Земли еще не перестал любить меня, Чарльз, я могу для него сделать лишь то, что избавлю от этого ада. Я не хочу никого видеть. Я не желаю ни с кем разговаривать.

— Как тебе угодно, — сказал Бордман. Капельки пота свисали у него с кустистых бровей и стекали на щеки. — Может ты переменишь свое решение, когда будешь рядом с Землей.

— Я никогда не буду рядом с Землей, — сказал Мюллер.