Вопреки ясному приказу Чарльза Бордмана, Раулинс настоял, чтобы вернуться прямо в лагерь в зоне «F» под тем предлогом, что должен доставить новую бутылку напитка, которую он в конце концов все-таки смог выпросить у Мюллера. Бордман хотел выслать кого-нибудь за бутылкой, чтобы избавить его от риска не отдохнув преодолеть силки зоны «Р». Ему же, однако, нужен был непосредственный контакт. Он чувствовал себя безгранично потрясенным. И знал, что он во все большей и большей растерянности.

Бордмана он застал за обедом. Перед стариком помещалась плита из темного полированного дерева, инкрустированная деревом светлым. В прекрасных керамических сосудах помещались овощи в сахаре, зелень в коньячном соусе, мясные экстракты, пикантные приправы. Бутылка вина темнооливкового цвета возвышалась рядом с его мясистой рукой. Разные загадочные таблетки располагались в углублениях вытянутой пластины из черного стекла. Время от времени Бордман совал одну из них в рот. Достаточно долго он делал вид, что не видит гостя, стоящего у входа в эту часть палатки.

— Я тебе сказал, чтобы ты не приходил, Нед, — сказал он наконец.

— Это от Мюллера. — Раулинс поставил бутылку рядом с вином.

— Чтобы поговорить со мной, вовсе нет нужды приходить ко мне в гости.

— С меня довольно всех этих разговоров на расстоянии. Мне надо было с тобой увидеться. — Раулинс стоял, поскольку сесть ему не предложили, в явной растерянности от того, что Бордман даже не прервал обед. — Чарльз… я думаю, что я больше не смогу ему врать.

— Сегодня ты лицемерил первоклассно, — заметил Бордман, потягивая вино. — Весьма убедительно.

— Да, я учусь лгать. Но что из того? Ты же его слышал. Он испытывает отвращение к человечеству. Он в любом случае не захочет сотрудничать с нами, когда мы извлечем его из лабиринта.

— Он не искренен. Ты сам это заметил, Нед. Глупый щенячий цинизм. Этот человек любит людей. Именно потому он так себя и вел… поскольку он измеряет их этой своей любовью. Но она не переходит в ненависть. На самом деле — нет.

— Ты там не был, Чарльз. Ты с ним не говорил.

— Я наблюдал. Я присутствовал, вслушиваясь в него. Я ведь уже сорок лет знаю Дика.

— Только последние девять лет не в счет. Те, за которые он так переменился. — Раулинс согнулся чуть ли не пополам, чтобы смотреть в глаза сидящему Бордману. Бордман насадил засахаренную грушу на вилку, уравновесил ее и лениво поднес к губам. Он намеренно меня игнорирует, подумал Раулинс.

— Чарльз, — снова начал он, — будь же серьезен. Я хожу туда и рассказываю Мюллеру жуткую ложь. Я очаровываю его этим исцелением, а он мне все мои предложения швыряет назад в лицо.

— С оговоркой, что он не верит в такую возможность. Но он уже поверил, Нед. Он просто боится покинуть свое убежище.

— Я прошу тебя, Чарльз, послушай. Допустим, он поверил. Допустим, он выйдет из лабиринта и отдастся нам в руки. Что же дальше? Кто возьмет на себя труд разъяснить ему, что ни одним из способов излечить его невозможно, и что он был бессовестно обманут, и что мы хотим, чтобы он вновь был нашим послом среди чужих существ, в двадцать раз более странных и в пятьдесят раз более опасных, чем те, которые разбили ему жизнь? Я ему это говорить отказываюсь.

— Тебе и не придется, Нед. Я сам это сделаю!

— Но как он прореагирует? Ты надеешься, что он улыбнется, поклонится и еще похвалит: «Ах, как ты дьявольски пронырлив, Чарльз, опять ты своего добился!» И отправится, и будет во всем послушен? Нет! Наверняка нет. Может быть, тебе и удастся выманить его из лабиринта, но именно те методы, к которым ты прибегаешь, сделают так, что все это окажется ни к чему.

— Не исключено, что так и будет, — спокойно согласился Бордман.

— Так может ты посвятишь меня в свою тактику с того момента, когда ты сообщишь ему, что излечение — это ложь, а ты подготовил ему рискованное задание?

— Пока бы я предпочел об этом не говорить.

— Тогда я складываю свои полномочия, — заявил Раулинс.