Ночью у себя в комнате я провел четвертое и последнее Наблюдение за этот день и впервые в жизни обнаружил отклонение. Я не мог объяснить его. Это были какие-то смутные чувства, смесь каких-то звуковых и световых ощущений и еще ощущение того, что я находился в контакте с какой-то огромной массой. Обеспокоенный, я прирос к своим приборам намного дольше обычного, но к концу Наблюдения понял ненамного больше, чем вначале.

А потом я подумал о своих обязанностях.

Наблюдателей с детства учат объявлять тревогу без промедления; если только Наблюдатель решит, что мир в опасности, он должен бить тревогу. Должен ли я сейчас известить Защитников? Четырежды за мою жизнь объявлялась Тревога, и каждый раз она была ошибочной, и каждый из Наблюдателей, повинный в ложной тревоге, был обречен на вызывающую содрогание потерю статуса. У одного вынули мозг и поместили его в хранилище памяти; другой от стыда стал ньютером; третий разбил свои приборы и отправился к бессоюзным; четвертый же, тщетно желая продолжать Наблюдение, постоянно подвергался издевательствам со стороны своих же товарищей. Я не вижу ничего добродетельного в том, чтобы подвергать презрительным насмешкам того, кто поторопился, ибо для Наблюдателя лучше поднять ложную тревогу, чем промолчать. Но таковы обычаи нашего союза, и я вынужден подчиняться им.

Я обдумал положение дел и решил, что не стоит зря сотрясать воздух. Я подумал, что Гормон в этот вечер дал мне много пищи для размышлений. Может быть, это просто была реакция на его разговоры о скором Вторжении. Я не мог заставить себя действовать. Я решил не осложнять свое положение, объявляя поспешную тревогу. Я не очень-то доверяю своим эмоциям.

И я не объявил её.

Взмокший, растерянный, с мятущимся сердцем, я закрыл свою тележку, проглотил таблетку снотворного и погрузился в сон.

Я проснулся на рассвете и бросился к окну, ожидая увидеть на улицах захватчиков. Но все было тихо. Над двором нависла сероватая зимняя дымка, и сонные слуги отдавали распоряжения лениво двигающимся ньютерам. Первое Наблюдение далось мне с трудом, но, к моему облегчению, странность ночи не повторилась. Правда, я помнил о том, что ночью моя чувствительность выше, чем сразу после сна.

Я поел и вышел во двор. Гормон и Эвлуэла были уже там. Она выглядела усталой и подавленной, истощенная ночью, проведенной с Принцем Рама, но я промолчал. Гормон, прислонившийся с пренебрежительным видом к стене, усеянной круглыми ракушками, спросил меня:

— Ну, как твое Наблюдение?

— Ничего.

— Что ты собираешься делать?

— Поброжу по Раму. Вы со мной?

— Конечно, — ответил он. Эвлуэла едва кивнула, и мы, словно туристы, отправились осматривать величественный Рам.

Получилось так, что Гормон стал нашим гидом в этих нагромождениях прошлого Рама и тем самым опроверг свои заверения, что никогда не бывал здесь раньше. Так же, как и любой Летописец, он описывал все, что мы видели, бредя по вьющимся лентой улицам. Перед нашими глазами представали разбросанные уровни всех тысячелетий истории Рама. Мы видели купола энергетических станций Второго Цикла; Колизей, где в неимоверно далекие времена со зверями состязались люди, сами напоминавшие зверей. И среди развалин этого вместилища ужасов Гормон рассказывал нам о дикости тех невероятно далеких времен. Огромные толпы, рассказывал он, приходили посмотреть на это зрелище. Люди выходили на арену обнаженными и безоружными бросались в схватку со зверями, которых называли львами. Это были гигантские волосатые кошки с огромными головами. И когда лев уже бился в агонии, победитель поворачивался к Принцу Рама и просил помиловать его за то преступление, которое он совершил и которое бросило его на арену. Если он дрался хорошо, Принц делал особый жест рукой, и этого человека освобождали. Гормон показал нам этот жест; он поднял вверх большой палец и несколько раз указал им на правое плечо. Но если человек трусил или лев вел себя как достойный соперник, даже получив смертельную рану, Принц делал другой жест, и этого человека отдавали на растерзание другому зверю. И Гормон показал нам и этот жест: из сжатого кулака он высунул средний палец и резко поднял кулак вверх.

— А как обо всем этом узнали? — спросила Эвлуэла, но Гормон притворился, что не услышал ее.

Мы увидели вереницу ядерных пилонов, построенных в начале Третьего Цикла, чтобы выкачивать энергию земного ядра; они все еще функционировали, но уже были покрыты ржавчиной. Мы увидели разбитые остатки синоптической машины Второго Цикла, — могучую колонну, раз в двадцать выше человеческого роста. Мы увидели холм, буквально покрытый белокаменными развалинами Рама Первого Цикла, похожими на узоры инея на стекле. Войдя во внутреннюю часть города, мы прошли мимо ограждений защитных сооружений, готовых в любой момент обрушить на врага всю мощь Провидения. Мы видели рынок, на котором гости со звезд торговались с крестьянами, покупая у них реликвии античных времен. Гормон моментально смешался с этой толпой и купил несколько вещей. Мы зашли в мясную лавку, где прибывшие издалека могли купить что угодно от квази-жизни до искусственного льда. Мы пообедали в маленьком ресторанчике на берегу Тивера, где без всяких церемоний обслуживали и бессоюзных. По настоянию Гормона мы заказали пышную мягкую тестообразную массу и запили ее фруктовым желтым вином.

Потом мы прошли через крытую галерею, где в многочисленных закутках Торговцы предлагали товары со звезд, дорогие безделушки из Африкии и аляповатые изделия здешних Производителей. Выйдя из галереи с другой стороны, мы попали на площадь, в центре которой красовался фонтан в виде корабля, а за ним виднелись потрескавшиеся и обитые временем ступени, ведущие к пустырю, покрытому щебнем и сорной травой. Гормон подозвал нас кивком головы, мы быстро прошли это унылое место и вышли к роскошному дворцу, который, похоже, был построен в начале Второго, а то и в Первом Цикле, и будто навис над поросшим зеленью холмом.

— Говорят, это центр планеты, — воскликнул Гормон. — В Иорсалеме тоже можно найти такое место. Они считают, что центр планеты там. Но это место отмечено на карте.

— Как же это у мира может быть один центр, — спросила Эвлуэла. — Ведь он круглый.

Гормон рассмеялся. Мы вошли внутрь. Там в холодной темноте высился огромный глобус из драгоценных камней, освещенный изнутри ярким светом.

— Вот ваша планета, — произнес Гормон и сделал величественный жест.

— О! — выдохнула Эвлуэла. — Да здесь все, все есть!

Глобус был воплощением подлинного мастерства. На нем были обозначены все контуры и возвышенности, моря казались глубокими бассейнами, пустыни были настолько реальны, что вы начинали испытывать неутолимую жажду, а в ярко освещенных городах бурлила жизнь. Я разглядывал континенты: Эйропу, Африкию, Айзу, Стралию. Я видел просторы Земного Океана. Я пересек золотистую цепь Земного Моста, который я прошел недавно пешком с таким трудом. Эвлуэла бросилась к глобусу и стала показывать Рам, Эгапт, Иорсалем, Парриш. Она дотронулась до высоких гор к северу от Хинды и тихо сказала:

— Вот здесь я родилась, здесь, где лежат льды, где горы касаются лун. Вот здесь находятся владения Воздухоплавателей. — Она провела пальцем на Запад к Фарсу и дальше, к страшной Арбанской пустыне и дальше до Эгапта. — Вот куда я полетела. Ночью, когда я простилась с детством. Мы все должны летать, и я полетела сюда. Сотни раз я думала, что умру. Здесь, здесь в этой пустыне… песок в горле… песок сечет крылья… Меня швырнуло на землю, проходили дни, а я лежала обнаженная на горячем песке. Потом меня заметил какой-то Воздухоплаватель, он спустился, пожалел меня и поднял наверх и, когда я была высоко, силы вернулись ко мне, и мы полетели к Эгапту. А он умер над морем. Жизнь покинула его, хотя он был молодым и сильным, и он упал в море, и я полетела вниз, следом, чтобы быть вместе с ним, а вода в море была горячей даже ночью. Меня качали волны и пришло утро, и я увидела живые камни, которые, подобно деревьям, росли в воде, и разноцветных рыб. Они подплыли к нему и стали кусать его покачивающееся на воде тело с распростертыми крыльями, и я оставила его, я толкнула его вниз, чтобы он нашел там покой, а сама поднялась и полетела в Эгапт, одинокая и напуганная, и там я встретила тебя, Наблюдатель. — Она застенчиво мне улыбнулась. — Покажи нам место, где ты был молодым, Наблюдатель.

С трудом, будто у меня вдруг окостенели суставы, я подошел к глобусу с другой стороны. Эвлуэла встала рядом, а Гормон остался стоять позади, как будто ему это было ни капельки не интересно. Я показал на разбросанные островки, поднимающиеся двумя длинными лентами из Земного Океана — остатки Исчезнувших Континентов.

— Здесь, — сказал я, показывая на мой родной Остров на западе. — Здесь я родился.

— Так далеко! — воскликнула Эвлуэла.

— И так давно, — заметил я. — В середине Второго Цикла, так мне иногда кажется.

— Нет! Этого не может быть!

Но взглянула она на меня так, будто и вправду мне было несколько тысяч лет.

Я улыбнулся и коснулся ее бархатной щеки.

— Это мне только так кажется, — сказал я.

— А когда ты ушел из дома?

— Когда я был вдвое старше тебя, — ответил я. — Сначала я пришел сюда, — и я показал на группу островов на востоке. — Десятки лет я был Наблюдателем в Палеше. Затем Провидение повелело мне пересечь Земной Океан и отправиться в Африкию. Я отправился. Какое-то время я жил в жарких странах. Потом отправился дальше, в Эгапт. Там я встретил одну маленькую Воздухоплавательницу.

Наступило молчание. Я долго смотрел на острова, которые когда-то были моим домом, и в моем воображении исчез неуклюжий, потрепанный жизнью старик, которым я стал, я увидел себя молодым и сильным юношей, который взбирается на зеленые горы и плывет в студеном море, и проводит Наблюдение у кромки воды на белом берегу, о который неустанно бьет прибой.

Пока я вспоминал, Эвлуэла подошла к Гормону и попросила:

— А теперь ты. Покажи нам, откуда ты, Мутант.

Гормон пожал плечами.

— На этом глобусе нет этого места.

— Но это невозможно!

— Разве? — спросил он.

Она прижалась к нему, но он отстранил ее, и, пройдя через боковой выход, мы оказались на улицах Рама.

Я начал уставать, но Эвлуэла просто жаждала увидеть этот город, она хотела все увидеть днем, и мы брели по сплетению улиц, мимо сверкающих особняков Магистров и Торговцев, мимо грязных лачуг Слуг и Продавцов, которые переходили в подземные катакомбы, мимо прибежищ Клоунов и дальше, туда, где союз Сомнамбул предлагал свой сомнительный товар. Какая-то опухшая Сомнамбула умоляла нас войти и купить правду, являющуюся ей, когда она была в трансе, и Эвлуэла наставала, чтобы мы вошли, но Гормон отрицательно покачал головой, а я только улыбнулся, и мы прошли мимо. Теперь мы подошли к парку совсем рядом с центром города. Здесь прогуливались жители Рама, двигаясь с такой энергией, которую редко заметишь в жарком Эгапте. Мы присоединились к этой марширующей толпе.

— Посмотрите, — воскликнула Эвлуэла. — Какая яркая!

Она показала на сияющую арку громадной полусферы, под которой покоилась какая-то реликвия древнего города. Прикрыв глаза ладонью, я увидел внутри обветшалую от времени и погоды стену и горстку людей. Гормон сказал:

— Это Уста Правды.

— Что это? — переспросила Эвлуэла.

— Идем. Увидишь.

Под полусферу тянулась очередь. Мы встали в нее и вскоре были уже у входа, стараясь разглядеть бесконечное, не подчиняющееся времени пространство. Я не знал, почему эта реликвия в числе нескольких других была снабжена специальной защитой, и спросил об этом Гормона, чьи познания были столь же невероятно глубокими, как познания любого Летописца. Он ответил:

— Потому, что это царство определенности, где то, что кто-то говорит, соотносится с тем, что есть на самом деле.

— Я не понимаю, — сказала Эвлуэла.

— В этом месте невозможно лгать, — сказал ей Гормон. — Можно ли представить себе памятник старины, который бы стоило больше оберегать, чем этот?

Он вступил в узкий проход, фигура его стала размытой, и я поспешил за ним. Эвлуэла колебалась. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она решилась войти. Она помедлила, уже стоя на пороге, словно ее сносило ветром, который дул вдоль невидимой границы, разделяющей внешний мир и этот закоулок вселенной, где мы стояли.

Уста Правды находились во внутреннем отсеке. Очередь тянулась именно туда, и Указатель с важным видом контролировал поток входящих в святилище. Прошло некоторое время, прежде чем нам было разрешено войти. Мы оказались перед барельефом, изображающим голову свирепого чудовища: барельеф был прикреплен к стене, изъеденной временем. Ужасные челюсти широко открыты; разверстый рот — темная и зловещая дыра. Гормон кивнул, окинув эту голову взглядом, словно удовлетворенный тем, что все оказалось точно таким, как он себе представлял.

— И что теперь надо делать? — спросила Эвлуэла.

Гормон сказал:

— Наблюдатель, положи свою правую руку в Уста Правды.

Я нахмурился, но подчинился.

— Теперь, — сказал Гормон, — один из нас задаст вопрос. Ты должен ответить на него. Если ты солжешь, челюсти сомкнутся и отсекут твою руку.

— Нет! — воскликнула Эвлуэла.

Я обеспокоенно взглянул на челюсти, касающиеся моего запястья. Наблюдатель без рук — человек без дела. Во времена Второго Цикла можно было заказать протез получше собственной руки, но Второй Цикл давно закончился, и подобную роскошь теперь уже не найти.

— Как такое возможно? — спросил я.

— Воля Провидения необычайно сильна в пределах этого помещения, — ответил Гормон. — Она неумолимо отделяет правду от лжи. За этой стеной спят три Сомнамбулы, через которых и говорит Провидение, и они управляют Устами. Ты боишься Провидения, Наблюдатель?

— Я боюсь своего собственного языка.

— Смелее. Еще никогда перед этой стеной не произносилась ложь. И никто еще не потерял здесь руки!

— Тогда вперед, — сказал я. — Кто задаст мне вопрос?

— Я, — сказал Гормон. — Ответь мне, Наблюдатель, ответь честно, можно ли сказать, что жизнь, посвященная Наблюдению, это жизнь, проведенная с пользой?

Несколько долгих мгновений я молчал, собираясь с мыслями и глядя на челюсти.

Наконец, я сказал:

— Быть на страже во имя человека — это, наверное, самое благородное дело, которому себя можно посвятить.

— Осторожно! — закричал встревоженный Гормон.

— Я еще не закончил, — сказал я.

— Тогда продолжай.

— Но посвящать свою жизнь поиску мнимого врага — бесполезное занятие. Превозносить того, кто долго и добросовестно ищет врага, который никогда не придет, — глупо и грешно. Моя жизнь прошла впустую.

Челюсти Уст Правды не дрогнули.

Я вынул руку. Я смотрел на нее так, будто она снова выросла из запястья. Я вдруг почувствовал, что постарел на несколько циклов. Эвлуэла стояла с широко распахнутыми глазами и, прижав руки к губам, казалось, была потрясена тем, что я сказал. Мои слова словно повисли в воздухе перед лицом этого страшного идола.

— Сказано откровенно, — сказал Гормон, — хотя и без особой жалости к себе. Ты слишком сурово судишь себя, Наблюдатель.

— Мне было жаль руку, — ответил я, — ты бы хотел, чтобы я солгал?

Он улыбнулся и повернулся к Эвлуэле.

— Теперь твоя очередь.

Явно напуганная, маленькая Воздухоплавательница приблизилась к Устам Правды. Ее тонкая рука дрожала, когда она просунула ее между плитами холодного камня. Я с трудом поборол желание броситься и оттащить ее от искаженной в дьявольской гримасе головы.

— Кто будет задавать вопрос? — спросил я.

— Я, — ответил Гормон.

Крылья Эвлуэлы слегка дрогнули под одеждой. Лицо ее побледнело, ноздри раздулись, и она закусила нижнюю губу. Она сгорбилась и с ужасом смотрела на то место, где лежала ее рука. А сзади на нас, словно из пелены тумана, глядели неясные лица; губы произносили слова, которые, без сомнения, означали недовольство нашим затянувшимся визитом к Устам Правды. Но ничего не было слышно. Воздух был теплым, влажным и затхлым, словно поднимался из скважины, которую пробурили в пластах Времени.

Гормон медленно произнес:

— Прошлой ночью ты позволила Принцу Рама овладеть твоим телом. Перед этим ты отдавала себя Измененному Гормону, хотя такие связи запрещены обычаем и законом. Еще раньше ты была подругой Воздухоплавателя, который умер. У тебя могли быть и другие мужчины, но я ничего о них не знаю, да это и неважно для моего вопроса. Скажи мне вот что, Эвлуэла: который из трех доставил тебе самое большое физическое наслаждение, который из трех всколыхнул в тебе самые глубокие чувства и которого из трех ты бы выбрала своим другом, если бы у тебя была возможность выбирать?

Я хотел было запротестовать, потому что Мутант задал три вопроса, а не один, и не очень-то честно воспользовался подходящим моментом. Но я не успел, потому что Эвлуэла ответила без промедления, глубоко погрузив руку в Уста Правды:

— Принц Рама дал мне самое большое физическое наслаждение, которое я когда-либо знала, но он холоден и жесток, и я презираю его. Моего умершего друга Воздухоплавателя я любила сильнее, чем кого-либо до или после него, но он был слаб, а я не хотела бы иметь слабого друга. Ты, Гормон, кажешься мне почти чужим даже сейчас, и у меня такое чувство, что мне не знакомы ни твое тело, ни твоя душа, и все же, хотя пропасть между нами так велика, только с тобой я согласилась бы провести свою жизнь.

Она вынула руку из Уст Правды.

— Хорошо сказано! — воскликнул Гормон, хотя было заметно, что искренность ее слов и ранила его, и была ему приятна. — Ты вдруг обрела дар Красноречия, когда потребовали обстоятельства. Ну, а теперь мой черед рисковать рукой.

Он подошел к Устам Правды.

Я сказал:

— Ты задал первые два вопроса. Не хочешь ли довершить начатое и задать третий?

— Да, пожалуй, нет, — ответил он и свободной рукой он сделал жест, отклоняя это предложение. — Посоветуйтесь и задайте общий вопрос.

Мы отошли в сторону. Она, с несвойственной ей прямолинейностью, предложила свой вопрос и, поскольку я хотел спросить то же самое, я согласился и предложил ей начать.

Она спросила:

— Когда мы стояли перед глобусом, Гормон, я попросила тебя показать то место, где ты родился, а ты сказал, что его нельзя найти на карте. Это кажется очень странным. Скажи мне, тот ли ты, за кого себя выдаешь, действительно ли ты Измененный, скитающийся по Земле?

Он ответил:

— Нет.

В общем-то он ответил на вопрос в том виде, в каком его сформулировала Эвлуэла, но и без слов было ясно, что его ответ неравноценен нашим, и он, не вынимая руки из Уст Правды, продолжал:

— Я не показал свою родину на глобусе, потому что я родился под звездой, которую не имею права называть. Я не Измененный в вашем смысле этого слова, хотя, до некоторой степени, я именно он, потому что в моем мире у меня другое тело. А здесь я прожил уже десять лет.

— Зачем же ты пришел на Землю? — спросил я.

— Я обязан ответить лишь на один вопрос, — сказал Гормон и улыбнулся. — И все же я отвечу. Меня послали на Землю в качестве военного наблюдателя для подготовки вторжения, которого ты ждешь так долго, что перестал верить в самую его возможность и которое начнется в ближайшие часы.

— Ложь! — закричал я. — Ложь!

Гормон рассмеялся и вынул руку из Уст Правды целой и невредимой.