Итак, меня приняли в союз Летописцев. Тесты были нетрудные. Олмэйн привела нас в круглую комнату где-то у вершины башни. Ее изогнутые стены были выложены редкими породами дерева самых разнообразных оттенков, на полу стояли сияющие полированные скамейки, а в центре поднималась спираль высотой с рост человека. На ней была надпись такими мелкими буквами, что прочитать ее просто было нельзя. В комнате было с полдесятка Летописцев, которые пришли явно по прихоти Олмэйн, а не потому, что их заинтересовал старый потрепанный Наблюдатель, которому она по необъяснимым причинам покровительствовала.

Я надел шлем мыслепередачи. Скрипучий голос задал мне с десяток вопросов, видимо анализируя мои типичные ответы, расспросил мои биографические данные. Я дал все свои союзные данные с тем, чтобы они могли уточнить их у главы местного союза, проверить все детально и зарегистрировать мой выход из союза В старые времена выйти из союза Наблюдателей и быть свободным от его клятв было невозможно, но сейчас наступили другие времена, и я знал, что союз мой распадается.

Через час все было закончено. Сама Олмэйн накинула шаль на мои плечи.

— Ваши покои будут рядом с нашими, — сказала она. — Вам придется сдать одеяние Наблюдателя, но ваш друг может остаться в одеждах Пилигрима. Ваше обучение начнется после испытательного периода. А пока вы можете пользоваться любыми архивами памяти. Вы, конечно, понимаете, что пройдет лет десять или даже больше, прежде чем вы станете полноправным членом союза.

— Да, я понимаю это, — ответил я.

— Теперь тебя зовут Томис, — сказала мне Олмэйн. — Не Летописец Томис, а Томис из союза Летописцев. Это разные вещи. Твое прошлое имя теперь не имеет значения.

Потом меня и Принца провели в небольшую комнату, которую нам отвели под жилье. Комната была довольно скромной, но там было место для мытья, входные устройства для шлемов мыслепередачи и других информационных устройств, отверстие для получения пищи. Принц Энрик ходил по комнате, все ощупывая, изучая ее географию. Ящики, кровати, стулья и другая мебель внезапно появлялись из стен и так же внезапно исчезали, когда он натыкался на кнопки. В конечном счете он остался удовлетворенным. Теперь уже безошибочно он нажал нужную кнопку, и из стены выскользнула сияющая чистотой кровать. Он вытянулся на ней.

— Я хочу кое о чем спросить тебя, Томис из союза Летописцев.

— Да?

— Меня снедает любопытство. Какое имя у тебя было раньше?

— Теперь это не имеет значения.

— Но ведь теперь тебя не связывает клятва. Ты все еще будешь упрямиться?

— Меня связывает старая привычка, — ответил я. — Я ведь уже дважды клялся, что произнесу свое имя только в случае, когда это будет разрешено законом.

— Произнеси его сейчас.

— Уиллиг, — сказал я.

Странно, но я будто освободился от какой-то ноши. Казалось, имя, которое сорвалось с моих губ, сначала повисло в воздухе, а потом заметалось по комнате, как маленькая птичка, которую выпустили из клетки, взлетая, резко поворачиваясь, ударяясь о стены и разлетаясь вдребезги с легким звоном. Я вздрогнул.

— Уиллиг, — произнес я снова. — Меня звали Уиллиг.

— Уиллига больше не существует.

— Томис из Летописцев.

И мы расхохотались до слез, и слепой Принц вскочил на ноги и по-дружески хлопнул меня по руке, и мы выкрикнули еще раз мое имя, а потом его, а потом опять и опять мое, как мальчишки, которые узнали волшебное слово и вдруг обнаружили, что на самом деле ничего в нем волшебного не было и оно было бессильно.

Вот так я начал новую жизнь среди Летописцев.

Какое-то время я совсем не выходил из Дома Летописцев. Я был занят все дни напролет и оставался чужестранцем в Паррише. И Принц, хотя и не был много занят, но все время оставался в здании и выходил только тогда, когда его одолевала скука или охватывали приступы ярости. Иногда к нему присоединялась Олмэйн или он к ней, чтобы не чувствовать себя таким одиноким и беспомощным в темноте. Но я знаю, что иногда он выходил совсем один, будто бросал себе же вызов и пытался показать, что несмотря на слепоту, он мог один ориентироваться в городе.

Моя деятельность в часы бодрствования складывалась так: предварительная ориентация; служебные обязанности ученика; личные исследования.

Как я и ожидал, я оказался гораздо старше остальных учеников. Большинство из них были подростки, дети самих Летописцев. Они смотрели на меня в замешательстве, пытаясь понять, откуда среди них появился такой древний одноклассник. Там было несколько учеников в зрелом возрасте, которые почувствовали призвание к этому ремеслу и решили стать Летописцами, но все они были гораздо моложе меня. Поэтому я не очень-то много общался со своими собратьями по учебе.

Ежедневно какое-то время мы изучали методы, с помощью которых Летописцам удается проникать в прошлое. С открытым от изумления ртом я осматривал лаборатории, где проводились исследования образцов грунта. Я видел детекторы, которые по нескольким разрушенным атомам определяли возраст самых разнообразных вещей. Я наблюдал, как разноцветные лучи света, падая на серебристое дерево, превращали его в пепел и заставляли его выдавать свои секреты. Перед моими глазами из безжизненного вещества вставали картины прошлого. Мы оставляем следы там, где находимся: частицы света отражаются от наших лиц, и фотонный поток сохраняет их в окружающей среде. Потом Летописцы собирают их, распределяют по категориям, фиксируют. Я был в комнате, где в глубоком вязком тумане была собрана фантасмагория лиц: исчезнувшие Короли и Магистры союзов, пропавшие Герцоги и Герои древности. Я видел, как опытные Летописцы будто извлекали историю из пригоршней обуглившегося вещества. Я видел, как влажные глыбы отбросов рассказывали о революциях и убийствах, о свержении правителей, о смене цивилизаций.

Потом мне кое-что рассказали о том, как это делается. Ничего подробно не объясняя, мне показали Летописцев, которые с помощью вакуумных стержней пробирались в самое сердце курганов, оставшихся от великих разрушенных городов Африкии и Айзы. Мне было разрешено, вместо отсутствующего Летописца принять участие в поисках следов цивилизации Потерянных Континентов. Целые бригады летописцев, сидя в полупрозрачных капсулах в форме капли, похожих на шары из зеленого желатина, устремлялись в глубины Земного Океана, все глубже вниз, в покрытые липким илом прерии. С помощью скользящих фиолетовых лучей они буравили каменные породы и деревянные балки, чтобы докопаться до истины. Я наблюдал, как работают собиратели черепков, искатели теней и собиратели молекулярных пленок. Одним из лучших исследований, которые они провели, была целая серия работ, когда несколько, можно сказать, подвижников-Летописцев обнаружили при раскопках в южной Африкии метеорологическую машину. Обнаружив эту гигантскую башню, они подняли ее из земли на мощных блоках, и в этот момент казалось, что земля стонала. Они подняли громоздкую реликвию глупости Второго Цикла, а эксперты в шалях, накинутых на плечи, изучали ее основание, чтобы прежде всего понять, как эта колонна была установлена. Зрелище было таким захватывающим, что мне казалось, будто у меня глаза выскочат из орбит.

Я уходил с этих занятий с чувством благоговения перед союзом, который я избрал. Некоторые Летописцы произвели на меня неприятное впечатление как люди напыщенные, надменные, высокомерные или просто равнодушные. Они были лишены всякого обаяния. И все же целое часто бывает лучше, чем его составляющие, ведь были такие как Бэзил и Элегро, рассеянные, живущие вне повседневной суеты, совершенно бескорыстные, которые вносили свою скромную лепту в трудное общее дело — отвоевывание канувшей в вечность нашей славной истории прошлых времен. Эти исследования прошедших времен были сами по себе грандиозны, это было единственное, что могло сравниться с прошлой деятельностью человечества. Мы утратили наше настоящее и наше будущее, и теперь испытывали острую необходимость обратить наши усилия в прошлое, которое отнять у нас невозможно, если конечно мы будем настороже.

В течение многих дней я пытался вникнуть в детали того, как предпринимаются эти усилия, в каждую стадию этой грандиозной работы, начиная от сбора пылинок и их обработки и анализа в лаборатории до высшей стадии — синтеза и трактовки, выполняемых старшими Летописцами, которые работали на самых высоких уровнях этого здания. Мне дали возможность лишь взглянуть на этих мудрецов: морщинистые и худые, по возрасту годящиеся мне в дедушки, с торчащими бородами, они почти беззвучно произносят свои комментарии, замысловатые фразы, внося исправления. Некоторые из них, как мне сообщили шепотом, уже прошли омоложение в Иорсалеме дважды и трижды, а теперь уже не могли рассчитывать на еще одно повторение этого процесса и вступили в последнюю полосу своей великой жизни.

Потом нам показали хранилища памяти, куда Летописцы помещали свои находки и откуда они извлекали информацию для любознательных.

Поскольку я был Наблюдателем, то чувство любознательности во мне было не очень-то развито, и поэтому я не испытывал особого желания узнать во всех подробностях, что же это за хранилища памяти. Конечно, до сих пор я ничего подобного в своей жизни не видел, потому что хранилища Летописцев представляли собой не просто отсеки, в каждом из которых было два-три мозга, а огромные установки, где были последовательно соединены сотни мозгов. Комната, в которую нас привели, — одна из десятков таких же комнат, расположенных под зданием, — была вытянутой формы, довольно просторной, и потолки в ней были невысокие. Сосуды, в которые были помещены мозги, стояли рядами по девять штук, и они будто пропадали в глубине комната. Старый трюки обманчивого пространства — я не мог точно сказала, сколько было этих рядов — десять или пятьдесят, да и сам вид этих белеющих куполов производил впечатление присутствия чего-то подавляюще огромного.

— Это мозги бывших Летописцев? — спросил я.

Наш гид ответил:

— Некоторые. Но совсем не обязательно использовать только Летописцев. Нам подходит любой человеческий мозг. Даже у Слуги он может быть более объемным, чем вы могли бы предположить. Мы ведь можем в полной мере использовать возможности каждого мозга.

Через толщу желеобразной массы, которая защищала мозги от повреждений, я попытался разглядеть, что находится в хранилище. Я спросил:

— А что хранится именно в этой комнате?

— Имена тех, кто жил в Африкии во времена Второго Цикла и все сведения об их жизни, которые нам до сих пор удалось обнаружить. Ну и потом, поскольку клетки эти загружены пока не полностью, мы поместили в них кое-какие географические данные о Потерянных Континентах и информацию о создании Земного Моста.

— Можно такую информацию перевести из временного хранилища в постоянное? — спросил я.

— Очень даже легко. Здесь все работает на электромагнитном принципе. Наши факты — совокупность зарядов, мы переводим их из одного мозга в другой, используя противоположность зарядов.

— А если вдруг какая-нибудь авария, повреждение? — настаивал я. — Разве нет вероятности утечки данных в результате какой-то аварии?

— Это исключено, — спокойно ответил он. — У нас есть аварийные энергоносители, которые продолжают снабжение энергией в таких случаях Ячейки хранения сделаны из органической ткани — это и есть самая надежная гарантия безопасности, потому что любой мозг будет сам удерживать информацию в случае прекращения снабжения энергией. Восстановить их содержание будет очень уж дорого, но это не невозможно.

— А во времена Завоевания, — спросил я, — у вас были какие-нибудь трудности?

— Мы находимся под покровительством и защитой Завоевателей, которые считают нашу работу крайне важной в своих интересах.

Вскоре после этого нам, ученикам, разрешили взглянуть с балкона актового зала Дома Летописцев на заседание общего собрания союза Летописцев. Под нами в полном облачении собрались члены союза, у всех на плечи были наброшены шали. Элегро и Олмэйн тоже были среди них. На возвышении, на котором была изображена спираль — символ летописцев, — находился Канцлер Летописцев Кенишал, строгого и внушительного вида человек, а рядом с ним расположилась еще более бросающаяся в глаза личность из тех, кто завоевал Землю. Кенишал говорил коротко. Его голос звучал раскатисто, но и это не смогло скрыть пустоту его слов; как и любой администратор, он разразился потоком банальностей, не забыл похвалить и себя за мудрое руководство, поздравляя союз за серьезную проделанную работу. Затем он представил Завоевателя.

Тот вытянул вперед руки, казалось, они вот-вот дотронутся до противоположной стены зала.

— Я Манрул Седьмой, — сказал он спокойно. — Я прокуратор Парриша и, в частности, под моим особым наблюдением находится Союз Летописцев. Цель моего присутствия здесь сегодня — подтвердить декрет Временного оккупационного правительства. У вас, Летописцев, не должно быть никаких препятствий в работе. Вы должны иметь доступ к любому объекту этой или любой другой планеты, которая может иметь значение для познания и изучения прошлого Земли. Все файлы остаются открытыми для вас, за исключением тех, которые имеют непосредственное отношение к планированию самого Завоевания. Канцлер Кенишал сообщил мне, что Завоевание находится вне области ваших сегодняшних исследований в любом случае, поэтому никаких трудностей не должно возникнуть. Оккупационное правительство сознает важность работы вашего союза. История планеты имеет огромное значение, и мы хотим, чтобы вы продолжали свои усилия.

— Чтобы Земля стала еще привлекательней для туристов, — горько произнес Принц Рама где-то рядом.

Манрул Седьмой продолжал:

— Канцлер попросил меня проинформировать вас об административных изменениях, которые несомненно произойдут в связи с оккупационным статусом вашей планеты. Раньше все спорные вопросы решались органами вашего же союза, а Канцлер Кенишал имел право высшего голоса. Для того, чтобы управление стало более эффективным, теперь право высшего голоса будет у нас, а не у союза. Поэтому Канцлеру надлежит передать нам те законодательные функции, которые, как он понимает, больше не являются его прерогативой.

Зал охнул. Там, внизу, неожиданно заерзали и зашаркали ногами.

— Канцлер отрекается, — выпалил стоящий возле меня ученик.

— Можно подумать, у него есть выбор, ну ты и дурак, — зашептал второй.

В состоянии какого-то замешательства собрание прервали. Летописцы хлынули в холлы, споря и жестикулируя. Один из них, почтенный старец в шали, был настолько потрясен, что не обращая внимания на толпу, опустился на корточки, что-то бормоча, видимо в бесполезных попытках получить ответ на неразрешимые вопросы. Эта волна поглотила нас, учеников, и отбросила назад. Я попытался как-то оградить Принца, опасаясь, что его швырнут на пол и просто растопчут, но толпа нас разделила, и я потерял его из виду. Когда я увидел его опять, он стоял рядом с Олмэйн. Лицо его покрылось румянцем, глаза ярко горели; она что-то быстро говорила, а Принц слушал. Он держал ее рукой за локоть, будто поддерживая.