Кошмар его существования не закончился — наоборот, все стало еще хуже. Феликс Кассандр (хотя это имя теперь мало что для него значило) мерил шагами помещение, раньше бывшее медицинским карантинным отсеком на «Гордости Императора». Кости болели, суставы с трудом двигались из-за колющей, словно осколки стекла, боли, единственное оставшееся легкое было наполнено едкой как кислота жидкостью, которую приходилось мучительно откашливать раз за разом.

Его сверхчеловечески выносливый организм цеплялся за жизнь вопреки отчаянному желанию своего хозяина умереть.

Он и Наварра были двумя из около десятка терат Фабия, которые выжили в нападении на корабль Железных Рук. Наварра, в совершенно жалком состоянии, лежал в углу карантинной камеры, и по его мутировавшему телу пробегали волны изменений: внутренние органы то сливались вместе, то разъединялись в генетическом мятеже, конечности меняли форму в ответ на гипермутацию пар нуклеотидов.

Тераты теперь мало чем отличались от зверей — неразумные воющие создания, знавшие только голод и жестокость. Лишь Кассандр и Наварра сохранили память о прошлой жизни. Сознание Наварры держалось на волоске и сохраняло верность слову Дорна исключительно благодаря тому, что Кассандр без остановки повторял почетные списки легиона начиная с «Викторикс Рома» и заканчивая «Гонорис Марциус». Его собственное сломленное «я» помнило, кем он был, где он был раньше и — самое главное — что он сделал.

Он убил космических десантников, лояльных Империуму. Он ничем не отличался ни от Детей Императора, ни от Железных Воинов. Боль, которой сопровождалась каждая минута его жизни, с этим сравниться не могла. Она была наказанием, карой за то, что он уступил превратностям судьбы. Он был одним из Кулаков Императора, воином, которого не мог победить никакой враг, для которого не было непреодолимых препятствий и невыносимой боли.

Ложь, все это ложь.

Распухшие мышцы его рук покрывали сочащиеся гноем струпья, которые никак не заживали из-за того, что генетически измененная иммунная система постоянно боролась с новыми токсинами. Эти струпья он обдирал; так он содрал всю плоть с правой руки, пока не остались только обрывки гнилого мяса. Кости стали алыми от крови, пальцы держались лишь на струнах сухожилий и клочках регенерировавшей мускульной ткани. Огромными когтями одной руки он выцарапывал сложные узоры на костях другой, наслаждаясь агонией пытки — и зная, что так не искупит даже малой части того, чему позволил случиться.

Он все еще видел лицо легионера, чье горло вырвал, видел ненависть, которая горела в его глазах. Ненависть абсолютно оправданная. Даже содрав плоть с собственных рук, он знал, что никогда не очиститься от крови братьев, им пролитой. На крови он и старался сосредоточиться, надеясь, что боль вытеснит ужас от того, что он сделал и кем стал.

Сознание Кассандра, все более неустойчивое, превращалось в коллаж кошмаров, место которым было в голове безумца: мучительные эксперименты, болезненные вспышки света перед глазами, треск ломающихся костей, которые его тело постоянно перекраивало и сращивало снова. Ход времени нарушился, и связь между обрывками воспоминаний исчезла. В одном из таких обрывков он сдирал кожу и мясо с виновной руки, а в другом уже смотрел на полосу люменов на потолке в по-больничному строгой комнате, где были белые керамические плитки и стальные фермы, выкрашенные в ядовитый зеленый заводских помещений. Он был привязан к столу, что предвещало боль, а именно в боли он на тот момент нуждался. Боль давала свободу. Боль давала искупление.

Источник всей его боли склонился над ним в нимбе из слепящего света и пощелкивающих механических рук.

— Ты особенный, дитя мое, — сказал Фабий, и из уголка его рта вытекла струйка черной крови. — Вы, Кулаки, сохраняете все высшие функции. Остальные превращаются в зверей — но не вы двое. И почему же так происходит?

Кассандр хотел дотянуться до сумасшедшего апотекария и разорвать ему глотку, но цепи, удерживавшие его на столе, на этот раз были практически несокрушимы. Фабий оскалился в трупной усмешке и покачал головой.

— Думаешь, неприятности, возникшие в последний раз, меня ничему не научили? — Апотекарий сделал шаг назад и изменил угол наклона стола, на котором лежал Кассандр. — На «Гордости Императора» приватности поменьше, чем на «Андронике», но здесь хотя бы есть хорошо оборудованные медицинские уровни.

В отличие от старого логова апотекария это помещение было залито ярким светом и организовано более традиционным для медицинского отсека образом. Вдоль стен выстроились приборы, назначения которых Кассандр не знал, но догадывался, что в лояльном легионе ни один апотекарий их использовать не станет. В защищенных шкафах разместились колбы из зеленого стекла, в которых плавали эмбрионы-мутанты — генетические аномалии, чудовищно деформированные на разных этапах утробного развития. Криобак, наполненный клубами азотных газов, содержал ряды ампул из редуктора, на каждой — символ одного из легионов и что-то, напоминающее имя. Ванны для выращивания тканей, центрифуги и реторты с бурлящими трубками и стеклянными колпаками шипели и плевались на стальном столе; слева от Кассандра лежал вскрытый труп, органы которого были помечены, разрезаны и соединены заново. У трупа не было головы, но татуировка на правом бицепсе указывала, что при жизни воин принадлежал IV легиону.

— Теперь взялся за своих? — выговорил Кассандр, с трудом заставляя двигаться изуродованные челюсти.

Фабий обернулся к трупу так, словно только что вспомнил о нем.

— Уже давно — еще до восстания Хоруса.

— Почему? — прохрипел Кассандр и пошевелил изувеченной рукой, которая отчаянно болела.

— Потому что нас убедили в том, что мы совершенны. — Фабий отхаркнул сгусток черной флегмы и схватился за грудь. — Что было совершенно не так. Мы части чего-то большего, бледные отражения чего-то невероятного. Каждый легион в своей генетической структуре хранит часть этого совершенства, и я намереваюсь раскрыть все тайны, заложенные в творения Императора.

— Почему? — повторил Кассандр, понимая, что этот вопрос самый главный.

— Потому что я не хочу умирать. — Раздвинув края одеяний, Фабий обнажил две гноящиеся раны, покрытые смолистой коркой. Оставленные мечом, эти раны до сих пор не зажили. — Громовые Воины, солдаты, служившие Императору до нас, несли собственную гибель в своем же генокоде. Им повезло прожить хоть сколько-то, прежде чем гиперметаболизм поглотил их тела. Примархи думают, что их воины бессмертны, но они ошибаются. Мы смертны, как и все живое, просто умираем медленнее. И мне это не нравится.

— Ты хочешь жить вечно?

— Конечно, — сказал Фабий, разозленный глупым вопросом. — А ты разве нет?

— Нет, — прохрипел Кассандр. — С каждым вдохом я молю о смерти.

Фабий склонился над ним, вытянув паучьи щупы-манипуляторы хирургеона. Зажглась тонкая как бритва полоска термического резака; из другого манипулятора выдвинулась масса толстых игл; две других «руки» активировали сифон для крови и потрескивающий шовный пистолет.

— Если это так, то почему ты не разбил себе голову о стену камеры? — спросил Фабий с любопытством ученого.

На этот вопрос у Кассандра был только один ответ:

— Потому что я слаб. — Его мощное изуродованное и отвратительное тело задрожало от муки.

— Нет, дитя мое, ты силен, очень силен. Другие сгорели в пламени ускоренного метаболизма — но не ты и не твой собрат по легиону, — почти нежно сказал Фабий. — Вот поэтому мне и нужно еще раз тебя вскрыть.

Термический резак приблизился, и боль началась снова.

Искупление и страдание, покаяние и боль — столь желанные для Кассандра.

Кузнец войны Торамино мерил шагами бастионы вокруг зоны высадки, со все возраставшим гневом наблюдая, как его воины и Пневмашина стараются укрепить стены. Трещины ширились, дробя камень, ежесекундно.

Этот мир не принимал стен, построенных чужаками, и чем быстрее можно будет его покинуть, тем лучше. Даже звуковые фильтры шлема не справлялись с плачущим стоном ветра, а тусклое сияние, исходившее от города вдалеке, действовало Торамино на нервы. Его не только лишили законного места в Трезубце — ему еще и поручили быть практически сторожем. Командир Стор Безашх повелевал несравненной огневой мощью, под его началом было значительное артиллерийское вооружение и средства его использовать. Скромная роль, которую его вынудили играть, оскорбляла не только гордость Торамино, но и его звание. Подобное задание было бы важным и почетным в военной зоне, но защищать пустые площадки и проходы, окруженные высокими стенами, минными полями и акрами колючей проволоки на необитаемой планете? Нет, тут не было ни чести, ни шансов на повышение. Такие задания следовало давать дуракам-простолюдинам вроде Камнерожденного или, еще лучше, Кроагера. Эта ситуация сложилась из-за глупой опрометчивости Харкора на Гидре Кордатус, но бывший кузнец войны 23-го гранд-батальона был хотя бы из олимпийской знати, и даже глупый аристократ лучше черни вроде Кроагера.

Торамино остановился и оглянулся на центр укреплений, окруженный просевшими, осыпающимися стенами. Целый лес артиллерийских стволов вздымался под углом в небо, словно тысяча рук, воздетых в приветствии. Гаубицы и бомбарды, «Громобои», мортиры, ракетные батареи и точные самонаводящиеся ракеты. Командиры орудий и их расчеты суетились вокруг пушек, готовые обрушить смертоносный дождь снарядов на любую подходящую мишень. Однако Торамино сомневался, что мишенью в этом случае был бы враг в обычном значении этого слова.

Досадно, что обстоятельства толкнули его на братоубийство, но если невежество и зависть дураков загнали благородного и высокопоставленного воина в угол, что еще ему остается? Он вывел на экран инфопланшета план города, учитывающий информацию, в реальном времени поступавшую от топографических процессоров на «Кастелянах». Трехмерная модель, представшая перед Торамино, показывала город, его здания и местоположение передовых укреплений Железных Воинов.

Столь подробная информация позволяла Торамино одним приказом сровнять с землей весь эльдарский город-гробницу или выбрать отдельное строение и уничтожить его, даже не поцарапав остальные. Наслаждаясь тем, что может повелевать столь сокрушительной мощью, он передал данные в орудийные системы обнаружения целей.

Плачущий ветер изменил тональность, стал более пронзительным и настойчивым, и Торамино убрал инфопланшет. Он стукнул ладонью по боку шлема, выругался, затряс головой, стараясь заглушить стон потоков воздуха, но все без толку. Звук становился все более раздражающим, и Торамино, расстегнув замки горжета, стянул шлем, обнажая патрицианское лицо и гриву белых как слоновая кость волос. Поставив шлем на зубец крепостной стены, он склонил голову набок и прищурил глаза, в замешательстве рассматривая горизонт.

На самом пределе видимости колыхались волны еле заметной дымки — зеленоватое марево, похожее на предвестник далекой песчаной бури.

— Что это еще такое? — спросил он под скорбные стенания ветра.

Пертурабо возглавлял авангард, но из-за того, что подступающая темнота исключала всякую поспешность, темп продвижения был медленным. Передовая группа держалась вместе — колонна воинов в броне, с обнаженными клинками и взведенным огнестрельным оружием. Даже Фулгримова орда утихомирила свои вопли и песнопения. Тяжелая поступь кузнеца войны Беросса эхом отражалась от обсидиановых стен, и тьму наполнял неумолчный перезвон стекла в контейнерах, которые несли смертные прислужники Фулгрима.

Стены были все так же гладкими, но в их глянцевой глубине плавали отблески света. Пертурабо обнаружил, что они вращаются, как далекие галактики, и столь же многочисленны — внутри стен была заключена целая вселенная звезд, каждая из которых была уникальна.

Он задумался о том, что они могли означать. Чем были эти всполохи света — чисто декоративной деталью, добавленной архитекторами гробницы, или же у них была своя неизвестная функция? Может быть, это часть механизма самовосстановления вроде того, каким обладала Кадмейская цитадель? Возможно, это колония каких-то литобиотических паразитов — или же остатки древнего вычислительного архива? Возможно, вся эта постройка — вид хранилища данных, летопись ранее великой империи, теперь пришедшей в упадок. Пертурабо лучше других понимал ценность древней мудрости, ведь он построил Кавею феррум, используя проекты давно умершего гения.

Этот лабиринт был создан по сходным принципам: его переплетения охватывали несколько наложенных друг на друга измерений, и Пертурабо понял, что ключом к успешному прохождению этих коридоров будет стойкая решимость.

Плюс неевклидовы уравнения Фиренцийца.

Когда математики древности впервые обнаружили, что за пределами физического мира существуют другие измерения, многие ученые сошли с ума, пытаясь выразить эти открытия в эмпирических терминах. Благодаря зашифрованному тексту в тайном дневнике Фиренцийца (раскрыть код ему помог Алый Король) Пертурабо освоил извилистые пути этого исчисления. Метод был неточным и не предназначался для смертных умов, но своими когнитивными способностями примарх намного превосходил тех помешанных гениев, которые пытались — и не смогли — осознать всю грандиозность иных миров, лишь мельком увиденных ими во сне или в состоянии фуги.

Когда Пертурабо, еще юношей впервые поднявшись на утесы Лохоса, увидел Око Ужаса, взиравшее на него с другого конца Галактики, он инстинктивно понял, что за этим отвратительным пределом лежит другая вселенная, полная темных, кошмарных чудес. Шли годы, он по крупицам собирал знание, и постепенно невероятные законы Ока становились все очевиднее, все постижимее. Пертурабо слой за слоем снимал покровы с тайны, пока не обнажилась ее истинная суть.

Завершающей частью ключа стали чертежи, найденные в самнитской яме для кремаций. Это были последние, действительно еретические работы Фиренцийца, и Пертурабо с восторгом окунулся в исступленную математику Имматериума и геометрию эмпиреев, создавая непроходимую путаницу коридоров в глубине Кавеи феррум.

Место, в котором они оказались сейчас, было точно таким же. Сделанным более тонко, с изяществом, от которого захватывало дух, — но в основе своей таким же.

Не издавая ни звука, заставляя себя не слышать эхо вокруг, Пертурабо принялся за чудовищно сложные вычисления, которые раскрывали сущность лабиринта. Он не обращал внимания на матрицы из искр, вспыхивавшие в стенах, и на мерцающую дымку, плавающую в глубине; он не замечал ни прошедшего времени, ни настойчивых щелчков вокс-сообщений снаружи гробницы.

Фулгрим держался рядом и бросал на брата восхищенный взгляд каждый раз, когда тот выбирал один из коридоров, уводивших все глубже в переплетение лабиринта. Путь, петляя, вел их то вверх, то вниз, по спиральным переходам, через комнаты, туннели и гулкие залы, вызывавшие дезориентацию и смятение. Придерживаясь принципов межпространственной математики, Пертурабо заставил свое врожденное чувство направления уступить место разуму. Он ощущал, как раздосадован брат этим лабиринтом и невозможностью составить его план. Даже хвастливый Дорн с огромным трудом находил путь по Кавее феррум, а уж эта совершенная ксеноверсия с ее бесчисленными препятствиями поставила бы его в тупик.

Дорога через лабиринт, многомерная и каверзная, извивалась, словно кубок змей, и менялась относительно маршрута, по которому двигались пришельцы. Пертурабо чувствовал, что с каждым их шагом холодное сознание, обитавшее в центре этой планеты (если это вообще была планета — он уже начал сомневаться в этом), постепенно фокусировало свое внимание. Что бы ни находилось там, внизу — грезящее божество или вновь активируемое оружие с искусственным интеллектом, — Пертурабо знал, что совсем скоро оно обретет силу, достаточную для открытого противостояния.

В прозрении, которое несло в себе чувство величия, Пертурабо вдруг понял с абсолютной ясностью, что он — единственный во всей Галактике, кто может пройти этот лабиринт. Даже ручной ксенос Фулгрима был не способен на такое. Однако вместо удовольствия это откровение отозвалось в Пертурабо диссонансом смутной угрозы.

Зафиксировав в уме опорные координаты — пространственные, имматериальные и математические, — он остановился на пересечении четырех проходов. Все они внешне были одинаковы, но к цели вел только один.

— Почему мы остановились? — спросил Фулгрим. — Похоже, мы вплотную приблизились к центру лабиринта.

— Действительно, — согласился Пертурабо. — Один из этих коридоров выведет нас к чему-то, что лежит под центральным куполом, который мы заметили снаружи. Остальные уходят в вечность безумных скитаний.

— Но ведь ты знаешь, какой проход нам нужен?

— Знаю.

— Тогда зачем мы медлим?

— Беросс, — скомандовал Пертурабо, — приведи ко мне Вору.

Ошеломляюще громадный дредноут вытолкнул съежившегося эльдар вперед грубым тычком молота. Испуганно оглядываясь на Беросса, Вора поклонился примарху. Проводник выглядел отвратительно: он исхудал до изможденности, словно каждый шаг в лабиринте высасывал из него жизнь.

— Повелитель?

— Огни в стенах, — сказал Пертурабо. — Что они такое?

— Сложно объяснить, лорд Пертурабо. В отличие от людей, мой народ строит стены не из камня или стали.

— Да, вы их выращиваете из какого-то биополимера, и за свою жизнь я сокрушил не одну такую стену. Но ответь на вопрос. Что это за огни?

— Какая разница, как было построено это место? — резко и нетерпеливо вмешался Фулгрим, не дав Воре заговорить.

— Если я говорю, что это важно, значит, так оно и есть. — Схватив эльдар за ворот, Пертурабо подвел его к перекрестку путей. Каждый из проходов был погружен в темноту, ничем не отличаясь от сотен других коридоров, которые они уже миновали.

— Который? — спросил примарх, аккуратно положив руку Воре на плечо.

— Повелитель?

— Который из них? — повторил Пертурабо. — Мы практически в центре гробницы, и ты должен сказать, какой из этих проходов приведет нас туда.

Как он и предвидел, Каручи Вора нервно обернулся к Фулгриму, а затем неуверенно поднял руку и указал на второй коридор слева:

— Вон тот.

— Ответ неверный, — сказал Пертурабо и сломал Воре шею.

Клаустрофобия, которую вызывал форт Железных Воинов, становилась невыносимой, и с каждым мгновением, которое Юлий Кесорон проводил, меряя шагами безликий внутренний двор в окружении стальных стен, его нутро сжималось от потребности освободиться из этого телесного плена. Как хищник в клетке, он не был приспособлен к статике заключения за высокими стенами. Один мудрец как-то сказал ему, что застой означает смерть, и для Детей Императора это было справедливо, как ни для кого другого.

Властители разврата сняли с их глаз пелену обыденного, открывая бесконечные миры чувств и удовольствий — небывалые перспективы излишеств во всем: в шуме и музыке, кровопролитии, пытках и насилии, обожании и, самое главное, поклонении. Каждая секунда, не потраченная на вещи, ранее запретные, превращалась в пустую трату времени, а Юлий Кесорон давно уже поклялся, что не оставит не испробованным ни один порок. Поэтому, покинув скучных Железных Воинов за их несокрушимыми стенами, он вывел три тысячи воинов на площадь перед гробницей, где те могли предаться разрушению и надругательству по своему вкусу.

Юлий наслаждался силой, еще не тронутой, которая, как он ощущал, пропитывала этот мир, как содержащая нефть вода — песок. Он разбивал кристаллические статуи, а затем раскалывал светящиеся камни о собственный череп, чтобы потом втереть осколки в порезы на коже.

Предвкушение удовольствия было почти столь же приятно, как и его переживание; своим измененным зрением Кесорон видел все силовые линии, все воспоминания, которыми была пронизана любая конструкция на этой планете. Он дивился тому, что Железные Воины ничего подобного не видят, и почти жалел их за такую ограниченность. Какая, должно быть, невыносимая у них жизнь, если притупленные чувства показывают им только строительный материал того, что считается для них реальностью.

Юлий и его воины окружили крепость IV легиона — тысячи гикающих, орущих маньяков, высоко воздевших оружие и боевые знамена. Словно вулкан накануне извержения или как певец, поднимающийся к высокой ноте, энергия, переполнявшая этот мир, готова была вырваться на свободу. Юлий хотел прорвать неведомую преграду на ее пути, чтобы эта энергия щедрым потоком излилась на улицы и затопила их всех.

Он истерически захохотал и, достав нож, вонзил его в пространство между обтянутым кожей наплечником и исцарапанным нагрудником. Боль длилась недолго, недолго текла и кровь, но он чувствовал, что каждая пролитая капля увеличивает ужас этого мира.

С пришедшей откуда-то извне уверенностью он понял, что кровь его насыщена чем-то исключительным, чем-то невыносимым для расы, создавшей этот город. Кровь — его молитва — была заражена той силой, что пробилась к жизни благодаря гибели этой расы.

И в этот же миг Юлий узнал, что должен сделать.

Нож для этой цели был слишком маленьким, слишком неуместным, и он отбросил его, обнажая взамен меч с зазубренным, утыканным шипами лезвием. Затем вознес клич верности калейдоскопу красок в небесах — и ринулся в толпу скандирующих воинов, своих воинов.

Первым ударом Юлий раскроил напополам одного из какофонов Вайросеана, и тело того взорвалось кровью, словно лопнувший пузырь. Вторым он вскрыл живот воину, чей доспех был столь поврежден, что от него давно пора уже было избавиться. Третий удар обезглавил смахивавшего на быка чемпиона, и фонтаны крови, вырвавшиеся из его шеи, ударили в воздух на три метра. Юлий пробивал и прорезал себе путь сквозь толпу Детей Императора, и с каждой вскрытой артерией, с каждой отсеченной конечностью и пролитой каплей крови росла его уверенность, что он совершает благое дело.

Он рассмеялся, заметив, что Железные Воины с ужасом смотрят на это братоубийство. Даже безликие, невыразительные шлемы не могли скрыть их недоумения. Органы чувств Кесорона были оглушены запахом крови и сильным ощущением того, что он стоит на пороге чего-то необычайного.

Следуя его примеру, Дети Императора набросились друг на друга в смертельной оргии, и сладострастная жестокость убийства вытеснила из их разума все представления о дисциплине или цели. Юлий вспомнил то нарастающее чувство свободы, которое он испытал в «Ла Фениче» в день, когда Властители разврата явили себя в искалеченных оболочках смертных тел. Со временем та утонченная боль и экстаз истинной жизни поблекли, и он был готов вынести — и причинить — любые страдания, лишь бы вернуть те ощущения.

При одной лишь мысли об этом ему показалось, что некая сила тянет за каждую клетку в его теле, умоляя впустить ее.

«Нет, еще не время. Позволь мне еще немного насладиться этим…».

Вся площадь перед гробницей превратилась в бойню. На этом поле боя не было врагов — лишь орущая орда воинов, помешавшихся на самоуничтожении. Дети Императора старательно, хотя и слепо, приносили себя в жертву, и их кровь несла в себе помять о жизни и смерти, рождении и гибели.

Это противоречие заставило силу в сердце Йидриса задрожать от полного ненависти узнавания — и пробудиться.

— Брат! — вскричал Фулгрим, когда Пертурабо бросил бездыханное тело Воры на пол и, не обращая внимание на потрясенного спутника, направился к крайнему левому проходу. Его воины двинулись следом, при этом Железный Круг с легкостью, без всяких жалоб подстроился под его быстрый шаг. Беросс же прошел оскорбительно близко от Фениксийца.

Фулгрим схватил Пертурабо за руку, и тот обернулся, сжав кулак в ожидании драки. Обернулся с грохотом щитов и Железный Круг: все корпусные орудия роботов были нацелены точно на Фулгрима.

— И тебе еще нужно спрашивать? — воскликнул Пертурабо.

— Спрашивать что? — Фулгрим шагнул назад с возмущенным видом, от наигранности которого Пертурабо чувствовал тошноту.

— Каручи Вора никогда не был на этой планете, ведь так?

Маска Фулгрима наконец треснула, и он широко улыбнулся — разоблаченный обманщик, плут, которого поймали за руку.

— Сомневаюсь. Но если и так, какая разница?

— Огромная, — оскалился Пертурабо. — Потому что он никак не мог проникнуть так далеко в лабиринт, однако утверждал, что своими глазами видел оружие, которое мы ищем. Как ты это объяснишь, братец?

Фулгрим пожал плечами, и Пертурабо как никогда остро пожелал сделать свой молот Сокрушителем черепов, а не наковален. Он медленно опустил сжатую в кулак руку и отвернулся раньше, чем гнев его вышел из-под контроля.

— Я знаю, брат, что ты врал мне с самого начала, но все равно надеялся, что в твоих обещаниях будет хоть крупица правду. Что ж, сам виноват — не стоило лететь с тобой сюда.

— Нет, ты был нужен мне, — умолял Фулгрим, следуя за братом, но больше не пытаясь к нему прикоснуться. — Возможно, я преувеличил кое-какие детали в эльдарской легенде, но я знал, что только ты найдешь путь в этом лабиринте.

— Тогда зачем врать мне? Зачем выдумывать все эти байки?

— А ты бы согласился на путешествие, если бы я сказал, что твоей задачей будет просто пройти лабиринт?

— Нет, — ответил Пертурабо.

— Ну вот, видишь?

— Тогда что именно мы найдем в конце пути? — Пертурабо кивнул в сторону прохода. — Что там такого важного, ради чего ты жертвуешь столькими жизнями и обманываешь собственного брата?

— Там именно то, что я и обещал, — ответил Фулгрим. — Возможность уничтожать миры и испепелять армии. Сила Ангела Экстерминатус заключена в сердце этого мира, это правда, но лишь мы вдвоем сможем освободить ее. Мы всего в шаге от победы, так что больше никакого обмана.

Вопреки всему Пертурабо почувствовал любопытство. Фулгрим заманил его сюда обманом и уловками, но в его последнем признании не слышалось лжи. Пусть так, но он все равно не верил в напускную искренность брата.

Пертурабо не собирался делиться тем, что окажется в сердце лабиринта, — чем бы это ни было.

— Тогда мы подчиним эту силу вместе, — солгал он.

Бойня, развернувшаяся за стенами форта, была в равной степени ужасной и бессмысленной, и Форрикс в изумленном онемении мог лишь наблюдать, как Дети Императора методично истребляют сами себя. Воины, прежде выступавшие под одними знаменами, теперь кромсали друг друга огромными мечами или расстреливали в трупы товарищей целые обоймы. Площадь наполнилась влажными звуками стали, рубящей плоть, и грохотом стрельбы. О том, чтобы сдвинуть с места «Носороги», перекрывавшие вход на его позицию, и впустить вовнутрь тех немногих, кто не участвовал в этом побоище, Форрикс не стал даже думать.

— Что они творят, во имя Двенадцати? — спросил он, сжав силовыми перчатками сталь парапета. — Это абсурдно.

Фулл Бронн, стоявший рядом, покачал головой:

— Понятия не имею. После того, что я повидал на «Гордости Императора», я даже не пытаюсь понять Третий легион.

— Но это же такое… расточительство! — воскликнул Форрикс, и металл под его ладонями погнулся.

— Ты видел, с чего все началось?

— С чего — не знаю, но знаю, с кого. — Форрикс указал на залитого кровью Кесорона, который, словно сумасшедший берсеркер, добивал немногих Детей Императора, еще державшихся на ногах. Меч капитана обагрился разорванной плотью и внутренностями, а вопли Кесорона напоминали скрежет ногтей по стеклу.

— Попробуем вмешаться? — предложил Камнерожденный.

— Хочешь оказаться в самой гуще?

— Нет, когда у нас есть стены.

— Тогда пусть сами разбираются, — сказал Форрикс. — Идиоты.

Бойня скоро выдохлась: в одной судороге маниакального разрушения оборвались тысячи жизней. Форрикс никогда не видел ничего подобного. Над площадью воцарилась тишина, и на ногах стоял только Юлий Кесорон в доспехах, пурпур и золото которых полностью скрылись под слоем крови и влажных ошметков кожи. Выронив меч, он рухнул на колени и закричал. Это был горестный звериный вопль, после которого воин обхватил голову руками и распростерся ниц, как будто пресмыкаясь перед неким невидимым хозяином.

— Не знаю, зачем Кесорон это устроил, но, проклятье, я это выясню, — сказал Форрикс и, подозвав к себе товарищей-терминаторов, спустился во двор форта.

Вместе с пятью гигантскими воинами он прошел к «Носорогам», служившим воротами. По его кивку две машины втянули выдвигающиеся опоры и, глухо, металлически кашлянув, запустили двигатели.

— Я стану железом внутри, — сказал Камнерожденный, когда машины дали задний ход.

— А я — железом снаружи, — отозвался Форрикс и повел своих воинов за стены, к плачущему Кесорону.

Ворота за ними закрылись. Площадь напоминала скотобойню, где повсюду были разорванные, выпотрошенные тела и бессмысленная смерть. Железные Воины не обращали на мертвых внимания, без жалости топча на своем пути их останки. С каждым шагом Форрикс чувствовал, как невидимое враждебное око, не оставлявшее их с момента высадки, все пристальнее следит за ними, словно они оказались в пределах досягаемости. Он остановился перед Кесороном, который при их приближении поднял голову.

Лицо воина было ужасно: расплывшаяся рубцовая ткань, обожженное мясо и следы чудовищных хирургических операций. Его прежний облик полностью исчез под этой кожаной маской из увечий, которые воин нанес себе сам. Кесорон оскалился в улыбке, обнажая гнилые зубы; между изогнутых клыков мелькнул чешуйчатый язык ящерицы.

— Мы привлекли их внимание, — мутировавшая плоть во рту превратила его голос в хрип.

— О чем ты говоришь?

— Мертвые, — продолжал хрипеть Кесорон. — Мы раздразнили их, и они пришли. Теперь Ангел Экстерминатус сможет восстать из праха.

— Ты убил своих же воинов, — заметил Форрикс.

— Они не мои, — возразил Кесорон. — И никогда не были моими.

— Разве? А чьи же они тогда?

Вопрос, казалось, заставил Кесорона задуматься: он склонил голову набок, словно пытаясь услышать ответ. Затем улыбнулся, и лицо его расползлось, стягивая сворачивающуюся кожу с черепа.

— Они принадлежат Слаанеш! — закричал он в экстазе откровения.

Это имя, словно проклятие, заставило Форрикса отшатнуться.

По всей площади раздался громкий хруст и треск разбитого стекла. Неизбывный стон, который звучал в заунывном ветре, усилился до крика боли, и из земли вырвались тысячи потоков светящегося дыма. Форрикс и его терминаторы мгновенно заняли круговую оборону, и автоматы заряжания подали снаряды в патронники комбиболтеров.

— Камнерожденный! — скомандовал Форрикс. — К бою!

За вьющимися струями дыма он увидел, что кристаллические статуи, пережившие побоище, приходят в движение. Они шевелились медленно, словно после сна, что длился целую вечность; драгоценные камни внутри их луковицеобразных голов пропитывали тела ярком светом, отчего похожий на стекло материал становился явно менее хрупким. Многие фигуры были уничтожены руками Кесорона и его воинов, но сотни и сотни еще оставались на площади — не говоря уж о тех, что стояли вдоль дороги от форта до стен цитадели.

С обреченностью Форрикс увидел, что титанические стражи у входа тоже оживают. Драгоценности, наполнявшие их тела, струили свет в гигантские конечности, и плавно изогнутые выросты у них на спинах, похожие на крылья, сверкали лучезарной энергией. Хлопья мерцающего света падали с их кулаков, и треск и скрип, которые издавали их суставы, походил на грохот расколовшегося ледника.

— Назад в форт! — приказал Форрикс. — Сейчас же!

Терминаторы слаженно и тяжеловесно двинулись вперед, но не успели сделать и пяти шагов, как их путь оказался перекрыт — не кристаллическими скульптурами, сошедшими с постаментов, но армией призрачных воинов, которые явились из изумрудного тумана. Тысячи тысяч этих мерцающих фигур наполнили площадь, и каждая была облачена в облегающую броню и вооружена длинным клинком. Белые глаза светились сквозь полупрозрачный фарфор шлемов, и Форрикс чувствовал в этом взгляде острейшую ненависть. Вопреки всем светским убеждениям он сразу же понял, кто на самом деле эти призраки.

Мертвые эльдар Йидриса.