Таматика пробежал через весь инженариум, лавируя между элементами управления реакторной вентиляцией и струями газа, что вырывались из них. Достаточно горячие, чтобы отделить плоть от костей, эти струи сдирали краску с брони, а внутри доспеха было жарко, как в печи. Таматика обливался потом под комбинезоном; капли пота жгли глаза, и поток данных на визоре становился размытым.

Клапаны аварийного сброса работали на пределе, по возможности быстро отводя энергию из реактора. Таматика задержался у одного из контрольных пунктов: костяные сегменты цифр на табло пощелкивали, отсчитывая убывающие значения со скоростью альтиметра на падающем самолете. С помощью восстановленной сервосбруи фратер дотянулся до красных железных вентилей на трубах, и шип для загрузки данных подключился к ближайшему открытому терминалу. В кровь от перегруженных реакторов проник синестетический жар.

— Все равно еще слишком много, — сказал Таматика. — Тиро это не понравится. Совсем не понравится.

Голоса, орущие в ухо, требовали отчета, но он не обращал на них внимания. Да и что он мог им ответить? Сколько бы регулирующих стержней он ни задействовал, уровни мощности в корабельных реакторах зашкаливали, приближаясь к критической отметке.

— А когда это произойдет…

Он не стал заканчивать мысль и двинулся дальше по залу, мимо гибнущих сервиторов, все еще работавших, хотя их кожа пузырилась и облезала от невыносимой жары. Машиновидцы, имевшие экзозащиту, старались управлять системой сброса так, чтобы энергия отводилась в резервные контуры, и искали дополнительные способы безопасно избавиться от излишка мощности. Бесполезное занятие, но так они хотя бы дадут капитану время отразить абордаж. Таматика больше не мог ничего сделать и чувствовал досаду из-за того, что поставил всех в такое положение.

— Мне надо на палубу, сражаться, — сказал он, краем глаза следя за тактическими сводками, которые поступали из корабельных инфоустройств.

Посадочная палуба с трудом, но держалась; данные о врагах на первый взгляд казались бессмысленными, но не эта битва волновала Таматику. Несколько отдельных отрядов проникли на «Сизифей» и выше посадочной палубы. Силы быстрого реагирования уже двинулись им на перехват, но чем дальше, тем сильнее казалось, что задачей первой атаки было удержать защитников на одном месте и таким образом расчистить путь к какой-то иной — истинной — цели.

Таматика выключил тактический канал. Он был столь же грозен в битве, как и любой воин X легиона, но больше пользы мог принести здесь. Он отключился от терминала и пошел обратно к пульту управления на другом конце машинного отделения. В клубах радиоактивного пара сновали тени: сервиторы, которых излучение убьет меньше чем через час, и лексмеханики, чьи высшие когнитивные функции уже угасали из-за химических выбросов.

Несколько Железных Рук, вскрыв корпус реактора, работали в его недрах. Несмотря на утечку радиации, высочайшие температуры и корродирующие газы, они делали все, чтобы сдержать расплавление активной зоны, из-за которого «Сизифей» разорвало бы на части. Да и не только «Сизифей» — любого, кто оказался бы рядом с ним.

Внезапно Таматика понял, как может поучаствовать в сражении.

Железный Круг сомкнул щиты, образовав тупой клин наподобие носа космического корабля, и двинулся в атаку. Против их энергетического заслона и тяжелой брони огнестрельный огонь был бессилен. Каждый механизм приводился в движение реактором и жгутами псевдомышц; усиленная защита корпуса в верхней части торса, на руках и голове позволяла роботам выдерживать обстрел, и ничто в арсенале Железных Рук не могло ни на йоту замедлить их наступление.

Неудержимая и безжалостная мощь, воплощенная в вороненом железе с золотом и чернением, смела линию обороны Железноруких словно ударом бойного шара. Пару «Носорогов» отбросило в сторону слаженным взмахом щитов, так что машины проскользили по палубе метров пятьдесят; с полдюжины легионеров погибли под сокрушительными ударами осадных молотов.

Затем щиты разомкнулись с механической слаженностью, и из-под их прикрытия выступил Пертурабо, которого сопровождали Форрикс и Кроагер. Сокрушитель Наковален поднялся, а затем обрушился на палубу, став эпицентром сейсмических ударных волн такой силы, что бронированные машины переворачивались. Воздух наполнился шквалом обломков, Железных Рук разметало, словно листья на ветру. Мобильные орудийные платформы рассыпались на части, стационарные турели отключились из-за перепада давления.

Роботы Железного Круга опустили торцы щитов на палубу и подняли оружие, установленное на плечах: роторные пушки, гранатометы и счетверенные карабины. От их позиции развернулись перекрывающие сектора обстрела, и горизонтальный поток снарядов и лазерных выстрелов смел все на своем пути.

— Повелитель! — воскликнул Форрикс, падая на одно колено и поднимая комбиболтер.

Пертурабо видел, что один «Носорог» каким-то образом сумел устоять; с первого же взгляда было ясно, что эта машина весит гораздо больше стандартного, а вокс-антенна указывала, что это транспорт командира. Воин X легиона, разместившийся в башне танка, нацеливал синхронизированные штурмболтеры.

— Он мой, — сказал Пертурабо. — Разберитесь с остальными сами.

Кивнув, Форрикс махнул троим из Железного Круга и стал пробиваться на фланг, где X легион уже дрогнул под натиском Детей Императора. В этой расправе над врагом не было изящества — только эффективность. Никому из поверженных воинов уже не суждено было подняться, и даже геносемя их не уцелело.

Кроагер перепрыгнул через упавшую переборку, паля по ошеломленным противникам из болт-пистолета. Еще три робота из Железного Круга не отставали от новопосвященного триарха — они прикрывали его от вражеского огня и поддерживали атаку собственной огневой мощью.

Орудия командирского «Носорога» выплюнули шквал болтерных снарядов, и два робота встали перед Пертурабо, принимая огонь на свои щиты. Когда буря искр и взрывов стихла, роботы скользнули в стороны и опустили щиты так, что образовалось наподобие рампы, и Пертурабо, использовав их как трамплин, взвился в воздух, воздев молот. Вслед ему устремился поток выстрелов, но снаряды, натолкнувшись на броню, разрывались безо всякого вреда. Сокрушитель Наковален опустился подобно неумолимому поршню и полностью расплющил всю переднюю часть танка. Машина, подпрыгнув, перевернулась и, подчиняясь гравитационному полю, упала с сокрушительной силой. Инерция отбросила ее на выпирающий пиллерс, и остатки брони смялись, словно фольга.

В Пертурабо все еще стреляли: на этот раз это были хладнокровно-точные выстрелы из болтера и ракета, оставлявшая за собой спиральный след. Один энергетический щит отклонил ракету в направлении крыши, а другой встал на пути масс-реактивных снарядов. Пертурабо отбросил молот и очертил рукой широкую дугу. Оглушительная очередь вырвалась из латной перчатки, и каждый тяжелый снаряд, специально изготовленный с помощью машины фиренцийского энциклопедиста, пробивал вражескую броню благодаря плазменному боезаряду, используя затем тело противника как биотермическое топливо. При каждом попадании воины сгорали заживо.

Железные Руки сплотились вокруг своих сержантов и офицеров, и Пертурабо, продолжая методичный обстрел, с убийственной точностью уничтожал каждого офицера: едва тому удавалось установить контроль, как в грудь ему попадал снаряд, и его тут же охватывало пламя.

Небольшой отряд Железноруких бросился в отчаянную атаку из-под прикрытия горящей машины — истребительная команда, вооруженная мелтаганами, плазменными ружьями и гранатами. Панцирные орудия Железного Круга сразили некоторых из этих воинов, заставив их исчезнуть в синем огне преждевременных разрывов. Но Пертурабо, отдав роботам мысленный приказ, позволил уцелевшим врагам приблизиться.

Их было пятнадцать — стойкие, жаждущие крови. Элита, судя по виду. В свете их визоров была ненависть — и их собственная, и отражение ненависти самого Пертурабо.

Их доспехи были изуродованы шрамами. Их готовность умереть заслуживала восхищения.

Молот Пертурабо расправился с первыми тремя, разбив их, словно фарфоровых кукол. Еще двоих разорвало пополам оружейной очередью. А потом остатки отряда добрались до него, рубя противника мечами и стреляя в него из энергетических пистолетов, которые вспыхивали с яркостью солнца. Железные Руки были легионом убийц, выходцами из жестоких, вечно враждующих племен, и с юности впитывали воинскую культуру своего опустошенного мира.

Они хорошо сражались, и некоторые удары даже достигли цели. Плазменный разряд попал в нагрудник Пертурабо, и за это примарх разорвал оружие противника пополам и искореженным стволом проломил тому голову. Энергетический разряд, испарив воздух, опалил наплечник Пертурабо — и Сокрушитель наковален оставил от нападавшего только кровавое облако. Латная перчатка примарха изрыгала смерть, и каждый выпущенный снаряд пронзал жертву как огненное копье. По мановению руки Пертурабо вспыхивал огонь, а за ним следовали крики.

X легион не мог победить; они не могли даже сражаться с таким противником, но все равно не отступали, не допуская, чтобы абсолютная невыполнимость поставленной цели отвлекла их от ее исполнения. Пертурабо восхищался Железнорукими, но при этом убивал их без всякого сострадания.

И вот пал последний воин: вся верхняя часть его тела превратилась в кровавое месиво, а нижняя еще подергивалась у ног Пертурабо. Примарху не нужно было осматриваться, чтобы понять: битва за посадочную палубу закончена. Перестрелка стихала, но Форрикс и Кроагер продолжали преследовать врага. Последние из защитников или погибли, или отступили под защиту противовзрывных диафрагм, каждая в несколько метров толщиной — чтобы вскрыть их, потребовались бы пробивные заряды. Экипаж наверняка уже размещался в заранее подготовленных дефиле в коридорах корабля, и в таких узких проходах и огневых мешках малая численность им не помешает.

Забыв о чести, Дети Императора безумствовали среди павших, обирая трупы и забавляясь с обгоревшими, изуродованными останками. Они впустую тратили время — время, бывшее ключевым фактором в любом абордаже. Исход такой операции зависел от того, удастся ли помешать врагу перегруппироваться или сплотиться вокруг уцелевших командиров. Сохранение инициативы в бою — залог победы, особенно если речь идет о том, чтобы отобрать космический корабль у его экипажа.

Однако Пертурабо не торопился продолжать атаку.

Он медлил, изучая воинов, выигравших эту битву: орда противоестественных чудовищ, оживших кошмаров. Несколько десятков этих существ бродили среди трупов, словно забыв, где находятся. Пертурабо знал, что они такое: тераты, созданные Фулгримовым алхимиком плоти из геносемени, которое было изъято у павших на Исстване. Сердце Пертурабо застыло, когда он заметил отметки отделений и татуировки легиона, которые не смогли скрыть ни хирургические операции, ни клеточное воздействие. Судя по этим отметкам, больше всего было Железных Рук, но немало встречалось и выходцев из Саламандр или Гвардии Ворона.

Пертурабо не одобрял решение, принятое в легионе его брата: такое вмешательство в генетику космических десантников, даже если они были врагами, было связано с технологией, которую невозможно контролировать. Какие еще запреты нарушит создатель этих существ, если позволить ему распоряжаться генетическим знанием Императора?

К тому же, материалом для терат служили не только солдаты все еще лояльных легионов. То тут, то там Пертурабо замечал знаки легионов под командованием Ангрона, Мортариона, Альфария или Лоргара; был даже один из Сынов Хоруса. Примарх знал, что Фабий грабит мертвых врагов, но то, что он не щадит и своих, стало отрезвляющим откровением.

Если Фулгриму настолько наплевать на своих же товарищей по восстанию, до каких глубин предательства он способен опуститься?

Фабий, в сопровождении почетной стражи из дергающихся, что-то бормочущих терат и какофонов Вайросеана, пробирался по коридорам «Сизифея» с целенаправленной поспешностью. Служебная дверь, которую не успели вовремя закрыть, дала им доступ в недра корабля, а противоестественная сила терат позволила прорваться к его бьющемуся сердцу.

Четыре монстра, сопровождавшие отряд, были лучшими созданиями Фабия — теми, чья генетическая структура потребовала минимальной хирургической модификации. Внешне они все еще напоминали космических десантников, но тела их, прикрытые кусками брони, которую апотекарию удалось раздобыть, чудовищно раздулись и увеличились.

Да, это его лучшие творения, но и их тела пожирали сами себя. Они сгорали в биологическом пожаре, который жадно требовал питательных веществ, чтобы поддерживать изменения, происходящие с плотью. Химическая смесь, которой их кормили, не давала им умереть от истощения, вызванного этими переменами, но напряжение боя оказалось непереносимым для слишком многих. Фабий не мог не признать, что с генетическим кодированием, которое он использовал, было что-то сильно не так.

Неужели в данных, которые Альфарий украл у Гвардии Ворона, был дефект?

Маловероятно: никто в Альфа — Легионе не обладал специальными знаниями, чтобы ввести в код вредоносный элемент так, чтобы апотекарий этого не заметил. Нет, дефект — это его собственный просчет, и предвкушение, с которым Фабий думал о том, как будет исправлять ошибку, не уступало по силе разочарованию, сопровождавшему ее обнаружение.

Коридоры отзывались на шум боя странным эхом. Звук то нарастал, то стихал: защитники упорно сражались за свой корабль, не понимая, что битва уже проиграна.

— Куда мы идем? — спросил Вайросеан; его скрипучий голос был сильно искажен из-за удлиненных челюстей. Фабий провел на бывшем капитане третьей роты одно из своих относительно успешных хирургических вмешательств: он нарастил кости черепа и изменил их форму, чтобы избранные мутации смогли в полной мере развиться. Объединение капитана с экспериментальным инструментом, который разработала Бекья Кинска, хоть и было неожиданным, но принесло вполне удовлетворительные результаты.

— В апотекарион, — ответил Фабий.

— Зачем? — пробулькал Вайросеан.

— Потому что там есть кое-что нужное мне.

— Что?

— Не знаю, — Фабия начинал раздражать этот допрос.

— Не знаешь? — зарычал Вайросеан, и его похожее на топор оружие эхом отозвалось на его гнев.

Вайросеан все еще считался одним из капитанов легиона и пользовался уважением. При нарастающем внутреннем расколе долго это продолжаться не могло, но пока что Фабий был вынужден соблюдать субординацию.

— Там находится источник энергии — древний механизм, который при работе резонирует на частотах, мне не известных. Я не знаю, что это такое, и потому хочу заполучить этот механизм, и вы мне поможете.

Вайросеан в ответ хмыкнул что-то неразборчивое, и трое какофонов за его спиной отозвались на это резким скрипучим шумом. От низкого гудения, которое издавало их оружие, у Фабия ныли зубы; если бы не кляпы из колючей проволоки, ему бы пришлось постоянно слушать их вой. Кляпы можно было удалить по приказу Вайросеана, и тогда эти орущие убийцы своей звуковой атакой разорвали бы на куски все, что окажется на пути.

Двигаясь обходными маршрутами, они все дальше углублялись в сердце корабля, и Фабий выбросил какофонов из головы. На этом пути встречались препятствия, но ярость терат и звуковая ударная волна, исходившая от воинов Вайросеана, смели те очаги сопротивления, что им встречались.

Голый металл корабельных внутренностей казался однообразным и мрачным, разительно непохожим на великолепие «Андроника». Хотя Фабию не нравилась театральная вульгарность собратьев, лабиринт его собственного царства тоже щекотал чувства — правда, совершенно иным образом. Время, когда флоты 28-й экспедиции выглядели так, почти стерлось из памяти. Фабию подумалось, что с тех пор прошла целая жизнь или даже больше.

Один из терат посмотрел на него с высоты своего роста. У существа были сплющенные, будто размазанные черты лица, словно он страдал от гигантизма; покрасневшие от кровоизлияний глаза навыкате из-за химических реакций; между распухших челюстей капала слюна, а дыхание было горячим, звериным.

— Что смешного? — спросило создание.

— Ничего, — ответил Фабий. — И больше со мной не заговаривай.

— Они умеют говорить? — удивился Вайросеан. — Я не думал, что у кого-то из них сохранился разум.

— Некоторые умеют. — Фабию не хотелось признавать, что деградация интеллекта — это еще одна проблема, которую придется решать в следующей партии.

— Апотекарий, тебе еще далеко до следующего уровня постчеловеческой эволюции, — сказал Вайросеан. — Эти твари — регресс к приматам.

— Я не могу совершить прорыв в эволюции, не заплатив за это, — ответил Фабий, и палец его сжался на спусковом крючке медицинского игольника. — Каждое живое существо — звено в огромной цепи, которая связывает прошлое и будущее. Пройдут тысячелетия, и возникнут формы жизни, которые будут в ужасе уже от нашей примитивности.

— Говори за себя, апотекарий, — проворчал Вайросеан.

Фабию хотелось его убить, забыв о последствиях, но прежде чем он смог поддаться этому внезапному порыву, терата вскинул тяжелую голову. Увеличенные ноздри существа зашевелились, анализируя коктейль из запахов. Секундой позже их почувствовал и сам Фабий: притирочный порошок, оружейное масло, стреляные гильзы и едкая, холодная вонь апотекариона.

В конце коридора показалась группа Железных Рук с оружием наготове, но Фабия это не встревожило: он с самого начала знал, что без боя им весь путь не пройти.

— Убить их, — приказал он.

И тераты мгновенно подчинились.

— Таматика! — крикнул Кадм Тиро. — Во имя Медузы, ответь!

Он отбросил трубку вокса; руки его, опиравшиеся на командную кафедру, сжались в кулаки. Немногие еще доступные системы сообщали одно и то же безрадостное известие: битва проиграна. Посадочная палуба потеряна, и враг с минуты на минуту пробьет взрывозащитные двери. Как только это случится, корабль уже не удержать. Тиро никак не хотел с этим смириться.

— Велунд, скажи наконец, что у нас есть энергия.

— Немного есть, — ответил Сабик Велунд, переходя от одной станции мостика к другой и считывая показания. — Большую ее часть я перенаправил на орудия.

Тиро кивнул: он уже чувствовал вибрации в надстройке «Сизифея».

— Мы их задели?

— Да, но недостаточно.

— Тогда почему они не отстреливаются?

— Точно не знаю, Кадм. Может быть, потому что на борту примарх. В чем бы ни была причина, скажи спасибо и за такую малость.

Тиро понимал, что должен быть благодарен «Андронику» за молчание, но то, что их взяли на абордаж, казалось оскорблением, злорадным уколом, полным высокомерия, словно умения тех, кто был на борту, ничего не значили.

— Есть новости от Сайбуса?

— Нет, — ответил Велунд. — Ничего с тех пор, как Пертурабо телепортировался на посадочную палубу.

Тиро похолодел от мысли о том, что в абордаже участвует столь грозный противник. При любом сценарии военных действий появление одного из этих полубогов, сыновей Императора, сразу же снижало шансы другой стороны, и сейчас Тиро понимал, как больно оказаться этой другой стороной.

— В таком случае он мертв.

— Корабль потерян? — спросил Варучи Вора. — Враг захватит нас живьем?

Тиро вгляделся в лицо Воры и, несмотря на спокойный голос, увидел в глазах проводника неприкрытый ужас. Вора боялся — и вполне обоснованно — попасть в руки врага, но здесь было что-то еще, какой-то другой страх, который никак не был связан с тем, что могли бы сделать с пленником Дети Императора или Железные Воины.

Гаруда спорхнул с балки перекрытия, опустился на пост управления двигателями и, пощелкивая когтями по металлическому краю, издал переливчатый крик. Тиро почувствовал настойчивую пульсацию двоичного кода в основании шеи и склонился над консолью, чтобы посмотреть, что привлекло внимание птицы.

Поток данных, отображавшийся на экране, был за пределами его компетенции, но суть он уловил — и злость, которую Таматика вызвал в нем своими проделками, возросла многократно.

— Велунд! — позвал Тиро. — Таматика замышляет именно то, о чем я думаю?

Железный отец просканировал данные, и его когнитивная аугметика рассортировала показатели на сегменты, удобные для обработки. Судя по выражению на лице Велунда, Таматика делал именно то, о чем догадывался Тиро.

— Он перестал сбрасывать лишнюю энергию, — сказал Велунд. — Он направляет все во внутренние контуры двигателей. Перегрузка наступит через четыре минуты.

— Можешь его остановить?

— Отсюда нет, капитан.

— Тогда иди к нему, — приказал Тиро. — Спускайся туда и останови его.

Он заметил сомнение в глазах Велунда и переспросил:

— Ты меня слышал?

— Слышал, капитан.

— Тогда почему ты еще здесь?

— Потому что мне кажется, что у нас не осталось других вариантов.

— Уничтожить корабль? — воскликнул Тиро. — Никогда. Пока мы живы и у нас есть болтеры, мы будем сражаться. Ульрах Брантан доверил командование этим кораблем мне, и скорее в Землях Теней наступит день, чем я позволю Таматике его взорвать.

Велунд быстро подошел к капитану:

— Я знаю, но подумай еще раз. На борту вражеский примарх, и изгнать его под силу только другому примарху. Если мы правильно догадались о том, что планирует Таматика, мы сможем убить Пертурабо. Прямо здесь, прямо сейчас. Даже примарх такого не переживет. Мы сможем отомстить за Ферруса Мануса.

Бронированная дверь апотекариона рухнула вовнутрь с глухим лязгом, и наружу вырвались струи газа, за которыми последовал вопль звуковой волны. Лопнуло стекло, и полились медицинские жидкости; запахло химикалиями вперемешку с антисептиком. Звуковые волны, сталкиваясь, метались по залу как миниатюрные кометы, так что сталь трескалась, а все стеклянные предметы просто рассыпались.

Трещины пошли и на поверхности контейнера, в котором лежал Ульрах Брантан. Игнаций Нумен и Септ Тоик начали отстреливаться, и пустой зал наполнился эхом выстрелов, которое в замкнутом пространстве казалось оглушительным. Дым разорвали спирали инверсионных следов.

Атеш Тарса, опустившись на колени рядом с саркофагом Брантана, поднял к плечу снайперскую винтовку. Прицел ее был соединен с его перчаткой-нартециумом и передавал каркасную модель цели на визор, при этом внутренние органы подсвечивались красным. Таким образом каждый выстрел становился смертельным, а для Тарсы каждое сражение представало в неоновом хроме мерцающих биотепловых изображений. В этот момент картинка взорванного люка была загрязнена ослепительным теплом, следами болтерных выстрелов и разрозненными данными, которые казались невероятными.

Из марева вырвалось какое-то ревущее существо — грозный гигант, источавший жар и окруженный биометрическими данными, которые не поддавались расшифровке. Внутренние органы этого огромного, сильного создания пылали, словно маленькие солнца, озаряющие чудовищно увеличенную плоть живительным светом. Тарса немедленно выстрелил, и токсический шок, вызванный специальными биоснарядами, превратил органы существа в сверхновые. Смесь, изготовленная апотекарием, была дистиллирована из яда ящериц сулваек, которые обитали в пепельных болотах Ва’кулла, и справилась бы даже с самой крепкой сердечно-сосудистой системой.

Однако существо продолжало двигаться.

Еще один снаряд, попавший ему в грудь, замедлил монстра, но не остановил его. Два выстрела в голову от Нумена все-таки уложили создание, но на смену ему из люка показалось несколько новых.

— Все к капитану! — крикнул Нумен, покидая свою позицию, когда в апотекарион прорвалось третье такое чудовище.

Септ Тоик перекатился из укрытия и выпустил очередь в грудь неуклюжего монстра, который, развернувшись, ударом наотмашь отбросил его через весь зал.

— Это Тарса! — заорал Саламандр в вокс. — Нам нужна помощь в апотекарионе, немедленно!

Он отключил связь с нартециумом, и зрение вновь обрело четкость. Теперь он видел, что чудовище на самом деле космический десантник, но мутировавший далеко за пределы основного генома. Тарса был апотекарием, одним из тех, кто оберегал генетическое наследие легиона, и для него такое надругательство над великой работой Императора было страшнейшим оскорблением. Даже предательство Магистра войны не могло сравниться с изменой такого рода. Восстание Хоруса посягало на идеал и, как ни сложно было это представить, объяснялось разочарованием, человечным по своей природе; эти же мутации посягали на саму жизнь.

Тарса выстрелил в чудовище, которое уже ранил Тоик. Снаряд вонзился в череп подобно сверлу трепана, и токсин поразил мозг за считанные секунды, вызывая отказ высших функций. Существо рухнуло на пол, держась за голову похожими на дубины лапами.

В апотекарион протиснулся еще один изуродованный космодесантник, но Нумен успел выстрелить, прежде чем чудовище добралось до него. Тарса уже наводил винтовку на новую цель, когда заметил трех воинов в кричаще изукрашенной броне — они появились в разрушенном дверном проеме. Воющий шум, сопровождавший их, ошарашивал: грохочущий диссонанс и какофония криков, которые доносились из установленных на плечах аугмиттеров.

Тарса помнил отталкивающее обличье Детей Императора еще по Исствану-V и без промедления выстрелил в горло первому из воинов — тот уже подготавливал длинную, обмотанную проволочной спиралью трубу, которая была соединена с усилителем на его спине. Воин упал на колени с булькающим криком удовольствия, вырвавшимся из разорванной глотки, труба же изрыгнула синее пламя и гулкий басовый звук, который отбросил Тарсу на контейнер Брантана. Апотекарий упал с другой стороны саркофага и в перекате поднялся на ноги, отступая подальше от капитана.

Воин, издававший булькающие хрипы, упал лицом вниз, но другой уже целился в Тарсу, низко держа оружие с длинным, тонким стволом, вокруг которого извивались стальные струны, а на конце виднелся зловещий шип. Прежде чем Тарса смог догадаться о предназначении этого инструмента, легионер ударил по расширенной части его корпуса, и воздух между противниками искривился от ударной волны. Тарсу снова отбросило назад, и доспех его треснул от звукового давления. Он упал на плитки пола; взрыв на куски разорвал винтовку, на визоре был лишь статический шум от перегруженных систем.

Среди ревущих воплей, которые издавало странное оружие Детей Императора, слышались болтерные выстрелы и крики ненависти. Чья-то голова, срикошетив от стены, покатилась к Тарсе; на розовом шлеме виднелись разнообразные акустические приемники, обрубок шеи еще кровоточил. Апотекарий сумел встать как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нумен погружает цепной меч в живот другого легионера. Морлок лишился своего шлема, а его нагрудник украшала глубокая вмятина, словно по нему ударили с чудовищной силой.

Септ Тоик сражался с одним из модифицированных десантников, но его сил было слишком мало, чтобы справиться с искусственно измененным монстром. Взобравшись на саркофаг Брантана, Тарса прыгнул на спину чудовищу и вонзил рабочий конец редуктора в основание его черепа. Сверла, лезвия и кюретки, которые обычно использовались для изъятия прогеноидов, вырвали из головы противника кусок значительных размеров. Отделения для тканей в перчатке Тарсы наполнились мозговым веществом и кровью, а существо испустило вопль боли — и лишь затем его нервная система поняла, что уже мертва.

Тарса соскочил с падающего монстра и заметил, что некто внезапно оказался совсем рядом, но было уже слишком поздно. Что-то длинное и тонкое прошло сквозь трещины в доспехе, вонзилось в его плоть, и апотекарий закричал, когда все рецепторы в его теле отозвались разрядами боли на вторжение ядовитого химического вещества. Ощущение было такое, словно он превратился в сломанный механизм: конечности дергались в спазмах, внутренние органы пульсировали, работая на пределе возможностей.

Зрение Тарсы помутилось от боли, но он все же увидел, как Септ Тоик рухнул под градом ударов, которые наносил последний из мутировавших космодесантников. Чудовище наступило на поверженного врага, но Тарса не мог разглядеть, жив ли еще морлок. Еще один звуковой разряд прокатился по апотекариону, и Игнаций Нумен упал, держась за голову так, словно она вот-вот лопнет.

Апотекарий старался подползти к контейнеру Брантана, но нервная система отказывалась работать слаженно, и казалось, будто по синапсам в мозгу колотит какой-то огрин. Тарса полностью утратил контроль и хотел закричать от ярости — но даже такое проявление эмоций было ему недоступно.

Некто, возвышаясь над ним, перевернул его на спину и прислонил к стенке стазисного контейнера. Этот некто был высоким, облаченным в длинные одеяния, текстурой до странного напоминавшие плоть; длинные белые волосы, впалые щеки и желтая как пергамент кожа указывали, что этот человек знаком с искусством смерти — в древние времена его назвали бы некромантом. Однако наплечники его украшали символы апотекария: даже свежий слой бессмысленно, варварски яркой краски не мог скрыть бледные контуры изначальной спирали. Механическое создание, прицепившееся к спине апотекария, напоминало паразита с почерневшими конечностями, которые заканчивались лезвиями или шприцами. Казалось, что эти подвижные конечности изучают Тарсу.

Саламандр хотел плюнуть в лицо предателю; он мог в какой-то степени управлять лицевыми мышцами, но понимал, что не вернет контроль над телом достаточно быстро, чтобы помешать этому апотекарию исполнить задуманное. Голова его бессильно повернулась в сторону, и он увидел, что Нумен бьется в судорогах, стараясь остановить кровотечение из ушей, а оружие его валяется на полу.

Двое Детей Императора, стоявшие перед ним, держали в утыканных шипами перчатках эти воющие, ревущие инструменты, которые заменяли им оружие. Один воин был на голову выше другого; его доспех украшали мерзкие символы, крючья и вибрационные датчики. У него было кошмарное лицо — растянутое, опухшее, изуродованное аномально разросшимися костями и бионическими имплантатами, отчего казалось, что воин постоянно кричит.

Тарса старался оказать хоть какое-то сопротивление, но субстанция, которой его атаковали — то ли токсин, то ли нервно-паралитическое отравляющее вещество, — была слишком сильной. Апотекарий заметил ненависть в его глазах и широко ухмыльнулся, обнажив желтые зубы; смех его походил на стук костей:

— Подожди умирать, маленький Саламандр, — сказал Фабий, — ты мне еще пригодишься.