А мексиканская текила, которую надо уметь пить. Как? Посыпать лимон не сахаром, а солью и съесть его не после выпивки, как при коньяке, а до этого. И как обойти в разговоре ром, начиная с ароматного ямайского и крепкого кубинского, которого много перепило мое поколение в студенчестве. А еще был с ног сшибающий грубый румынский ром. Мы ходили за этим ромом через пионерский лагерь мимо медведя на цепи, которого споили еще до нас этим ромом. А вспомним ракию и черноморскую и средиземноморскую, она же чача. А португальские портвейны, а нашествие алжирского вина, которое везли в танкерах? Колоссальный букет. Выпили и его, и живы остались. А коньяки! Все пито. Французский «Хэннесси» и «Наполеон», лучше которого во всех смыслах только «Суворов» из Тирасполя, а еще мартель, а еще армянский, при питии которого бывает ритуальное упоминание Черчилля, выпившего его три цистерны. А мы еще не обращали взор к Монголии, к ее многоградусной водке архи, про которую еще Ленин говорил, что архи нужно, архи важно, архи полезно. Не устали? Мы же просто обязаны хотя бы из вежливости упомянуть и молдавского «Аиста», и беловежского быка, и болгарскую перлу, всякие хересы, сухие и мокрые, всякие кагоры, наливки, настойки, а мадера! О, мадера! Всякие дамские амаретти, созвездие хванчкары, киндзмараули, напареули, цинандали, хах! Словом, начинаем массовку, открываем перцовку. И все всегда заканчивается непобедимой русской водкой, у которой уже и названия пошли: «Пушкин», «Тютчев», «Александр Второй», да и «Третий». Словом, не просто чтоб одуреть, а одуреть красиво, знающе, с приятностию. Как же не вспомнить то, с чего уже переблевалась половина мужчин и одна треть женщин. И как за столом без разговоров об исламском векторе, германском халифате, о ваххабитах прежних и нынешних, что есть экстремизм и где он переходит в терроризм и бандитизм, и чем одно от другого отличается? И все вопросы всегда решаются, да? А все это было одной болтовней. Но вид борьбы за народы всех стран произведен. Все довольны. – Я расправил плечи, готовясь к сражению с очередным блюдом. Его принесли на двойной подставке. Одна просто, а вторая была раскаленным круглым камнем, который заставлял пищу в блюде пищать и потрескивать. – Такие вот европейские застолья. А у нас вариант пищевой. Вакханалия вкуса, бешенство аппетита, торжество плоти, именины желудка, ожирение головы, отолстение сердца, но зато забвение нужд и печали. – Вот куда я вывернул. Не мог же я обидеть принимающую сторону. Мне опять поапплодировали. Очень я их развлек.

А.П. Рябушкин. Пир богатырей у ласкового княза Владимира. 1888

Интересно, что мое обличение европейских застолий и напитков на них было понято арабскими друзьями очень своеобразно. Когда я тяжелой поступью сытого охотника пришел в просторы своего номера, то в центре его, на круглом столе, кроме обычной корзины с фруктами, высились керамические и стеклянные емкости с винами. В центре их, как командир, сверкала серебряной фольгой бутылка «Советское шампанское». Подивившись обилию ассортимента (тут были даже не перечисленные мною в застолье бехеровка и бенедиктин), я подошел к окну. Надо что-то делать, думал я, что-то решать. Надо как-то разорвать этот гастрономический круг. Еще я думал: может, они меня принимают за кого-то другого, за какую-нибудь персону-«вип»? Все расспрашивают. Что я такого знаю, что другой мог бы не знать?Я решил для начала сделать что-то полезное, осознанное. Что? Носки постираю. И носовые платки. Но в ванной, на особой полочке, рядом со стопками полотенец, лежали разнообразные по цвету и толщине новые носки. А также разные по размеру и окантовке носовые платки. Но я, тяжко вздохнув, из упрямства, постирал свои. И носки, и платки.Утром моя решимость, созревшая в недре восточных перин, подняла меня к действию. Хватит жить брюхом, а не духом. Грешное тело душу съело – такую пословицу, наверное, такой же, как я, обжора, сочинил. В минуту раскаяния и понимания, что телу мало будет материальной пищи, захочется ему и остального, я казнил себя, что даже не находил перед сном сил читать вечернее молитвенное правило. Прочел утреннее. Вырвал из чистого блокнота листок и начертал:«Махмуд, Хамид, Гассан, Ханафи! Дайте мне чуть-чуть свободы, которую обещали в первый день. Рестораны – не страна. Дайте побыть на беспривязном содержании. Ничего со мной не случится. Иншаллах! Как Бог даст. Отдохните от меня. Да продлит Господь ваши долгоденствия и благоденствия, и да восславит!»Я испугался, что Махмуд уже дежурит внизу, сбежал вниз по ковровым дорожкам, покрывшим мрамор лестниц, отдал записку вместе с ключом дежурному и выскочил на улицу. Посмотрел туда-сюда и пошел по ощущению. Тянуло, конечно, к морю.

К морю

И.К. Айвазовский. Панорама Константинополя. Деталь. 1856.

Я поневоле ощущал несущийся отовсюду призывный запах утренней выпечки, кофе, жареного мяса, кипящего масла. Весь город был пропитан ароматом приправ, пряностей. Куда бы я ни свернул, всюду пестрели уличные лавочки. Но я решил что-то съесть, когда выйду к морю. А вот и оно. Я озирался вправо и влево, соображая, в какой же стороне скорее кончится город, чтобы посидеть на пустынном берегу, а может быть, и выкупаться. В мусульманском государстве купаться нельзя, но я уйду подальше, чтобы не нарушать правила здешнего приличия. Да мне и не купаться, а только хотя бы погрузиться. Символически. В воды моря, которое столько раз пересекали апостолы. Передать привет южному морю от северных моих озер. Они же его тоже питают, не так себе. На улицах не было ни одной собаки. В прямом смысле. Ни одной собаки. А людей было много. Но ни одного курящего. Ни одной женщины в брюках. Ох, как отдыхали глаза. Женщины, идущие навстречу, глядели вниз, но при мгновении встречи взглядывали так быстро и пронзительно, что через секунду хотелось оглянуться. Мужчины были улыбчивы и приветливы. Я тоже широко улыбался. И доулыбался: был схвачен и вовлечен под торговый навес, где всюду, на полках и на полу было навалом всякого товара. Мне бросился в глаза восточный кинжальчик в кожаном чехле. Такой загнутый, с медными бляшками на ножнах. Прямо «Шехерезада». Продавец запросил двенадцать денежных единиц. Убедившись, что я не понимаю по-английски, а по-немецки он не понимал, он показал на пальцах: двенадцать. Я показал, тоже на пальцах: десять. Он стал говорить быстро и страстно, и без перевода было понятно, что двенадцать – это очень дешево, что такая цена только из любви ко мне. «Хабиби, – говорил он, – хабиби. Двенадцать». Я молча стоял, потом повернулся уходить. Продавец сделал отчаянный жест, мол, грабь меня, грабь, пей мою кровь, и отдал за десять.Я пошел дальше очень довольный и собой, и кинжальчиком. Но, как, бывало, писывали раньше, неприятности не заставили себя долго ждать. В витрине магазинчика мелькнул точно такой кинжальчик, и на нем была четко выведена цифра «пять». То есть меня крепко надули. И не то было обидно, что переплатил, но что обманули. Так как я недалеко отошел от места покупки, то я вернулся.

Дэвид Робертс. Торговцы шелком на каирском рынке. 1838

Фабиус Брест. Вид Константинополя. 1874

– На, – сказал продавцу, кладя кинжальчик на прилавок, – возьми. Не надо мне ни кинжала, ни денег. Тут недалеко, – я махнул рукой, – такая штука стоит… – И я показал пять пальцев. Он отлично понял. Стал говорить, что у него много детей, что жить как-то надо и так далее.– Ташаккур, – сказал я, – спасибо. – И пошел.Араб что-то крикнул. Изнутри выскочили два здоровенных араба, лет по тридцать, и схватили меня под руки.«Ничего себе, купил кинжальчик», – подумал я, вырываясь. Но они держали крепко, более того, потащили меня внутрь. Их силе сопротивляться было бесполезно. Меня втащили в служебное помещение. И… любезно усадили на низкую скамеечку перед столиком. Мой араб нес кофейник. Появились свежие булочки, масло, всякое кондитерство. Мы пили кофе. Араб восклицал: «Руськи! Гагарин!» Араба звали Хамид. Мы подружились. Я обещал заходить и отправился дальше.Вышел на берег и пошагал вдоль него. Кончились высокие дома, пошли всякие виллы, строения, начатые и неоконченные. Дорога стала пыльной, пошли заборы с табличками «Приват», то есть частная собственность. Кончились и заборы, пошла натянутая в несколько рядов колючая проволока с прежними табличками «Приват». За проволокой бегали лающие собаки, явно голодные. Море было рядом, но за проволокой. Я шагал и шагал. И все было «Приват» и «Приват». Море-то, слава Богу, было не «приват», но как к нему подойдешь? Так и до Турции доберусь. Но там, конечно, тоже «Приват». Да-да. Все побережье было скуплено. День разошелся жаркий, я измучился. Остановился и взмолился морю: «Ты же рядом! Когда же будешь доступно?» Но не море мне отвечало, а приватные собаки. И хоть бы где один человек.Наконец я заметил, что между двух опутанных проволокой участков есть прогал, в нем тропинка, по которой я устремился и, чуть ли не цепляя штанинами за боковые проволоки, вышел по сухой траве к берегу. Я посмотрел по сторонам – берег был пуст, но на самом берегу было такое количество отходов цивилизации, столько пластиковых бутылок, пробок, целлофана, что Робинзон, выплыв к такому берегу, был бы счастлив – он увидел бы явное присутствие человека. На отмели лежали остатки сетей, над ними летали крупные осы.Я снял рубашку, брюки, разулся, сел на какой-то обрубок дерева, видимо, остаток лодки, и отдышался. Вода в море была стеклянно чистой. От мелкой ряби по камешкам на дне бегали мелкие пятна света, и камешки казались драгоценными.Конечно, я боялся напороться босыми ногами на морских ежей или на маленького прибрежного ската, но, перекрестясь, прочтя «Отче наш», вступил в теплую, освежающую влагу. Вздрогнул от приятного озноба и долго, медленно, ступая по крупным камням, забредал в глубину. Камни кончились, пошел крупный песок, дно понизилось. Погрузился, даже заплыл, даже проплыл туда и сюда. Поглядел из моря на город. Ого! Он белел вдали так далеко, что не верилось, что я пришел сюда пешком. Ну, вот и это пройденное, «приватное» пространство, пока не нарушенное человеком, будет застроено всякими зонами дорогого и дешевого отдыха, и опять же к морю не подойдешь, только за деньги. Я повернул к берегу. Немного еще посидел в море, как в теплой ванной, и побрел одеваться.Не хотелось уходить от моря. Ведь это придется проделать весь путь до города в пыли и под солнцем. Но куда денешься, пошел. Шел и рассуждал: «Тебя провели как мальчишку. Ничего ты не видел, кроме еды. Чреву служил. Оно вытеснило все остальное».Уже послеполуденное солнце так нажаривало, что я рад был первой окраинной забегаловке, чтобы укрыться в ее тени. Кондиционеров в ней не было, вместо вентиляторов гудели мухи, но все-таки тень. Я попросил «кальте минералише аква» и протянул долларовую купюру.Тут произошло то, что меня очень обрадовало. Араб закрылся от купюры как от чумы.– Но! Но! Но! – закричал он. – Но! Но валюта! Доллар капут!– Отлично! – сказал я. – Везде бы так. – Я достал местную валюту. Подошел нищий старик. С костылем, оборванный, заросший. Я отдал ему долларовую бумажку. Тут же возникли еще два просителя, потом еще. Я оказался в кольце смуглых, просящих подаяние мужчин. Я поднял руку. Хозяин забегаловки выбежал и стал кричать на нищих.– Но! – сказал я ему. – Накормим их. Давай… – я посчитал их, – давай семь, чего там у тебя, семь порций. Вы все, – я показал на столик под изодранным навесом: – Сид даун плиз, зетцен зи плюх! Садись, артель!Они стояли в нерешительности. Но хозяин что-то им велел, и они расселись. Нам всем принесли кушанье, которое показалось мне отвратительным. Соответственным, то есть бурдой, был и кофе.– Руськи? – спросил хозяин, и щелкнув себя по горлу, показал под прилавок, мол, есть чего и для русских.Я пошел в центр, к отелю. Нищих в центре не было, чистота. Меня радовали журнальные и газетные киоски – никакой похабщины, не как в Москве. К киоскам можно было подходить без чувства омерзения. Весь бело-красный, мокрый, встречал меня у отеля Махмуд. Его, беднягу, прямо трясло.– Махмуд-ага, я ж тебе написал. Я просто гулял.– Хах, – только и говорил он. – Хах! Возьми! – Он протянул мне два кинжальчика. – Ты купил и забыл взять.– Ну, вы орлы! Как в таком огромном городе вычислить одну лавочку? Махмуд! – торжественно сказал я. – Я полюбил твою страну. Прости меня! Как сказал пророк, да приветствует Аллах его, Бог принимает раскаяние до последнего вздоха. Едем обедать! Или меня уже сняли с довольствия? Неделя – больше! – проедена, проговорена, еще один день, куда ни шло! Ничего не понимаю, я постарел или помолодел в эти дни? Но то, что поглупел, это точно. Выболтался, иссяк. Но Пушкин советовал, что надо выбалтываться в прозе. Хотя здесь была поэзия. Махмуд, – позвал я, видя его заторможенность, – Махмуд, ты ожил? Все валлахи, все слава Богу? Звони, что нашел беглеца, и мы пойдем за сувенирами для матушки-России. У меня одних крестников знаешь сколько?Махмуд сделал глубокий-глубокий вдох и выдох и в самом деле позвонил. Видимо, нагоняй ему дали не очень крепкий, ибо он повеселел, бодро захлопнул крышечку мобильника и уже не командовал, а спросил:– Значит, сиятельство, за сувенирами?

Дэвид Робертс. Медных дел мастера на каирском рынке. 1838

Как мы что-то и у кого-то покупали, – это отдельный рассказ, но у меня нет сил об этом рассказывать. Даже вспоминать тяжело. Как Махмуд торговался, как бывал доволен, когда выторговывал какие-то копейки, как веселел от покупок. Меня весь этот процесс торговли измучил, измочалил. Я пытался платить, мне не давали, я пытался оттащить Махмуда от прилавка, он отлягивался. Только в лавке женского платья я смирился: надо же жене купить платье, надо? – Ну конечно, надо купить, – согласился я.– Какого она у тебя размера?Я стал оглядываться, ища в проходящих женщинах аналогичный жене размер.– Вот, примерно, как вот эта.К моему изумлению Махмуд схватил указанную мною женщину и повлек в магазин. Она, нисколько не удивясь, пошла с нами. Там Махмуд стал приставлять к ней невыносимо сверкающие вышивкой и камнями наряды и спрашивать:– А это? Ах! А вот в этом к гостям выйдет? Э? Или это? Или оба?Мне было жаль безропотную женщину в черном, я соглашался с любым вариантом. Наконец купили два. Одно зеленое, халатного покроя, другое сиреневое, тонкое, в кружевах. Но как Махмуд выцарапывал платья из магазина, я уже не мог слышать и вышел на улицу.– Интересно, – сказал я Махмуду, – все женщины в черном, а в магазине женского платья такое многоцветье, такая роскошь.– В черном для всех, а в нарядном только для мужа, – был ответ.Мы шли с пакетами по улице, и вдруг я узнал лавочку Хамида, родину, так сказать, кинжальчиков.– Зайдем, Махмуд?– Не надо! – решительно повлек меня мимо лавочки Махмуд.– Но мне же интересно знать, как вы меня вычислили!– Могу сказать. Это, конечно, только для тебя. Хамид был просто обязан сообщить куда следует про иностранца, вот и все. А тебя уже искали. Приехали: по описаниям – ты. Но потом следов не было.Мы сели в открытом кафе у моря. У Махмуда, после того как он нашел меня и вдоволь поторговался, было хорошее настроение. Как и у меня: скоро домой. Я глядел на море и облака в сторону севера.– Никаких у нас нет секретов, Махмуд-ага, – говорил я. – Секрет один – дух народа. Он крепок в России, крепок и у вас. Главное – не поссориться. А так – жить можно.Махмуд посмотрел на часы и аж подпрыгнул:– Нам же на обед! – закричал он. – Сиди. Я вызову машину сюда.– Но пока сюда идет машина, Махмуд, можно я тебя спрошу, но ты ответишь только правду, можно?Махмуд обвел взглядом кафе, показал жестом на уши, на окружающее пространство, мол, везде уши, и встал.Мы подошли к набережной. Плескались волны о гранит. Прямо как заговорщик, я сказал:– Махмуд, здесь никто не услышит. Скажи, что все вы из спецслужб, я поверю. И это естественно, что спецслужбы занимаются иностранцами. Но какими-то важными, а я что? И что я такого знаю? Зря вы на меня столько убухали времени и средств. Я бы еще понял, если б я был из стана врагов, мы же друзья. Я, конечно, вас разочаровал, вы знаете о России больше моего.Махмуд вздыхал, улыбался и молчал.