Служба идет. И лучше не думать, когда она кончится, лучше радостно говорить себе: «Я на Афоне, я в Божием храме, я молюсь за Россию, за родных и близких, за себя, грешного». Ночь летит к рассвету, зажигаются свечи, мерцают и переливаются в серебряном и золотом свечении оклады икон. В темных окнах тоже возникают огоньки, это прокололи черноту неба небесные звездочки. Колокола на часовне, как надежные стражи византийского времени, отсчитывают каждую четверть пройденного стрелкой циферблата.Спина немеет, ноги наливаются тяжестью, голова тяжелеет, но глядишь, ведь стоит же всю ночь вот этот монах, старик, ведь еле живой, но он сильнее тебя, он простоял тысячи таких ночей, тысячи раз слышал возглашение великих слов: «Слава Тебе, Показавшему нам Свет!», он непрестанно молится о России, подражай ему, выстой службу до конца, до приложения ко кресту, и непременно приди на следующую, когда Господь вновь сокроет ночным затмением пределы земли и моря.

Настенная роспись в монастыре Ватопед. Афон. Фото Х. Шнайдера

Джордж Ричмонд. Гефсиманское моление. 1858

О, Святая Гора Афон! Был ты на ней или не был, но все равно при названии ее ты слышишь небесные звуки чистой молитвы. Возведу очи мои в горы, откуда приидет помощь мне, говорит Псалтирь. Так и кажется, что это сказано об Афоне. Даже и после одного посещения всегда помнишь Святую Гору. Особенно ночью, когда обращаешься к иконам, освещенным слабым огоньком лампады, и понимаешь – ты спишь, а монахи стоят на молитве. А когда побываешь на Афоне несколько раз, то уже невольно постоянно помнишь о ней и всегда молитвенно обращаешься к Святой Горе, и невольно поглядываешь в ее сторону, как бы спрашивая у нее совета. И легче становится жить, ибо мелкими становятся твои мысли о заботах дня. Все легко в этом мире: копать землю, ловить рыбу, пилить лес, читать книги, продавать и покупать, говорить и молчать, тяжело одно – молитва. Вспомним Гору искушений. Вспомним кровавый пот моления о Чаше в Гефсиманском саду.Вспомним святых отцов, отрывавшихся в молитве от земли, вспомним ангелов, сходящих с небес прислуживать во время Литургии, вспомним камень, на котором тысячу дней и ночей молился отшельник. Уходя от мира, он молился за весь мир.Так и монахи Афона. Молятся о нас и, главное, за нас. Они верят в великое предназначение России – спасти созданного Господом по образу и подобию человека и пока использующего данную ему свободу не для спасения души. А нам надо молиться за монахов Святой Горы, ибо именно их молитвами мы живы.Молитвы поочередно звучат во всех храмах монастыря. Но непременно во всех повторяется моление о тех, кто просил молиться за них. У входа большие стопы крупных тетрадей, где напечатан главный текст нашего спасения – наши имена. Мы спим – за нас молятся. Мы грешим – за нас проливают слезы, мы каемся – радуются за нас. Много раз видел я, грешный, как, дочитав тетради, монахи извлекают из карманов рясы еще и дополнительные списки и читают, читают. И уж где-где, а здесь молитвы восходят ко престолу Божию. Века и века афонской молитвы – тому порука.В 2016 году исполняется тысячелетие русского пребывания на Афоне. Помолимся, чтобы и его встретить достойно и достойно вступить в новое тысячелетие афонской молитвы.

Часовня Святого Димитрия. Монастырь Ставроникита. Афон

Весь мир сюда везет многопудовые грехи, здесь от них освобождается. А каково монахам? Берут на себя грехи мира, отдают свою духовную энергию, накопленную в молитве, и снова на молитву. Афон – аккумулятор духовной энергии. А что такое духовность? Духовности без Духа Святаго не может быть. А где Дух Святой? Только в Церкви. Заметно, как усиливается число праздных посетителей Афона. Не молитвенников, не паломников, именно посетителей. Обойдут храмы, накупят икон, четок, отметятся, говоря светски. Но ведь с Афона можно увезти единственное его богатство – духовное. Особенно рады монахи, когда приезжают священники и искренне верующие. Припадают к Афону, оживляются, заряжаются – и снова в мир, опять на борьбу за души человеческие. Духовник монастыря иногда в день принимает по сто, по сто пятьдесят человек. Только Господь дает силы на такое. Сколько же невзгод, бед, несчастий несут сюда. Духовная брань в мире идет непрерывно. И будет, как предсказано, до скончания века. Лишь всегда стоял Афон, чтобы и наши дети, и внуки, и все-все потомки, любящие Господа и Божию Матерь и Россию, всегда приходили под его молитвенный покров.

Время и вечность

Трудно выучить и запомнить афонские службы. Но надо усвоить главное – их молитвенность. Готовишься к исповеди, стараешься прочитать в промежутках меж службами Правило ко Причастию, потом слушаешь его же из уст монаха и уже воспринимаешь совершенно иначе и стоишь в очереди к духовнику, соблюдая очередность: иеросхимонахи, иеромонахи, схимонахи, монахи, послушники, трудники, наконец, мы, грешные паломники, и вспоминаешь всю свою жизнь и в тревоге думаешь – это же невозможно все вывалить на духовника. Вот это надо сказать обязательно, с этим сам справлюсь, это стыдно сказать, но надо. Стоишь, течет в уши покаянное моление приготовления ко Причастию, как-то отрешаешься от всего мирского, поднимаешь иногда взгляд на горящие свечи и лампады, на мерцающее золото и серебро окладов и умиляешься: ты на Афоне!

А на Афоне ты над собой не властен. В трапезной не сядешь на облюбованное тобой место, а сядешь на то, которое укажут. Но отовсюду слышен голос чтеца, повествующего Жития святых на сей день, ибо каждый день освящен подвигами святых, омыт их кровью. И в храме не встанешь, где захочешь, а там, куда поставят. И без благословения никуда не пойдешь. И вернешься тогда, когда тебя благословили вернуться.

И что считать, сколько идет служба, если она все равно закончится, когда закончится, а не раньше. Пять, шесть, девять часов… Молись и стой. Стой во славу Божию, во имя Господне, во свое же спасение. И дни недели бесполезно считать и наблюдать. Раздают коливо после службы, значит, суббота, поминовение усопших. Поют «Воскресение Христово видевше…», значит, воскресение. А остальное и знать не надо. Раздаются удары молота в деревянное било, вспоминай Ковчег праотца Ноя, вспоминай корабль нашего спасения – церковь Христову и радуйся.

Идешь с молитвой по тропе. И так тихо, так благолепно, так отрадно. Вспоминается строчка из Акафиста Божией Матери: «Начальника тишины, Христа, родила еси». А из Акафиста Иисусу Сладчайшему: «Иисусе Претихий, монахов Сладосте».

Покой в душе, радость в сердце чувствуешь на Афоне. Сказано нам: свет монахов – ангелы, а свет человеков – монашеское житие. Какая древняя и какая верная пословица. Медленно вращается малое суточное колесо монашеской молитвы. Внутри недельного колеса, внутри годового. То озаренное солнцем, то освещенное лампадами и свечами, это колесо движется в вечность. Оно знает туда дорогу. Оно прошло такие времена, такие эпохи, видело такие события, и оно неостановимо, это молитвенное колесо. Оно не из дерева, не из железа, оно из Духа Святаго. А это крепче всего.

Поль Гюстав Доре. Ной посылает голубя на поиски земли. Гравюра. 1866

Франсиско де Сурбаран. Святой апостол Андрей. Ок. 1630

Афон, Афон, Гора Святая… Как стыдно пред тобою за нашу грешную жизнь. За что нас отмаливать, таких неблагодарных, ленивых, преданных заботам о нуждах плоти? Но этот стыд лечит и спасает. Целебно, в нужное время, приходит память о тебе и отвращает от падения. Все вспоминается: и карта Афона в гостиничной комнате, и сцены прохождения мытарств на стене монастырской трапезной, и вразумляющая картина монаха, распятого на Кресте. Вспоминаются стены Старого Руссика, с которых вниз, в прошлую жизнь, полетели царские одежды, и остриженные волосы святого Саввы, означающие его уход от царского престола к престолу Небесному. Тут же, во дворе, три дерева – Три брата, как их называют, – выросшие сами по себе над колодцем, в который или турки, или паписты бросили трех иноков. Всегда в памяти зрения и слуха чистые ручьи и родники предгорий, и цветы в конце ноября, и цветение миндаля в феврале, и вообще постоянный ладанный запах воздуха Афона. Вспоминаются колокола во дворе скита Всехвального святого апостола Андрея Первозванного. Огромные, когда-то самые большие в монашеской республике. «Дар Святой Горе от купцов Бакулевых. Город Слободской Вятской губернии». И, конечно, всегда будет помниться скит «Богородица», Ксилургу, откуда пошло русское присутствие на Афоне. Самая старая по времени церковь, покрытая будто бы седым от времени деревянным лемехом, но это плоские камни. Необычайно молитвенное здесь место – костница. Когда долго стоишь, молясь, глядя на черепа, понимаешь, что монахи видят тебя, вопрошают, жалеют, братски упрекают, благословляют. Говоришь с ними, как с живыми, им даже не стыдно пожаловаться на свою слабость, повиниться в своих малых трудах противостояния нападкам сатаны на Святую Русь. «Милые, родные, потщитеся помочь нам, погибаем»!И, постоянно согревая сердце, живет в уголочке его незабываемое место у берега Иверского монастыря – там часовня, отмечающая место выхода Божией Матери на Святую Гору. Внутри источник. Как свежеет голова, как легко дышится, когда пьешь из него и умываешься его целебной влагой. А монастырские огороды! Трудно представить, что это не женские руки созидали такие ровные грядки, сажали, как по линеечке, всевозможные огородные культуры. Сады, оливковые рощи, каштановые леса. Кипарисы. И те и другие – очень ценные породы. Но и у тех и у других большой враг – плющ. Обвивает стволы, питается соками, вытягивая их сквозь кору. Деревья – это мы, а плющ, убивающий нас, – наши грехи.Тихо, тихо. Память слуха хранит афонскую тишину. Только море шумит ночью, и вторящий ему колыбельный шум ветра в ветвях кипарисов, дубов, кленов, лавров. Здесь ветер носит над землей не сигаретный дым, не бранные слова, а все те же молитвы. Сам воздух здесь стал молитвой.Корабли Афона, паром «Достойно есть». Все-все вспоминается. Афон трогательно мал размерами, но велик значением для мира. Он в сердце всех любящих Господа и Божию Матерь.

Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет… (Пс. 102, 15) Монастырь Каракал. Афон. Фото SKoikopoulos.

«Дух Твой Благий наставит мя землю праву» – здесь это читается уже как на «правой» земле. «Человек яко трава, дние его яко злак сельный» – это тоже чувствуется иначе. Серьезнее. И всегда вспоминается сама гора Афон, гора Преображения. Она царствует над пространством. И всегда разная. При заходе солнца пятнами снега отражает закатные лучи и становится пестро-розовой, в бессолнечный вечер она серо-серебристая, в солнечный день летом кажется горячей, зимой резко очерченная. И всегда молитвенная.Еще с улыбкой вспоминаются афонские коты. О, это личности. Помнится огромный кот Шер-хан, по-тигриному полосатый, и его сподвижник, огромный, недоверчивый Боксер. Отец Иннокентий любил животных. Они чувствовали. Он и осам на окно приносил меду, у него они даже в машине гнездо свили. А машина у него была первая советская машина на Афоне, ГАЗ-51. Так осы с ним и ездили. И змея в машине жила. И ее кормил. А машина у него не только ездила, но и летала и плавала. Летала в ущелье, и плавала, когда сорвалась в море с крутого берега. Так вот, Боксер сам его выбрал. Недоверчивый, злой. А привязался к отцу Иннокентию, и даже морда стала другая, добрая. А когда отца Иннокентия не стало, он опять ни к кому не подходит.

Брайтон Ривьер. Даниил во рву львином. 1890

Стихи монаха

Перед входом в кладбищенскую церковь Святых Петра и Павла помещены стихи, которые обязательно читают все, посещающие Афон. Прочтем их и мы, изумляясь тому, что все это будто в наше время написано, хотя создано сто лет назад монахом Виталием.

Люблю бывать по временам, где скрыта тайна жизни нашей,

Где, может быть, сокроюсь сам вслед за испитой смертной чашей.

Смолкает тут житейский шум и, вместо мыслей горделивых,

Приходит ряд суровых дум, судей нелестных, справедливых.

Передо мной убогий храм наполнен мертвыми костями,

Они свидетельствуют нам, что мы такими будем сами.

Немного лет тому назад, как жили те земные гости,

И вот, ушли они в «свой град», оставив нам лишь эти кости.

Не в силах были и они владеть собой в иную пору,

И между ними, как людьми, бывали ссоры из-за сору.

Теперь, довольные судьбой, лежат, друг другу не мешая,

Они не спорят меж собой: своя ли полка, иль чужая.

Мы тоже гости на земле, и нам лежит туда дорога.

Идем по ней в какой-то мгле, не видя вечности порога.

И святость любим – и грешим, гонясь за счастием – страдаем,

Куда-то всякий день спешим, а то, что важно, забываем.

Боимся смерти и суда, желаем здесь пожить подольше,

Стараясь избегать труда, и чтоб скопить всего побольше.

Не можем слова перенесть, иль чуть неласкового взгляда,

А скорбных испытаний крест для нас мучительнее ада.

Других виним почти всегда, хоть сами Бога прогневляем,

Себя ж винить мы никогда и в самом малом не дерзаем.

Для личной прихоти своей готовы потом обливаться,

Не спать подряд и пять ночей, во все опасности пускаться.

Кривить душой на всякий час, безбожно совесть попирая,

И все, что только тешит нас, к себе усердно загребая.

Таков есть страстный человек, хвастливый бог земного рая,

Он суетится весь свой век, покоя день и ночь не зная.

И всем безумно дорожит, пока здоровьем обладает,

Когда ж болезнь его сразит, совсем другой тогда бывает.

Ударит смертный грозный час, душа греховная смутится.

И все, что дорого для нас, со всем навек должны проститься.

Бессильны нежности друзей, ничтожны ценности имений:

Они не могут жизни сей продлить хоть несколько мгновений.

Напрасно с помощью спешат, и врач искусство предлагает:

Больному все трудней дышать, и он, конечно, умирает.

Хладеет грудь и тухнет взор, все чувства рабски умолкают,

И нас, как будто некий сор, поспешно в землю зарывают.

Затем немного надо знать, что с нами здесь потом бывает:

Вот эти кости говорят… им наша совесть доверяет.

Один момент и жизнь – мечта! Зачем же столько треволнений?

Зачем вся эта суета и масса горьких наслаждений?

Мы забываем тот урок, который смерть нам повторяет,

Что жизнь дана на краткий срок, и детства дважды не бывает.

О, смерть, кому ты не страшна? Или кому ты вожделенна?

Блажен, кто ждет тебя, как сна, кто помнит, что душа бессмертна.

И нет несчастнее того, кто помнить о тебе страшится:

Вся жизнь – мученье для него, и сей, однако, он лишится.

А там – для праведных покой, и радость вечно со святыми.

Для грешных – ад с кромешной тьмой и участь их с бесами злыми.

Теперь, быть может, что иной одежды всякий день меняет,

Умрет – положат лишь в одной, и той, случайно, не бывает.

И тот, кто даром мудреца владеет, Бога же не знает,

Умрет – не более глупца, напрасно только жизнь теряет.

Недалеко уж этот срок, и эта вечности дорога…

Припомни мудрый тот урок: познай себя – познаешь Бога.

Познай, откуда ты и кто, зачем пришел, куда идешь?

Что ты велик, и ты – ничто, что ты – бессмертен, и умрешь.