— Одно из твоих восхитительных качеств, — сказал Монео, — это то, что ты не скрываешь своих чувств. Мы… — он пожал плечами, — по необходимости более сдержанны.

Айдахо взглянул на Хви.

— Он говорит и за тебя?

Хви положила руку на руку Айдахо.

— Я сама говорю за себя.

Монео по-журавлиному изогнул шею, чтобы взглянуть на сплетенные руки, лежавшие на подушке, и вздохнул.

— Вы не должны этого делать.

Айдахо еще сильнее стиснул руку Хви и почувствовал, что она отвечает ему таким же пожатием.

— До того, как кто-либо из вас спросит об этом, — проговорил Монео, — моя дочь и Бог-Император все еще не вернулись с испытания.

Айдахо ощутил, с каким усилием дается Монео говорить спокойно. Хви тоже расслышала это усилие.

— Правду ли говорят Рыбословши? — спросила она. — Сиона умрет, если не выдержит испытания?

Монео промолчал, но лицо его стало каменным.

— Это похоже на испытание Бене Джессерит? — спросил Айдахо. — Муад Диб говорил, Орден испытывает для того, чтобы выяснить, являешься ли ты человеком.

Рука Хви задрожала. Айдахо посмотрел на Хви, ощутив эту дрожь.

— Они и тебя испытывали?

— Нет, — ответила Хви, — но я слышала, как молодые бенеджессеритки говорили об этом. Они говорили, что нужно пройти через муку, не теряя ощущения собственного «я».

Айдахо вновь перенес взгляд на Монео, заметил, что левый глаз мажордома начал подергиваться.

— Монео! — выдохнул Айдахо, осененный внезапным пониманием. — Он испытывал тебя?

— Я не желаю обсуждать вопросы испытаний, — ответил Монео. — Мы здесь, чтобы решить, как надо поступить с вами.

— Разве не нам самим это решать? — спросил Айдахо.

Он почувствовал, как рука Хви в его руке становится скользкой от пота.

— Решать это Богу-Императору, — ответил Монео.

— Даже если Сиона провалится? — спросил Айдахо.

— Особенно тогда!

— Как он тебя испытывал? — спросил Айдахо.

— Он дал мне чуть-чуть посмотреть — на что это похоже: быть Богом-Императором.

— И?..

— Я увидел столько, сколько способен был увидеть.

Рука Хви судорожно стиснула руку Айдахо.

— Значит, это правда, что некогда ты был мятежником, — сказал Айдахо.

— Я начинал с любви и молитвы, — сказал Монео. — Я сменил их на гнев и мятеж. Я был превращен в то, что теперь перед вами. Я осознаю свой долг и исполняю его.

— Что он с тобой сделал? — вопросил Айдахо.

— Он процитировал мне молитву моего детства:

«Жизнь мою я посвящаю возвеличиванию славы Господней».

Монео произнес это с глубокой задумчивостью.

Айдахо заметил, как застыла Хви, как глаза ее прикованы к лицу Монео. О чем она думает?

— Я признал, что это было моей молитвой, — сказал Монео. — И Бог-Император спросил меня, отступлюсь ли я, если моей жизни не будет достаточно. Он закричал на меня: «Что твоя жизнь, если дар более великий ты придерживаешь?»

Хви понимающе кивнула, но Айдахо ощущал только смятение.

— Я расслышал правду в его голосе, — сказал Монео.

— Ты, что, Видящий Правду? — спросила Хви.

— Понукаемый отчаянием, — сказал Монео. — Но только тогда, я клянусь вам, он говорил мне правду.

— Некоторые Атридесы владели Голосом, — пробормотал Айдахо.

Монео покачал головой.

— Нет, это была правда. Он сказал мне: «Я сейчас гляжу на тебя, и если бы мог заплакать, я бы это сделал. Подумай, каково же мое желание воистину заплакать».

Хви, качнувшись вперед, почти коснулась стола.

— Он не способен плакать?

— Песчаный червь, — прошептал Айдахо.

— Песчаных червей Свободные убивали водой, — пояснил Айдахо. — Утонув, черви производили эссенцию спайса для религиозных оргий Свободных.

— Но Владыка Лито еще не полностью Червь, — сказал Монео.

Хви, глядя на Монео, отпрянула назад.

Айдахо задумчиво поджал губы. Может быть, соблюдает запрет Свободных на слезы? Как трепетно Свободные всегда относились к подобной потере влаги! Отдавание воды мертвым.

Монео обратился к Айдахо:

— Я надеялся, тебя можно будет привести к пониманию. Владыка Лито сказал свое слово: ты и Хви должны расстаться и никогда больше не видеть друг друга.

Хви вынула свою руку из руки Айдахо.

— Мы знаем.

Айдахо заговорил с покорной горечью:

— Мы знаем его силу.

— Но вы его не понимаете, — сказал Монео.

— Самое большое, чего я хочу — понять его, — сказал Хви.

Она положила свою руку на руку Айдахо, чтобы не дать ему вступить в разговор. «Нет, Данкан, нашим личным страстям нет места».

— Может быть, тебе стоило бы МОЛИТЬСЯ ему, — сказал Айдахо.

Она повернулась всем телом и пристально вгляделась в него, пока Айдахо не отвел глаза.

Когда она заговорена, ее голос звучат живостью и вдохновением, которых Айдахо никогда прежде не слышан.

— Мой дядя Молки всегда говорил, что Владыка Лито никогда не отзывается на молитву. Он говорил, Владыка Лито смотрит на молитву, как на попытку насильно навязать свою волю выбранному богу, указать Бессмертному, что ему следует делать: ДАЙ МНЕ ЧУДО, БОЖЕ, ИЛИ я не поверю в тебя!

— Молитва — это форма спеси, — сказал Монео. — Навязывание себя в собеседники.

— Как он может быть Богом? — осведомился Айдахо. — По его собственному признанию — он не бессмертен.

— Я процитирую самого Владыку Лито, — сказан Монео.

— «Я — вся та часть Бога, которая должна быть видна. Я есть Слово, ставшее чудом. Я — все мои предки, разве это не достаточное чудо? Чего еще вы могли бы только желать? Спросите сами себя — где существует более великое Чудо?»

— Пустые слова, — глумливо заметил Айдахо.

— Я тоже над этим глумился, — сказан Монео. — Я бросил ему в ответ его собственные слова, сохраненные в Устной Истории: «Возвеличь славу Божию!»

У Хви перехватило дыхание.

— Он рассмеялся надо мной, — сказан Монео. — Он рассмеялся и спросил, как я могу возвеличить то, что уже принадлежит Богу?

— Ты рассердился? — спросила Хви.

— О, да. Он увидел это и сказан, что наставит меня, как жертвовать Божьей славе. Он сказал: «Ты можешь заметить, что ты до последней крохи являешься таким же чудом, как и я».

Монео отвернулся и посмотрел в левое окно.

— Боюсь, мой гнев сделал меня полностью глухим, и я был совершенно не подготовлен.

— О, он умен. — процедил Айдахо.

— Умен? — Монео поглядел на нею. — Я так не думаю, даже в том смысле, который подразумеваешь ты. В этом смысле, по-моему, Владыка Лито, возможно, не умнее меня.

— К чему ты не был подготовлен? — спросила Хви.

— К риску, — ответил Монео.

— Но ты многим рисковал в своем гневе, — сказала она.

— Не так много, как он. Я вижу по глазам, Хви, что ты это понимаешь. Отталкивает ли тебя его тело?

— Больше нет, — сказала она.

Айдахо расстроенно заскрипел зубами.

— Он вызывает у меня отвращение!

— Любимый, ты не должен так говорить, — сказала Хви.

— Ты не должна называть его любимым, — высказался Монео.

— Ты бы, конечно, предпочел, если бы она научилась любить более объемистого и злобного, чем грезилось когда-либо любому из Харконненов, — сказал Айдахо.

Монео пожевал губами, затем сказал:

— Владыка Лито рассказывал мне об этом злодейском старике твоих времен, Данкан. По-моему, ты не понял своего врага.

— Он был толст, чудовищен…

— Он был искателем ощущений, — сказал Монео. — Толщина оказалась побочным эффектом, — а затем, может быть, стала очень его устраивать, своим безобразием оскорбляя людей, — а он ведь находил радость в нанесении оскорблений.

— Барон заглотил всего лишь несколько планет, — сказал Айдахо. — Лито заглатывает все мироздание.

— Любимый, пожалуйста, — запротестовала Хви.

— Пусть его разглагольствует, — сказал Монео. — Когда я был молод и невежествен, совсем как моя Сиона и этот бедный дурачок, я говорил схожие вещи.

— Вот почему ты позволил своей дочери пойти на смерть? — осведомился Айдахо.

— Любимый, это жестоко, — сказала Хви.

— Данкан, склонность к истерии всегда была одним из твоих изъянов, — сказал Монео. — Я предостерегаю тебя — невежество жаждет истерии. Твои гены поставляют жизненную силу, и ты можешь вдохновить некоторых Рыбословш, но ты — плохой вождь.

— Не старайся рассердить меня, — сказал Айдахо. — Я понимаю, что мне не стоит на тебя нападать, но не заходи слишком далеко.

Хви попыталась взять Айдахо за руку, но он руку убрал.

— Я знаю свое место, — сказал Айдахо. — Я — полезный исполнитель. Я могу нести знамя Атридесов. Зеленое с черным на моей спине!

— Недостойный черпает силу, подогревая свою истерию, — заметил Монео. — Искусство Атридесов — искусство править без истерии, со всей ответственностью пользоваться властью.

Айдахо откинулся назад и встал на ноги.

— Когда твой чертов Бог-Император за что-нибудь отвечал?

Монео уставился на захламленный стол и заговорил, не подымая глаз.

— Он отвечает за то, что сделал с самим собой, — тут Монео поглядел вверх, глаза его были ледяными. — У тебя, Данкан, нет мужества взглянуть правде в глаза, выясняя, почему он так поступил с собой!

— А у тебя такое мужество есть? — спросил Айдахо.

— Когда я был разгневан больше всего, — проговорил Монео, — и он увидел себя моими глазами, то спросил: «Как смеешь ты чувствовать себя оскорбленным мной?» И тогда… — у Монео дернулось горло. — И это заставило меня в ужасе заглянуть в себя… Увидеть то, что он увидел, — слезы заструились из глаз Монео и потекли по щекам. — Во мне осталась лишь радость, что мне не предстоит такой выбор… что мне можно ограничиться тем, чтобы быть его последователем.

— Я прикасалась к нему, — прошептала Хви.

— Значит, ты знаешь? — спросил ее Монео.

— Знаю, не видя этого, — сказала она.

Монео проговорил тихим голосом:

— Я чуть не умер от этого. Я… — он содрогнулся, затем поглядел на Айдахо. — Ты не должен…

— К черту вас всех! — рассвирепел Айдахо. Он повернулся и кинулся вон из комнаты.

Хви проводила его взглядом, на лице ее было глубокое страдание.

— О, Данкан, — прошептала она.

— Видишь? — спросил Монео. — Ты была не права — не ты, ни Рыбословши не приручили его. Но ты, Хви, ты способствуешь его уничтожению.

Хви обратила к Монео свое страдальческое лицо.

— Я больше его не увижу, — сказал она.

Для Айдахо путь до его покоев был одним из самых тяжелых мгновений на его памяти. Он старался вообразить, что его лицо пластальная маска, полностью неподвижная и скрывающая все его внутреннее смятение. Никому из стражниц, мимо которых он проходит, нельзя разглядеть его боль. Он и не знал, что большинство из них правильно догадались об его переживаниях и испытывали к нему сострадание.

Повидав немало с Данканами, все они научились хорошо их понимать.

В коридоре возле своих апартаментов Айдахо наткнулся на Найлу, медленно шедшую в его сторону. Что-то вес лице, неуверенный и потерянный вид, резко его остановило и почти вывело из внутренней сосредоточенности.

— Друг, — спросил он, когда она оказалась лишь в нескольких шагах от него.

Она поглядела на него, на ее квадратном лице легко было прочесть, что она явно его узнала.

«До чего ж у нее странная внешность», — подумал он.

— Я больше не Друг, — сказала она и прошла мимо него по коридору.

Айдахо повернулся на одном каблуке, разглядывая ее удаляющуюся спину — эти тяжелые плечи, этот тяжелый шаг, от всего веяло ощущением жуткого напряжения мускулов.

«Для чего она выведена?», — подумал он.

Но эта мысль была мимолетна: его собственные заботы одолевали еще сильнее, чем прежде. Он широкими шагами дошел до своей двери и вошел.

Едва оказавшись внутри, Айдахо на миг застыл, стиснув кулаки опущенных рук.

«Я больше не привязан НИ К КАКОМУ времени», — подумал он. И как же странно, что эта мысль ни капли не освобождала. Хотя он сделал то, что освободит Хви от любви к нему. Он был изничтожен. Она скоро будет думать о нем, как о маленьком капризном дурачке, подвластном только своим собственным желаниям. Он чувствовал, как исчезает из ее непосредственных забот.

«Этот бедный Монео!», — Айдахо ощутил очертания того, что создало гибкого мажордома. «Долг и ответственность». До чего же безопасная пристань во времена трудных выборов.

«Я когда-то был таким же, — подумал Айдахо, — но это было в другом времени».

Порой Данканы спрашивают меня, понимаю ли я экзотические идеи нашего прошлого? А если понимаю, то почему не могу объяснить? Знания, полагают Данканы, обитают только в особенном. Я пытаюсь втолковать им, что все слова являются пластичными. Идеи, запечатлённые в языке, требуют именно этого особенного языка для их выражения. В этом сама суть значения, скрытого в слове ЭКЗОТИЧНОЕ. Видите, как оно начинает искажаться? В присутствии экзотичного по переводу идут судороги. Галакт, на котором я сейчас говорю, накладывает свой отпечаток. Это внешний каркас всех соотнесенностей, особенная система. Во всех системах таятся опасности. Системы включают в себя непроверенные верования их творцов. Примите систему, примите ее верования и вы поможете усилить сопротивление переменам. Служит ли какой-нибудь цели для меня втолковывать Данканам, что для некоторых вещей не существует языков? А-а-ах! Но Данканы верят, что я владею всеми языками.

Украденные дневники

Два полных дня и две ночи Сиона так и не додумалась закрыть свое лицо маской, теряя с каждым выдохом драгоценную воду. Понадобилось назидание Свободных своим детям, прежде чем Сиона вспомнила слова своею отца. Лито, наконец, заговорил с ней холодным утром третьего дня их пути, когда они остановились в тени скалы на обдуваемой ветрами равнине эрга.

— Береги каждый выдох, потому что он несет тепло и влагу твоей жизни, — сказал он.

Он знал, что впереди будут еще три дня и три ночи эрга, пока они достигнут воды. Сейчас — их пятое утро по выходу из башни Малой Твердыни. Ночью они вошли в область невысоких песчаных наносов — не дюн, но дюны проглядывали впереди и даже остатки Хабаньянского хребта виднелись тонкой изломанной линией на самом краю горизонта, — если знаешь, куда смотреть. Теперь Сиона убирала защитный отворот стилсъюта только для того, чтобы говорить отчетливо. И она говорила черными и кровоточащими губами.