Когда я замечаю в ребенке бессмертную искру похищенного у богов огня – блеск непокорной мысли, гордость гнева, порыв энтузиазма, осеннюю грусть, сладость жертвы, застенчивое достоинство, энергичные, радостные, уверенные, активные поиски причин и целей, настойчивость попыток, грозный голос совести, – я смиренно преклоняю колени, я хуже тебя, я слабый, я трус. Что же я еще для вас, как не балласт, мешающий вольному полету, паутина на ваших ярких крыльях, ножницы, кровавая обязанность которых срезать буйные побеги? Я стою у вас на дороге и беспомощно топчусь на месте, брюзжу, пристаю, замалчиваю, неискренне убеждаю – бесцветный и смешной. Хороший воспитатель от плохого отличается только количеством сделанных ошибок и причиненного детям вреда.Есть ошибки, которые хороший воспитатель делает только раз и, критически оценив, больше не повторяет, долго помня свою ошибку. Если хороший воспитатель от усталости поступит бестактно или несправедливо, он приложит все усилия, чтобы как-то механизировать мелкие надоедливые обязанности, ведь он знает, что все неладное от нехватки у него времени.Плохой воспитатель свои ошибки сваливает на детей.Хороший воспитатель знает, что стоит подумать и над пустяшным эпизодом, за ним может стоять целая проблема, – не пренебрегает ничем.Хороший воспитатель знает, что он делает по требованию торжествующих властей, господствующей церкви, в силу укоренившейся традиции, принятого обычая, под железным диктатом существующих условий. И он знает, что диктат этот имеет в виду добро детей лишь постольку, поскольку учит гнуть спины, подчиняться, рассчитывать, приучает к будущим компромиссам.Плохой воспитатель полагает, что дети и в самом деле должны не шуметь и не пачкать платье, а добросовестно зубрить грамматические правила.Умный воспитатель не куксится, когда он не понимает детей, а размышляет, ищет, спрашивает их самих. И они его научат не задевать их слишком чувствительно – было б желание научиться!

Виды наказаний

«У меня наказаний нет», – говорит воспитатель, иногда и не подозревая, что не только есть, но и очень суровые.

Нет темного карцера, но есть изоляция и лишение свободы. Поставит в угол, посадит за отдельный стол, не позволит съездить домой. Отберет мячик, магнит, картинку, пузырек из-под одеколона, – значит, есть и конфискация собственности. Запретит ложиться спать вместе со старшими, не позволит на праздник надеть новое платье, – значит, и лишение особых прав и льгот. Наконец, разве это не наказание, если воспитатель холоден, недружелюбен, недоволен?

Ты применяешь наказания, ты только смягчил или изменил их форму. Дети боятся, будь это большое, маленькое или только символическое наказание. Понимаешь: дети боятся, – значит, наказания существуют. Можно высечь самолюбие и чувства ребенка, как раньше секли розгами тело.

Наказаний нет, я ему только объясняю, что он плохо поступил. А как ты это объяснишь? Скажешь, что, если не исправится, будешь вынужден его исключить? Наивный! Ты грозишь смертью! И не исключишь: тот, кого в прошлом году исключили, был больной, ненормальный, а этот здоровый, симпатичный сорванец, из него выйдет дельный парень; ты его хочешь только попугать. Ведь и нянька не отдаст ребенка нищему и не заведет его в лес, чтобы его волки съели, и она только грозится.Вызовешь опекунов на беседу – еще более изощренная угроза.Ты грозишь, что заставишь спать в коридоре, есть на лестнице, наденешь на него слюнявчик – всегда грозишь наказанием ступенью выше тех, которые в ходу.Иногда угрозы бесплотны, неопределенны: «В последний раз тебе говорю! – Увидишь, все это плохо кончится! – Доиграешься, наконец! – Больше повторять не стану, делай что хочешь. – Теперь уж я за тебя примусь всерьез!» Само разнообразие оборотов доказывает, что они широко распространены, и добавлю, что ими злоупотребляют.Иногда ребенок верит всецело и всегда хотя бы наполовину. «И что только теперь со мной будет?» Правда, воспитатель пока не наказал, ну а если накажет, то когда и как? Боязнь неизвестного, неожиданного. Если ты его наказал, – он уже обрел душевное спокойствие, а если ты ему только пригрозил, то, проснувшись на другой день, он готов будет тебя возненавидеть за то, что ты его так мучишь.Можно угрозами держать детей в полном повиновении и при отсутствии критического отношения к себе думать, что это мягкий способ воздействия, тогда как на самом деле невыполненная угроза большое наказание…

Существует ошибочное, основанное на поверхностном наблюдении убеждение, что дети быстро забывают печали, обиды и решения. Только что плакал – и уже смеется. Едва поссорились, как уже вместе играют. Час назад обещал исправиться и снова шкодит. Нет, дети долго помнят обиды, они припомнят тебе оскорбление, нанесенное год назад. А не выполняет вынужденное обещание потому, что не может.Заразившись общим весельем, ребенок бегает и играет, но он вернется к своим невеселым думам в тиши – за книжкой или вечером перед сном.Порой замечаешь, что ребенок тебя избегает. Не подбежит с вопросом, не улыбнется, проходя мимо, не войдет к тебе в комнату.– А я думал, вы еще сердитесь, – ответит, если спросить.И с трудом вспоминаешь, что на прошлой неделе ты сказал ему из-за какого-то мелкого проступка что-то не совсем приятное, несколько повысив голос. И самолюбивый или впечатлительный ребенок пережил в душе незаметно для тебя много неприятных минут.Ребенок помнит.Вдова в глубоком трауре, забывшись в шутливой беседе, громко рассмеется и тут же спохватится: «Ах, я смеюсь, а мой бедный муж…» Она знает: так надо. Ты быстро научишь детей этому искусству: сделай выговор, что он веселый, а должен быть грустным и сокрушенным, и он послушается. Мне не раз случалось видеть, как принимавший живое участие в играх мальчик делал печальное лицо, поймав мой грозный взгляд. «Ох, правда, неприлично веселиться, когда на тебя сердятся».Помни, есть дети, которые только прикидываются, что им все равно: пусть, мол, воспитатель не думает, что они боятся, огорчены, помнят. А если цель наказания – сбить с них спесь, так это уже для них становится делом чести.И это дети, которые, пожалуй, острее всего воспринимают и долго помнят.Наказаний нет – только выговор, напоминания – слова. Ну а если под этими словами кроется желание опозорить?«Взгляни, как выглядит твоя тетрадка! На кого ты похож! Ну и отличился! Поглядите-ка, что он устроил!»А публика-товарищи обязаны иронически улыбаться и выражать удивление и презрение. Это делают не все – и чем ребята честнее, тем они сдержаннее в выражении нелестного мнения.

Существует другой вид наказания: упорное пренебрежение, унизительное примирение с существующим положением вещей. –  Ты еще не съел? Опять последний? Опять забыл? Посмотришь укоризненно, вздохнешь с отчаянием, махнешь безнадежно рукой.Сознавая свою вину, правонарушитель вешает голову, а иногда, полный внутреннего бунта и неприязни, косится исподлобья на травящую его свору, чтобы при случае задать кому следует.–  Дай мне то, дай мне это, – чаще, чем другие, повторял один мальчик. В довольно резкой форме я приструнил его за эту некрасивую привычку. Год спустя, записывая детские прозвища, я столкнулся с отголоском моего бестактного выступления – у этого мальчика было мучительнейшее для самолюбия прозвище: «Дай-мне-это-попрошайка».Высмеивание большое и очень болезненное наказание.Ты взываешь к чувствам.–  Так вот как ты меня любишь? Так-то ты выполняешь обещание? Ласковой просьбой, добродушным укором, поцелуем в залог желанного исправления ты наконец добиваешься нового обещания.А у ребенка тяжело на душе: признательный за доброту и великодушное прощение, беспомощный, часто не веря в исправление, он возобновил обещание, решив еще раз вступить в жестокий бой со своей вспыльчивостью, ленью, рассеянностью – с собой.–  А что будет, если я опять забуду, опоздаю, ударю, дерзко отвечу, потеряю? Порой поцелуй налагает более тяжкие оковы, чем розга. Разве ты не замечал, что если ребенок после данного обещания исправиться что-нибудь натворил, то уж держись: за первой провинностью следует и вторая, и третья?Это боль понесенного поражения и досада на воспитателя за то, что, коварно вырвав у него обещание, он принудил его к неравному бою. И если ты вторично взовешь к его совести и чувствам, он тебя резко оттолкнет.На гнев ты отвечаешь бурной вспышкой гнева, криком.Ребенок не слушает, он только чувствует, что ты выкидываешь его из своего сердца, лишаешь расположения. Чужой, одинокий – вокруг пустота. А ты в исступлении обрушиваешь на него все, какие есть, наказания: угрозу, упреки, насмешку и более существенные меры. Обрати внимание, с каким сочувствием смотрят на него товарищи, как ласково стараются утешить:–  Это он только так говорит. Не бойся – это ничего, не горюй, он забудет. И все это осторожно, чтобы не досталось от воспитателя и не влетело от взбунтовавшейся жертвы.Всякий раз, учинив «великий скандал», я испытывал наряду с неприятным ощущением светлое чувство. Я был несправедлив к одному, но зато многих научил великой добродетели – солидарности в несчастье. Маленькие рабы знают, что такое боль.Иногда, выговаривая ребенку, ты читаешь в его взгляде тысячу бунтовщических мыслей. «Ты, может, думаешь, я забыл? Я все помню».Неумело изображая раскаяние, ребенок говорит тебе злыми глазами: «Я не виноват, что у тебя такая хорошая память».Я: – Я был терпелив. Ждал, может, исправишься.Он: «Эка беда. Не надо было ждать».Я: – Я думал, ты в конце концов возьмешься за ум. Я ошибался.Он: «Умные не ошибаются».Я: – Раз я прощаю, ты, поди, думаешь, что тебе все можно?Он: «Вовсе я так не думаю. И когда это только кончится!»Я: – Нет, с тобой невозможно выдержать.Он: «Болтай, болтай, ты сегодня зол как черт, вот и цепляешься…»Подчас ребенок во время нагоняя проявляет удивительный стоицизм.–  Сколько раз я тебе повторял: не смей прыгать по кровати! – мечу я громы и молнии. – Кровать – это тебе не игрушка. Хочешь играть – играй в мячик, решай кроссворды… – А что это такое – «кроссворды»? – спрашивает он с любопытством. Вместо ответа я дал ему по рукам… В другой раз, после бурного разговора, у меня спросили:–  Скажите, пожалуйста, отчего когда кто-нибудь злится, он делается красный? В то время когда я напрягал голосовые связки и ум, чтобы обратить его на стезю добродетели, он, видите ли, изучал игру красок у меня на лице! Я поцеловал его – он был очарователен.

Дети правильно ненавидят огульные обвинения. «С вами добром нельзя… Опять вы… Если вы не исправитесь…»Почему за проступок одного или нескольких должны отвечать все?Если повод к взбучке дал маленький циник, он останется доволен: вместо полной порции гнева ему досталась лишь часть. Честный же будет слишком потрясен, видя столько невинных жертв своего преступления. Иногда буря разражается над определенной группой детей: «совсем никудышные мальчишки» – или наоборот: «на редкость испорченные девчонки», чаще же всего: «старшие, вместо того чтобы показать пример… смотрите, как хорошо ведут себя малыши».Здесь, кроме справедливого гнева невинных, мы вызываем смущение у тех, кого хвалим, которые знают за собой много грехов и помнят, как сами стояли у позорного столба. Наконец, мы даем возможность нехорошо торжествовать маленьким насмешникам: «ага… а видите…эге…»Однажды я хотел особо торжественно прореагировать на невыясненную кражу. Я вошел в спальню к мальчикам, когда они уже засыпали, и, стуча в такт о спинку кровати, громко заговорил:– Опять кража! С этим надо кончать. Жалко времени и труда на то, чтобы растить воров…Эту же довольно длинную речь я повторил в спальне девочек. На другой день между мальчиками и девочками шел такой разговор:– И у вас он орал?– Ясно, орал. – Говорил, что всех выгонит? – Говорил. – И стучал кулаком по кровати? – Да еще как, изо всей силы. – А по чьей он кровати стучал? У нас так по Манюськиной. Каждый раз, выступая с огульным обвинением, я огорчал наиболее честных, раздражал всех и делал из себя посмешище в глазах критически настроенных: «Ничего, пусть себе немножко позлится – это ему полезно».Разве воспитатель не понимает, что значительная часть наказаний несправедлива?Драка. – Он меня первый ударил. – А он дразнился… Взял и не отдает! – Я только так, ради шутки (помешал, испачкал)… – Это он меня толкнул, а не я. И ты наказал или обоих (почему?), или старшего, который должен уступить младшему (почему?), или того, кто по простой случайности ударил больнее, вреднее для здоровья. Ты наказал, драться нельзя. А жаловаться можно?Ребенок пролил, сломал. – Я нечаянно. Он повторяет тебе твои собственные слова: ты ведь велишь прощать, если ему причинят вред нечаянно. – Я не знал… Я думал, можно. Он опоздал, потому что… он это умеет делать, но…Объяснения правильные, а тебе кажутся уверткой.Это двойная несправедливость: ты и не веришь, хотя он говорит правду, да еще несправедливо наказываешь.Иногда условное запрещение случайно становится категорическим, а то и вовсе перестает быть запрещением.В спальне шуметь нельзя, а говорить вполголоса можно. Если тебе весело, ты и сам посмеешься над невинной проделкой, а если устал, прекратишь обычную для спальни болтовню, хотя бы только резко заметив: «Довольно болтать… Ни гу-гу… Кто скажет хоть слово…»В канцелярию детям входить не разрешается, но они входят. Как раз сегодня у тебя месячный отчет, тебе нужен покой. Мальчуган не знал, вошел, и ему влетело. Если бы ты его даже не вывел за ухо, если бы только сказал: «Чего прилез? Вон сейчас же!» – твой гнев – незаслуженное наказание.

Во время игры в мяч он разбил стекло – ты простил, стекло бьют редко, не знаешь, кто, собственно, виноват, не любишь наказывать. Но когда разбито уже четвертое стекло, когда разбил его хронический озорник, за которым вдобавок значится в школе плохая отметка, ты наказываешь – криком, угрозой, злостью.–  Я нечаянно, – отвечает он смело, а по-твоему, дерзко. …Четвертое окно… озорник… плохой ученик… лентяй… еще дерзит… Воспитатель, уверяю тебя, ты дашь ему по рукам. А ведь ребенку не понять, да и не надо ему мириться с тем, что ты его наказал для примера, потому что, как менее впечатлительный, он удобный объект для эффектного наказания; и что ты подверг его наказанию не за один этот поступок, а за всю его деятельность в совокупности.Он знает только, что детям А, Б, В ты простил, а его вот несправедливо наказал…Допустим, ты поступил по-другому: отобрал у ребят мяч.–  Играть в мяч нельзя. И это несправедливо: наказание коснулось десятка невинных ребят.Еще мягче: ты предупреждаешь, что, если они еще раз разобьют стекло, ты отберешь мяч, то есть применяешь несправедливо наказание – угрозу – ко всем ребятам, хотя виноваты будут только четверо. И из этих четверых не все виноваты, потому что один разбил стекло, на котором уже была трещина, другой разбил не целиком, а только с уголка, а третий, правда, и разбил, но ведь его подтолкнули, и виноват, собственно, только этот четвертый, который всегда сделает что-нибудь такое, из-за чего воспитатель злится.Ты простил безоговорочно. Ты полагаешь, ты поступил правильно? Ошибаешься.«Да, попробуй-ка я это сделать», – думает один.«Ему все можно, – думает другой, – воспитатель его любит».Опять несправедливость.