В командном зале Пертурабо почти ничего не изменилось с тех пор, как Имперские Кулаки взяли на абордаж «Железную Кровь». Скрепленные заклепками балки поднимались к потолку, образуя решетчатый свод, с которого свисали пустые птичьи клетки, а в толстых стенах отдавалось гудение мощных двигателей. Пыльные знамена и изорванные карты Старой Земли перемежались с клятвенными свитками, рассказывавшими о победах, которые не назвал бы никто за пределами этого зала, которые не отметил ни один летописец. Дверь в зал больше никогда не закрывалась, а кровь на стенах высохла, оставив липкие коричневые пятна. Сломанный пульт у одной из стен до сих пор искрил всякий раз, когда в цепь подавался ток. Убрали только разбитые тела Имперских Кулаков — и выбросили из гермошлюзов после битвы при Фолле, как мусор.

Холодный железный трон Пертурабо, выплавленный из остатков сокровищницы его приемного отца, стоял пустой в дальнем конце зала, под высокими стрельчатыми окнами из решетчатого бронированного стекла. В них виднелся красноватый шар Гидры Кордатус, и отраженный от местной звезды свет наполнял зал холодным, мрачным сиянием, а среди звезд двигались яркие точки, тщетно пытаясь выдать себя за такие же звезды.

Огромный флот кружил на высокой орбите: здесь теснились корабли двух легионов, но Форрикс не обращал на них внимания. Его взгляд был прикован к Пертурабо, стоявшему и смотревшему, как флот готовится покинуть орбиту.

Приказ вывести войска с поверхности был выдан без промедления, и он разобрал циркумвалационные линии за несколько часов. Подъемники и орудийные тягачи доставили на грузовые корабли легиона сложные металлические конструкции и детали заводского выпуска, оставив на месте когда-то плодородной долины радиоактивную пустошь из перекопанной земли, голых камней и металлической пыли. Железную пещеру разобрали в темноте и под покровом секретности перевезли ее части на «Железную Кровь» на специальных самосвалах. Барбан Фальк вновь гордо заявил, что однажды вернется сюда и будет здесь строить, но Форрикс не слушал его заискивающих речей.

Однако когда последний корабль поднялся на орбиту, Форрикса охватило яркое предчувствие, что, возможно, не только Фальк вернется на эту планету.

Теперь, когда осадные сооружения были убраны, флот занял позицию для отправки с орбиты, исполняя изящный танец эффективности, в котором неважно было, какому повелителю он служит.

Примарх стоял на постаменте, где находился его запятнанный кровью трон, а кузнецы войны выстроились перед ним ровными рядами: почти двести воинов, обладавших исключительными умениями и талантами. Торамино был впереди, все еще жаждущий показать себя, несмотря на пережитое ранее унижение. Несколько его товарищей-кузнецов из Стор Безашх стояли рядом, демонстрируя свою сплоченность, и вновь при виде белых волос и холодных глаз Торамино Форрикс почувствовал какое-то неопределенное беспокойство.

Пертурабо подошел к краю постамента.

— С этим миром покончено. Его крепость обратилась в пыль, его защитники — в пепел.

За словами Пертурабо не последовало радостных криков, ибо он не искал в своих воинах страстного одобрения — только понимания.

— Мы объединимся с Третьим легионом, наша задача: пробить путь в крепость ксеносов и захватить оружие такой мощи, что с ним нам больше не придется дробить камни. Победим в этой войне — и дни копания в земле будут окончены. Мы вновь станем воинами.

Не успел Пертурабо продолжить, как заговорил Торамино:

— Повелитель, неужели мы теперь подчиняемся приказам Фениксийца?

Форрикс задержал дыхание, ожидая расправы, но Пертурабо лишь покачал головой:

— Нет, Торамино, не подчиняемся. Брат Фулгрим предоставил мне шанс расплатиться за неудачу с Имперскими Кулаками на Фолле, и я решил им воспользоваться. Пока от магистра войны нет никаких приказов, мы возьмем инициативу в свои руки и станем сильнее, чем когда-либо.

Пертурабо отвел взгляд от Торамино и сказал:

— Это все. Возвращайтесь к своим гранд-батальонам.

Кузнецы войны оживились, и сотни подошв одновременно загромыхали по полу: воины развернулись и промаршировали прочь из зала. Торамино и его отряд вышли последними, и Форрикс видел, что они были охвачены одновременно тревогой и готовностью проявить себя. Когда кузнецы войны ушли, Пертурабо повернулся, сел на трон и откинулся на спинку в ожидании тишины, постепенно опускавшейся на зал. Форрикс, Кроагер и Фальк встали перед примархом на отведенные им места — на концы трезубца, вырезанного в железном покрытии.

— Ваше мнение?

— Я не доверяю… Детям Императора, — сказал Форрикс.

— Тактично, — ответил Пертурабо. — Но я могу быть более откровенен. Я не доверяю Фулгриму.

— Повелитель? — подал голос Кроагер. — Тогда почему мы участвуем в его затее?

Пертурабо вздохнул:

— Потому что у нас нет выбора.

Теперь заговорил Барбан Фальк:

— У нас всегда есть выбор, повелитель. Мы не обязаны полагаться на… сомнительную честность Фениксийца.

— Когда-то я убил бы тебя за подобное замечание, Фальк, — сказал Пертурабо. — Теперь же мне кажется, что ты выразился слишком мягко.

— Тогда почему мы ему доверяем? — спросил Форрикс.

— А мы не доверяем, — ответил Пертурабо, опустив подбородок на сложенные шпилем пальцы. — Я не знаю, что находится в этом звездном вихре: труп какого-нибудь эльдарского бога, или склад оружия, или еще что-то. Но там нечто ценное, в этом можно не сомневаться.

— Почему вы так думаете? — спросил Кроагер.

— Потому что мой брат знает, что лучшая ложь — эта та, в которой есть доля истины, — ответил Пертурабо. — И если оружие там есть, полагаю, Фулгрим собирается забрать его и, объявив, что именно он его нашел, преподнести магистру войны.

— Если вообще собирается с ним расставаться, — добавил Кроагер.

Пертурабо кивнул.

— Теперь ты мыслишь как триарх.

Экипаж и офицерский состав «Сизифея», собранный из тех немногих, кому удалось пробить себе путь из огневого мешка Ургалльской низины, представлял собой крайне разнородную команду. Ударный крейсер принадлежал Железным Рукам, но подобные разделения ничего не значили, когда окровавленные воины, выжившие в бойне, бежали сквозь предательский огненный шторм в поисках спасения. Основу команды составляли Железные Руки и их смертные сервы, поскольку большинство легионеров пытались пробраться к собственным кораблям, но среди них также были воины Саламандр и один Ворон.

После резни был побег из системы Исствана — безумная череда опасных маневров под вражеским огнем и незаметные прорывы через предательскую блокаду, а за ними последовал финальный рывок к точке гравипаузы — минимальному безопасному расстоянию между звездой и кораблем, с которого можно было рассчитывать на безопасный варп-прыжок.

«Сизифей» избежал ловушки, но за это пришлось дорого заплатить.

В последовавшие за этим месяцы «Сизифей», используя тактику «наскок-отход», атаковал силы предателей в северных регионах галактики, причиняя ущерб, как одинокий хищник, подстерегающий в темном океане. Их жертвами были предатели, стремящиеся найти обходные пути через Сегментум Обскурус: разведывательный транспорт, корабли картографов, медлительные баржи снабжения, нагруженные смертными солдатами, боеприпасами и оружием. Их главными целями было саботировать и досаждать — пока они не установили контакт с другими выжившими.

Они уловили серию зашифрованных астропатических сигналов, передававшихся на циклически сменявших друг друга частотах, чьи значения совпадали с числовыми последовательностями, характеризующими кольцевидную структуру одного вулканического камня, что встречался только на Медузе. Фратер Таматика расшифровал сообщение, они связались с разрозненными группами лоялистов, избежавших резни, и был принят план действий, если его можно было так назвать. Десятый легион был слишком рассредоточен, чтобы исполнять свою традиционную функцию на полях сражений, поэтому выжившие командиры решили бороться по-своему: как шипы на боках левиафана, что не дают мечу добраться до внутренностей.

Одним из легионеров, отставших от своих и подобранных «Сизифеем», был Никона Шарроукин, другим — Атеш Тарса. Они не были Железнорукими, однако на полях этой теневой войны подобные различия едва ли имели значение. Оба доказали свою полезность, поддерживая «Сизифей» в рабочем состоянии и постоянно напоминая предателям, что верных воинов Императора еще рано сбрасывать со счетов.

Возле лун Змееносца они устроили засаду на группу барж, забивавших свои бездонные трюмы оружием, награбленным с полярных заводов планеты. Десять кораблей они вывели из строя или сбросили в гравитационные объятия планеты, а еще два были вынуждены бежать, борясь с охватившим корпуса огнем и теряя груз.

Когда дивизион эскортных кораблей, принадлежавших Гвардии Смерти, прервал погоню за имперским судном, чтобы заправиться, «Сизифей» обрушился на них, как хищная птица на добычу. Благодаря Шарроукину, великолепно разбиравшемуся в тактике засад, они напали на вражеские корабли, когда те были наиболее уязвимы, и уничтожили все три. Они так и не узнали, понял ли экипаж имперского судна, кто их таинственные благодетели.

На Кавор Сарте Велунд и Шарроукин захватили одного из Нелингвального Воинства Шифра — так называемых «Криптосов», чудовищных гибридных созданий Темных Механикум, из-за которых криптографическую защиту вражеских сетей раньше было невозможно сломать. С Криптосом командиры лоялистов могли расшифровывать закодированные сообщения предателей.

А получив из них необходимую информацию, капитан Ульрах Брантан приказал «Сизифею» обходными путями последовать на Гидру Кордатус, на встречу двух примархов-предателей.

Как сказал однажды Жиллиман, рассуждая о Тринадцатом легионе, если дерешься с Ультрамарином, молись, чтобы он умер. Если он останется жив, не жить тебе. То же можно было сказать о Железных Руках, особенно теперь, когда они понесли невообразимую потерю. Может, ересиарх Хорус и думал, что после смерти Ферруса Мануса Десятый легион распадется — это лишь в очередной раз доказывало, как сильно он их недооценивал.

Позволить горю, что бы его ни вызвало, затронуть воинственные сердца Железных Рук — значило поддаться слабости. Невыносимая, немыслимая боль лишь укрепила их решимость и сделала их еще опаснее.

Они превратили горе в ненависть.

Ульрах Брантан был почитаемым капитаном Железных Рук, но Велунд всегда с грустью шел в зал капитана. Сегодня он пришел к запертому помещению вместе с Никоной Шарроукином; два воина-морлока пристально смотрели на них.

Септ Тоик и Игнаций Нумен стояли в конце широкого коридора. Оба они видели худшее, что только могла показать им галактика, и отвечали лишь презрением. Два выживших после Исствана-V, одни из первых высадившихся Железноруких, маршировавшие рядом с лучшими и смелейшими воинами Десятого легиона. Как и все, кто спасся из резни, они вырезали на доспехах имена павших, но было на их наплечниках имя, выжженное кислотой, которое делало их особенными даже в братстве выдающихся воинов.

Они видели, как погиб Феррус Манус.

Свет был приглушен, поскольку Кадм Тиро, де-факто командующий кораблем в продолжительные — и становящиеся все продолжительнее — периоды, пока Ульрах Брантан спал, пристально следил за потреблением энергии.

Черные доспехи обоих морлоков испещряли надписи: имена были вырезаны поверх царапин, порезов и подпалин, полученных на Исстване-V. Как и прочие ветераны, они отказались перекрашивать или чинить броню, пока предатель, убивший их примарха, не будет мертв.

Лицо Тоика пересекало несколько изогнутых шрамов, которые оставил ему смеющийся мечник из Детей Императора, а на лице Нумена ненатурально блестела синтетическая кожа: от взорвавшейся рядом с ним плазмы боевой шлем приварило к черепу. Сожженные при вспышке глаза были заменены простой наводящей оптикой, но слух пропал почти полностью.

Велунд кивнул морлокам.

— Железный отец, — сказал Септ Тоик. — Мы рады вновь видеть вас на борту.

— А я рад вновь оказаться на борту, — отозвался Велунд. Шарроукин просто кивнул.

— Вы видели его? — громко спросил Игнаций Нумен, четко проговаривая каждое слово.

Велунду не было нужды спрашивать, кого Нумен имел в виду.

— Видели, — сказал Велунд, поворачиваясь к Шарроукину.

— Как он выглядел?

Хотел бы Велунд сказать им, что видел монстра, воплощение абсолютного зла, но это было бы неправдой, а любой Железнорукий предпочитал правду приятной лжи.

— Все так же, братья, — сказал Велунд, жестами передавая ответ почти глухому Нумену. — Он Фениксиец.

Заметив, что они разочарованы, он добавил:

— Но теперь он уже не так красив. Наш брат-Ворон выстрелил ему в голову.

— Вы убили его? — прокричал Нумен.

— Он упал, — ответил Шарроукин. — Большего я сказать не могу.

Септ Тоик наконец взглянул на Шарроукина:

— Мы с тобой не друзья, Ворон, и никогда не будем, но спасибо тебе за выстрел.

— Не обращай на Септа внимания, — громко сказал Игнаций Нумен, схватил Шарроукина за руку и больно затряс ее. — Любой, кто прольет кровь этого ублюдка, будет мне братом.

Шарроукин благодарно кивнул, но ничего не ответил.

— Вам нужно будет поговорить с капитаном? — спросил Тоик.

— Да.

— Фратер и капитан Тиро там вместе с Тарсой.

— Апотекарием Тарсой, — сказал Велунд. — У него есть звание, и ты должен его использовать, к какому бы легиону он ни принадлежал. Понятно?

Морлоки были ветеранами легиона, но даже они были обязаны подчиняться железному отцу. Оба воина кивнули и сжали левые руки в металлические кулаки.

— Входи, железный отец, — сказал Тоик, положив ладонь на замочную панель и совершив кончиками пальцев сложную серию микродвижений. Шестереночные механизмы, запиравшие дверь, с шипением раздвинулись, и Велунда и Шарроукина окатила волна холодного, наэлектризованного воздуха. Миновав дверь, они оказались в крионическом убежище капитана Ульраха Брантана, стерильном помещении, заполненным белым и серебряным. Это была лаборатория, склеп, храм смерти и борьбы против хода времени — одновременно.

Помещение представляло собой герметичную холодильную камеру; вдоль стен было установлено различное оборудование, а на полу лежали теплоизолированные кабели, источники питания и покрытые инеем лампы, бросавшие свет в антидегенеративном диапазоне. Внутри находилось четверо людей: один, сложивший руки на широкой груди, стоял отдельно от прочих, двое работали над внутренностями машины, принципы работы которой даже Велунд понимал с трудом.

А четвертый…

Тот, кто стоял, был Кадмом Тиро, капитаном и бывшим советником капитана Брантана. Его безволосая голова была коричневой от загара, один глаз заменяла холодная зеленая аугментика, второй, столь же холодный, был карего цвета, и с лица, наполовину металлического, наполовину органического, не сходило раздраженное выражение. Златокрылый орел — адепты Механикум изучали его, но разобраться в устройстве были неспособны — устроился у него на плече и чистил блестящие перья острым клювом. Механическое создание жило с Брантаном со времен опасной экспедиции в Землю Теней, которую тот предпринял в молодости, но с недавнего времени пристало к Тиро и теперь преданно охраняло нового хозяина.

Брантан дал созданию имя «Гаруда», а экипаж «Сизифея» называл его просто «птицей». Оно не раз сопровождало Железных Рук в битвах, усевшись на навершии какого-нибудь боевого знамени, и пережило исстванскую резню, не получив и царапины. Одни говорили, что современное оружие было бесполезно против подобной древней техники, другие — что ему просто везло. Самые отчаявшиеся даже утверждали шепотом, будто это знак того, что Император оберегает легион в эти смутные времена.

Фратер Таматика стоял на коленях, четырьмя серворуками чиня забившуюся холодильную установку; с десяток зондов одновременно работали над несколькими деталями устройства. Его красный плащ был убран набок, а самая массивная из механических серворук поворачивала вокруг оси тяжелый топливный цилиндр, будто ища пробоину или какой-то иной дефект, из-за которого деталь не работала с максимальной эффективностью. Таматика на секунду поднял взгляд от механизма и коротко кивнул Велунду — так железные отцы выражали друг другу почтение. Позади фратера стоял воин в тускло-зеленых доспехах Саламандр. Бледный символ на его наплечнике покрывал иней. Черная кожа и красные как угольки глаза Атеша Тарсы резко выделялись в монохромном зале, даже казались чуждыми, но Велунд поймал себя на мысли, что апотекарий Саламандр был здесь одним из немногих, кто выглядел человечно.

Уже было решено, что после смерти Тарсы его имя будет высечено на железной пластине, которую сбросят в вулканический кратер горы Карааши. Там оно станет частью Медузы и расплавленного металла, что течет под ее дрейфующими землями.

Воин из другого легиона не мог быть удостоен большей чести, и Тарса принял награду со спокойной торжественностью. Награда была заслужена, ведь апотекарий Саламандр обеспечивал уход четвертому обитателю комнаты, и за это все Железнорукие на борту безмерно уважали его.

В серебристом контейнере, под куполом из заиндевевшего, холодного как лед стекла, лежал Ульрах Брантан, капитан 65-ой роты, железнокровный сын клана Ниранкар. Неподвижное тело укрывали застывшие потоки морозного пара. Но даже сквозь белый туман и покрытое ледяными узорами стекло Велунду были видны смертельные раны Брантана. Обе ноги были изувечены: от одной остались только волокнистые груды разорванных мышц и расплавленные кости, другая заканчивалась прямо над коленом.

Одна рука держалась лишь на пластинке раздробленной кости и нескольких лоскутах кожи. Рука почти полностью потеряла структуру, и оставался только один палец — остальных он лишился во время побега с Исствана. Четыре воронки от болтерных снарядов, образовавшие ломаную линию от бедра до грудины, превратили торс Брантана в месиво.

При хоть сколько-нибудь нормальных обстоятельствах капитана с почестями поместили бы в саркофаг дредноута, но при их жестко ограниченных ресурсах это оказалось невозможно. Брат Бомбаст требовал, чтобы железные отцы вынули его из саркофага, готовый отдать жизнь, но дать капитану возможность вернуться в качестве их единственного функционирующего дредноута. Брантан с достоинством отказался, зная, что ему никогда не стать столь же грозным, как «Карааши» Бомбаст, Железный шторм Медузы.

Торс капитана обхватывало блестящее устройство из переплетенного серебра и бронзы, напоминающее механического паразита-паука. Его центральная часть находилась на груди, а членистые отростки обвивали тело. Моноволоконные нити, отделившиеся от многочисленных конечностей, уходили под кожу по всей поверхности туловища, и хотя это выглядело болезненно, именно Железное Сердце, как знал Велунд, не давало Брантану умереть.

Оно — и стазис-поле, генерируемое в контейнере.

Когда Велунд и Шарроукин вошли, Тиро повернулся к ним. Его мрачное лицо удивительным образом выглядело мрачнее обычного. Кибер-орел направил на вошедших зажужжавшую оптику и бинарным клекотом передал ему их биометрические данные.

— Я надеюсь, оно того стоит, Сабик, — сказал капитан.

— Ты знаешь, что стоит, — ответил Велунд. Тиро и прочие старшие офицеры уже слышали запись, который Велунд и Шарроукин сделали на Гидре Кордатус.

— Создается впечатление, что они просто гоняются за мифом, — заметил Тиро. — И мне не нравится, что мы планируем операцию, основываясь на словах предателя.

— Ну и пусть не нравится, — сказал Велунд, уставший от язвительных замечаний Тиро. — Достаточно того, что они в это верят, а если в словах Фениксийца есть хоть доля истины? Ты готов рискнуть и отбросить вероятность, что ошибаешься? Если это оружие существует, мы не можем допустить, чтобы Хорус его получил.

— У него не так много времени, знаешь же, — вздохнул Тиро, словно Велунд ничего и не говорил. — Сердце не дает ему умереть сразу, но само постепенно убивает. Мы немало рискуем, вот так пробуждая его. По многим причинам.

— Я знаю, Кадм, — сказал Велунд. — Но он должен это услышать.

— Так вы видели Фулгрима и Пертурабо? — прогудел наконец закончивший работу Таматика, поднимаясь и поправляя плащ. — Жаль, что не убили их. Я тут работаю над одной штукой, которая могла бы вам с этим помочь, — термическим направленным дислокатором. Убийственная вещица. Основывается на энтропийной квантовой теории одновременного существования всех объектов вселенной в любой заданный момент времени. Если смогу заставить ее нормально работать, можно будет, к примеру, поместить на место человеческого сердца элементы из центра звезды. Думаю, такое никому не понравится, даже примарху.

— Шарроукин выстрелил в Фулгрима, — сказал Велунд.

— Да? — одобрительно хмыкнул Таматика. — Но не убил его, я так понимаю.

— Я не знаю, — сказал Шарроукин. — Мы уходили в спешке.

— Да, мы в курсе, — резко сказал Тиро. — «Сизифею» пришлось сделать с десяток маневров, чтобы нас не обнаружил предательский флот, а ты и без меня знаешь, сколько топлива на это тратится.

— Ты прав, — согласился Велунд. — Я и без тебя знаю. Так что давайте начнем.

Тиро не стал продолжать перебранку и кивнул Таматике и Атешу Тарсе:

— Сколько еще?

Апотекарий Тарса сверился с планшетом и ответил:

— Рекомендую убирать стазис-поле не более чем на минуту. Силы капитана Брантана ограничены, даже несмотря на прикрепленное Железное Сердце.

— Оно должно вылечивать его, но вы говорите, что оно его убивает? — спросил Шарроукин.

— Я плохо понимаю, что оно делает, — признался Тарса; у него был сдержанный и четкий голос. — Судя по всему, оно пытается восстановить некоторые из его важнейших внутренних органов, но после каждого шага обновительного процесса жизненные показатели падают. Если мы позволим времени идти своим чередом, капитан умрет прежде, чем оно успеет вернуть его в жизнеспособное состояние.

— Никто из нас не понимает толком, как оно работает, — сказал Таматика. — Это древняя технология, один из немногих образцов, оставшихся в рабочем состоянии после Старой Ночи — вроде брантановского орла. Его нашел сам примарх, во время одного из своих путешествий в Землю Теней, — Таматика мрачно засмеялся. — Он рассказывал, что сердце дал ему призрак из мертвого клана, когда он охотился за великим серебряным змеем.

— Довольно, — сказал Тиро. — Нам не нужен очередной урок истории, фратер.

— Эх, молодежь, — сказал Таматика Шарроукину, не обращая внимания на грубость Тиро. — Она забывает, что история — это великая константа нашего вида. Столь многое изменяется, но столь многое, увы, остается неизменно.

— Фратер? — позвал Тарса. — Мы готовы. Братья Шарроукин и Велунд, вы готовы?

Велунд кивнул и снял с пояса вокс-вора. Он подключил длинные медные провода, отходящие от запоминающей катушки внутри, в гнезда на боку контейнера, в котором лежал капитан Брантан.

— Я сжал вокс-запись в один сигнал, — сказал он. — Все, что мы слышали, капитан Брантан получит меньше чем за секунду. Скажите, когда активность коры мозга усилится, и он сможет воспринимать информацию.

Тарса склонился к пульту управления криоанабиозом, а Таматика занялся стазис-полем. Они стояли друг напротив друга, словно служители на похоронах.

— Поднимаем внутреннюю температуру, — сказал Тарса. — С ноля-пяти градусов до одного-пяти, период — десять секунд.

— Отключаем стазис-поле. Пять, четыре, три, два, один. Пуск.

Цифровой хронометр начал отсчитывать секунды, и призрачное сияние вокруг медик-контейнера, замерцав, исчезло. От контейнера прошла волна мороза, охлаждая воздух, который ранее удерживался снаружи крохотным пузырем, ограждавшим от мирового времени. Велунд переводил взгляд с размытого лица Брантана на показания дисплеев и обратно. Амплитуда невысоких волн увеличивалась по мере того, как вместе с неуклонно поднимающейся температурой возрастала мозговая активность.

Веки Брантана дернулись, из многочисленных ран засочилась кровь и медленно потекла на впитывающую подкладку. Железное Сердце крепче сжалось вокруг его груди, змееподобные конечности обхватили тело так крепко, будто хотели разломать его. Новые моноволоконные нити выскользнули из блестящих лап и проткнули грубую кожу, устремившись к внутренним органам.

Капитан запрокинул голову, и с его губ сорвался полный муки вздох, словно боль, которую к нему не подпускали, набросилась на него с удвоенным рвением. Орел жалобно вскрикнул, увидев, что капитан вновь подает признаки жизни.

— Вперед, — сказал Тарса, и Велунд нажал на вокс-воре кнопку передачи данных. Никаких признаков того, что что-то изменилось, не было, хотя дисплей на передней части устройства показывал, что данные успешно переданы. Теперь им оставалось только ждать.

Секунды уходили, и на глазах Велунда счетчик достиг тридцати. Капитан дышал короткими, полными боли рывками, и кровь текла все обильнее по мере того, как тело согревалось. С каждой новой реанимацией капитану требовалось все больше времени на то, чтобы выйти из анабиоза, и однажды он вовсе не проснется.

— Не получается, — сказал Кадм Тиро. — Прекращайте.

— Подожди, — ответил Таматика. — Мозговая активность возрастает.

— Температура на оптимальном уровне, — сказал Тарса, снижая скорость подачи стимуляторов и коагулянтов Ларрамана в кровь капитана.

— Я сказал, прекращайте, — приказал Тиро. — Он умрет прежде, чем придет в сознание.

— У нас есть время, — ответил Таматика.

— Нет у вас времени. Активируйте стазис-поле. Немедленно.

— Нет.

— Ульрах? — отозвался Кадм Тиро, и Велунд заметил, что мрачное выражение его лица смягчилось, когда раздался голос друга. Даже несмотря на то, что голос синтезировался аугмиттерами контейнера, в нем ясно слышалась мощь и властность капитана Железных Рук. Гаруда замахал металлическими крыльями и сел на край контейнера, приветственно каркая. Брантан открыл глаза, и Велунда переполнило сочувствие к раненому брату, когда он осознал, какие немыслимые усилия тот прилагал, чтобы сохранять самообладание в этой агонии.

— Запись Велунда загружена. Нет выбора. Мы последуем за ними. Мы их остановим.

Из ран Брантана обильно текла кровь. Какая же стойкость и сила духа требовалась, чтобы до сих пор не только оставаться живым, но и сохранять способность воспринимать и передавать информацию.

— Мы даже не знаем, есть ли в их словах хоть доля истины, — сказал Тиро.

— Неважно. Там что-то важное. Предатели хотят это получить, но мы им помешаем.

— Это ваш приказ?

— Да. Выполните его. Наши враги — железо на наковальне.

— А мы — железо в руке, — закончил Тиро. — Мы это сделаем.

— Одна минута, — объявил Тарса, и вокруг контейнера заклубился холодный туман.

— Активируем стазис-поля, — сказал Таматика.

— До встречи, бра…

Брантан не успел закончить фразу: мерцающая вуаль стазис-поля отгородила его от потока времени. Орел капитана издал печальный механический крик, и после этого наступила тишина, в какую погружаются горюющие у постели умирающего друга, и Железные Руки предались мыслям о смертности, скорбным и гневным.

— Приказ дан, — сказал Велунд, не только чтобы сообщить что-то, но и чтобы развеять тишину.

Кадм Тиро кивнул, отчаянно пытаясь скрыть чувства и стискивая зубы. Он глубоко вздохнул, и Велунд вновь вспомнил, что Тиро и Брантана связывали десятилетия дружбы. Тяжело смотреть на страдающего друга, но еще тяжелее — если ты сам продлеваешь его страдания.

— Проклятье, — сказал Таматика, кладя руку в железной перчатке на ледяное стекло контейнера.

Велунд подошел к Таматике и тоже коснулся контейнера металлической ладонью.

— Мы все сделаем, капитан, — сказал он.

Тиро кивнул и опустил железный кулак рядом с молчащим механическим орлом.

— Спи спокойно, друг мой, мы возьмем на себя твое бремя.

Отдав дань уважения, Железнорукие отошли от своего смертельно раненого капитана.

— У нас есть приказ, — сказал наконец Кадм Тиро. — Мы должны быть впереди предателей, если хотим их остановить, понятно?

— Это будет выполнено, — заверил его Велунд.

— А когда мы доберемся до этого варп-шторма, твой проводник поможет нам его миновать? — спросил Таматика Велунда.

— Я на это рассчитываю, — ответил Велунд.

— Не нравится мне это, — заметил Тиро. — Я целую жизнь сражался с их народом. Нельзя им доверять.

— Он знает способ пробраться через шторм, — сказал Велунд. — По тайному проходу, известному как Нижние Пути.

И вновь капитаны легиона собрались в Гелиополисе. Фулгрим готовился предстать перед своими воинами, и ходили слухи, что ожидается нечто восхитительное. Сквозь кессонный купол, золотой с кровавыми пятнами, падали столпы неровного света от бурлящего варп-шторма за пределами системы. Люций порой гадал, каким же тайным буйствам здесь предавались, что кровь долетела так высоко, и почему он в них не поучаствовал.

Он удовлетворился восхитительными картинами, которые собственное воображение нарисовало ему, чтобы заполнить эту пустоту. Зачем знать правду, если реальность все равно только разочарует?

Парные мечи Люция лежали в ножнах на худых бедрах: один Фулгрим подарил ему после Исствана, второй, фрактальный клинок, он взял с трупа главного скитария на Призматике.

Кожа зудела, так хотелось их обнажить, однако Люций сказал себе, что это лишь потребность испытать себя в битве с достойным противником. Каких, увы, в его собственном легионе не находилось. Он рассчитывал спровоцировать на бой какого-нибудь Железного Воина, но даже с тем буйным громилой не вышло бы ничего интересного.

Светлые статуи с бычьими головами, установленные вдоль стен, были липкими от свежего слоя жидкостей, сопровождающих смерть. Дуги вытянутых кровавых капель свидетельствовали об отрубленных артериях и потрясающей жестокости. Опаленные знамена были обезображены не меньше; теперь по ним нельзя было прочесть, ни откуда произошел легион, ни кому он раньше служил. Люцию хотелось разорвать их, сжечь их и станцевать в этом пламени.

Он вышагивал вокруг черного трона на броском, вульгарном постаменте из обломанного камня, вспоминая о днях, когда хотел сойтись с бою с самим Фениксийцем. От мысли, что он едва не угодил в ловушку примарха, его охватила приятная дрожь, которую в эти пресные времена мало что могло вызвать. Во рту пересохло при воспоминании о том, как капитаны легиона сражались с Фулгримом в Галерее Мечей на «Андронике».

Они решили, что Фулгрим был не тем, за кого себя выдавал, и схватили его, намереваясь запредельными пытками изгнать нечто, поселившееся в теле их примарха. Это, разумеется, был лишь коварный план Фениксийца, извращенный способ испытать их преданность, нарциссическое представление, устроенное, чтобы продемонстрировать свою мощь и поведать верным воинам о своем истинном предназначении.

Эти воины стояли вокруг Люция, отбросив старые звания и чины. Теперь для Детей Императора весь смысл состоял лишь в том, чтобы предаваться ощущениям и в любом действии доходить до крайности. Древние принципы иерархии постепенно исчезали в прошлом. Люций переводил взгляд с одного на другого и представлял, как они бросаются на него с оружием в руках и как он расправляется с ними — по одному удару на одного.

Напротив него кружил Юлий Кесорон. Любимый сын, как он теперь звался, избегал его взгляда с такой настойчивостью, что Люций не мог не улыбнуться. Операции вновь преобразили его черты, превратив в кошмарную пародию на человеческое лицо, в безумную маску плоти с наращенными костями, вживленными рогами и неестественно широко распахнутыми глазами, в результате трансплантаций ставшими полностью черными.

Марий Вайросеан и его какофоны наслаждались негармоничным визгом, бьющим из закрепленных на потолке вокс-динамиков. Крики Исствана-V сменила музыка, которую Беква Кинска сочинила для великолепной «Маравильи», — музыка, усиленная, искаженная и переработанная самим примархом. Этим пронзительным ритмам удалось вызвать в нем реакцию, и Люций на мгновение остановился, чтобы послушать рваные всполохи звука, режущие по ушам. Ожесточенность музыки слегка развлекла его, но закованные в броню Какафоны дергались и танцевали, словно марионетки безумного кукольника, и их причудливое звуковое оружие потрескивало и пульсировало, впитывая мощь дьявольских нот.

Стоявший неподвижно Крисандр Кинжальный был хмур сильнее обычного: собрание заставило его покинуть свою комнату ужасов и истязаний. Он облизнул потрескавшиеся губы острым языком, и в голове Люция возник образ ящерицы, изнывающей без воды под ярким солнцем. Кинжалы в плоти голой груди и бедер делали его похожим на владыку техноварваров из времен до Единения. Мантия из бритвенно-острых шипов, рвущих ему спину, только усиливала впечатление.

Сквозь кожу на лице Калимоса были продеты крючки и кольца, соединенные туго натянутыми цепочками, и после каждого произнесенного слова они кололи и ранили его необычными способами. Люций лениво подумал, какие слова могли доставить Калимосу самую сильную боль, и решил никогда не говорить ничего, на что тот мог бы ответить этими словами. Он испытал удовольствие при мысли, что лишит Калимоса желанной муки, но оно исчезло уже через мгновение — такое же мимолетное и преходящее, как большинство подобных глупых развлечений.

Лономия Руэн и Бастарне Абранкс стояли вместе: мастер ядов стал новым объектом кровной любви Абранкса после смерти Гелитона. Доспехи Руэна были украшены кинжалами и шипами, и каждый был смазан каким-нибудь из его замечательных убийственных токсинов. Абранкс был вооружен двумя мечами в подражание Люцию, но даже мысль, что он мог сравниться с Люцием в искусстве владения мечом, была смехотворна. Шрам, который Люций подарил ему в качестве напоминания об этом, теперь скрывала татуировка.

Фулгрим вступил в Гелиополис под фанфары воплей, что издавали ползущие перед ним рабы — этот ковер извивающейся плоти, готовой превратиться в месиво под могучими шагами примарха. Худые как скелеты рабы отталкивали друг друга и царапались, стремясь ощутить на себе убийственный вес, от которого ломались кости и лопались органы, и выли в наслаждении, когда умирали. За примархом следовал Фабий, чудовищный Хирургеон пощелкивал, словно живой, а от его вида Люцию захотелось убивать. По бокам от апотекария шли два существа, закутанные в плащи с капюшонами. В одном Люций сразу узнал эльдар-проводника, но второй вызвал интерес. Он обладал массивной фигурой легионера, но двигался неуклюже, как лунатик или калека.

— Сыны мои, — сказал Фулгрим, одним шагом поднимаясь к трону; его спутники в плащах остались у подножия разбитого постамента. — Все, чего я жажду, скоро окажется в наших руках. Мы на шаг приблизились к воплощению моей мечты о Городе Зеркал, где мы узрим отражение Ангела Экстерминатуса.

Фулгрим был облачен в пурпурно-золотой доспех, а длинные белые волосы он разделил на ряды до боли тугих косичек, собранных сзади и украшенных на конце серебряным лезвием. С левого плеча спадала лоскутная ротонда из драконьей кожи, сорванной с мертвых Саламандр, а с правого — плащ из черных как ночь перьев. Костяные пластинки — из них когда-то был выложен узор на доспехах Ферруса Мануса — теперь составляли на нагруднике изображение орла с повисшими на сломанных шеях головами.

— Пертурабо со своим легионом присоединился к нам, и его солдаты пойдут на штурм адских врат, дабы привести нас к триумфу, о котором шепчут в глубинах варпа, — сказал Фулгрим, и воины восхищенно закричали, срывая горло. Фулгрим купался в лучах их обожания, упивался их любовью, снисходительно улыбаясь, но эта снисходительность относилась не к ним.

Примарх поднял руки к голове и коснулся кончиками пальцев кожи под отметинами на висках: одна была от входной раны, вторая осталась после того, как Фабий вытащил иглу из его головы.

— Хотя за помощь моего брата пришлось заплатить, — сказал Фулгрим, победно улыбаясь. — Мне пришлось позволить нашим врагам выстрелить мне в голову, чтобы у него не осталось сомнений. Ах, к каким же грубым ухищрениям мы вынуждены прибегать, чтобы заманивать в свои сети наивных глупцов.

Дети Императора взревели, однако Люций странным образом не чувствовал желания присоединяться к ликованию, словно планы Фулгрима не были важны.

— А когда Пертурабо поймет, что вы ему солгали? Что тогда?

Люций поискал источник голоса и пораженно понял, что источником был он сам.

Слова без его ведома слетели с губ, и пульс волнующе ускорился, словно ему прямо в сердце вкололи дозу адреналина. Он услышал, как окружавшие его легионеры пораженно вдохнули, и едва устоял перед искушением достать мечи. Казалось, слова кто-то вложил ему в голову, и те вырвались по собственной воле.

— Люций, — промурлыкал Фулгрим. — И опять эти ехидные замечания, и опять ты крадешь у меня всеобщее внимание.

— Повелитель, — сказал Люций. — Я не знаю…

— А я возлагал на тебя такие надежды, — сказал Фулгрим, спускаясь по разбитым ступеням постамента.

Люций понимал, что пойти на Фулгрима с мечом — значило умереть, но желание обнажить клинки было почти нестерпимо.

— Я не знаю, почему это произнес, повелитель, — сказал Люций.

— Тихо, Люций, все в порядке. Я знаю, — ответил Фулгрим.

— Правда?

— Я знаю о своем легионе все, Люций. Всегда это помни. Забудешь — и последствия будут суровы. Верно, Эйдолон?

Сначала Люцию показалось, что он ослышался. Имя, которое примарх только что произнес, не могло прозвучать. Должно быть, Фулгрим присвоил имя покойного лорда-коммандера кому-то другому.

— Узрите Воскресшего! — воскликнул Фулгрим, скидывая капюшон с закутанного существа, вошедшего вместе с Фабием. По Гелиополису пронесся коллективный вздох изумления, когда глазам предстало изуродованное, с вытянутой челюстью, лицо воина, которого считали павшим от руки самого примарха.

Лорд-коммандер Эйдолон сбросил плащ, представ перед всеми в броне, блестящей и раскрашенной в немыслимые цвета. С его наплечников свисала грубая ткань, нанизанная на шипы проволоки, и тяжелый молот висел на ремнях, перекинутых через грудь. Идеально ровная линия еще не зажившего шва пересекала шею.

Его кожа была цвета старого пергамента, а глаза — черные и стеклянные, мертвые, как у куклы. Он прохромал к Люцию, и безгубая ухмылка сделала неестественно широкий рот еще шире. При виде ходячего мертвеца по коже Люция, охваченного одновременно отвращением и восторгом, побежали мурашки.

— Удивлен встрече, мечник? — пробулькал Эйдолон.

— Я видел, как ты умер, — ответил тот. — Я пил вино, смешанное с твоей кровью и ликвором.

— Однако я жив.

Люций засмеялся в ответ.

— Это жизнь? Ты едва ходишь, и если я решу обнажить меч, я зарублю тебя прежде, чем ты успеешь достать свой здоровенный молот.

— Мне теперь не нужен молот, чтобы убивать ничтожеств вроде тебя, — сказал Эйдолон. — Теперь я способен на такое…

Последние слова не успели еще слететь с губ Эйдолона, как Люций обнажил оба меча и, скрестив их, опустил на плечи лорда-коммандера.

— На этот раз я отрежу тебе голову окончательно, — сказал Люций.

— Тише, сыны мои, — сказал Фулгрим, с явным удовольствием наблюдая за воссоединением старых врагов. — Эйдолон жив, потому что я так хочу. Ему предстоит сыграть роль в постройке Города Зеркал и проконтролировать, чтобы тот отвечал всем моим требованиям. А теперь убери мечи.

Люций кивнул, крутанул мечи и вложил их в ножны на бедрах. Вперед вышел Фабий:

— Моими стараниями к лорду-коммандеру вскоре вернется сила, которой он обладал раньше, и даже сверх того. Молись, мечник, чтобы я однажды я сделал для тебя то же самое.

Люций засмеялся в лицо апотекарию:

— Не сотрясай впустую воздух, Фабий. Никто меня не убьет, не в этой жизни. Смелости не достанет.

— Достанет, — сказал Фулгрим, знающе подмигнув. — Однажды у кого-нибудь достанет, но как и Эйдолон, ты восстанешь вновь, мой возлюбленный сын. Хотя твое возрождение будет, полагаю, приятнее. По крайней мере, для тебя.

Так и не наступавшая смерть и таинственное предсказание Фулгрима придали Люцию храбрости, и он, проигнорировав злобный взгляд Эйдолона, сказал:

— Тогда я повторю вопрос, повелитель. Что будет, когда Пертурабо узнает, что вы ему солгали?

Фулгрим вышел в центр Гелиополиса, под ядовитый свет из жуткого ока варп-шторма. Он раскинул руки, и драконья чешуя и вороньи перья взметнулись, как могучие крылья, под порывом ветра из ниоткуда.

— Когда мой недалекий брат осознает правду, для него будет уже слишком поздно, — сказал Фулгрим, и бледный свет спадал по нему, как змеиная кожа. — К тому времени камень-маугетар выполнит свою функцию, и я получу, что мне нужно. И Ангел Экстерминатус возродится из пламени.