Я знал, что Берта обязательно устроит мне в отеле засаду, поэтому не стал туда возвращаться. Реализовал имевшиеся у меня аккредитивы и приобрел старый, но в приличном ходовом состоянии драндулет, купил толстую шерстяную рубашку, брюки и кожаное пальто (все сразу в одном магазине, так дешевле), а еще спальные принадлежности, бензиновую печку, котелки, несколько банок консервов. Я был готов отправиться в путешествие в три тридцать дня.

Выезжали, громыхая, из города, будто типичная компания завзятых пилигримов. Никто не сделал попытки остановить нас. Встретили полицейскую машину, набитую стражами порядка, которые, оглядев нас, спокойно дали драндулету проехать.

Все так же громыхая, мы выехали на Битти-роуд; наша машина давала верных тридцать семь миль в час.

Уже под вечер я свернул с трассы в пустыню и двинулся по наезженной извивающейся песчаной колее. В полумиле от автострады я еще раз свернул в сторону, продрался сквозь заросли полыни и остановился на голой, продуваемой ветрами пустоши.

– Как тебе нравится? – спросил я у Луи Хейзена.

– Отличное местечко, дружище.

Хелен Фрамли молча вышла из машины и принялась вытаскивать пожитки.

– Смотри-ка, запасся одеялами, – раздумчиво отметила она.

– Они нам понадобятся.

Ее взгляд встретился с моим.

– Две постели стелить или три?

– Три.

– Как скажешь.

Она расстелила одеяла прямо на песке. Луи распаковал бензиновую печку, укрепил ее на подножке, залил топливо в бачок, и через несколько минут под кофейником шипело голубое пламя.

– Чем я могу помочь? – спросил я Хейзена.

– Ничем, – ответил он. – Пойди погуляй. Ты глава семейства, большой босс. Разве не так? – Луи то и дело поглядывал на Хелен Фрамли.

– Это верно.

– Как мне к вам обращаться, мисс, когда придет время звать всех к обеду? – спросил Луи, одаряя ее улыбкой, открывающей зияние во рту.

– Хелен.

– Отличное имя… А я – Луи. Никаких обид после той заварушки с игральными автоматами?

– Никаких. – И Хелен протянула руку.

Он осторожно принял в свой израненный в битвах кулак ее тонкие пальцы, еще раз улыбнулся и пообещал:

– Мы подружимся.

Тут же принялся сновать от машины к «обеденному столу» и обратно за котелками, сковородками, продуктами. Ни одного движения не тратил впустую. Казалось, он особенно и не торопился, но все, что надо, сделал за удивительно короткий срок. Мы с Хелен попытались предложить свою помощь, но он нетерпеливо отмахнулся от нас. «Праздника никакого не предвидится, – приговаривал он. – Сервировать стол по высшему разряду не станем. У нас не так много воды, чтобы мыть посуду, да и посуды много не испачкаем, но еда будет – пальчики оближешь».

Через несколько минут ноздри приятно защекотали перемешанные с дыханием пустыни запахи бобов с легкой примесью чеснока и жареного лука.

– Луи, что это такое? – восхищенно воскликнул я.

Он не скрывал гордости.

– Это – блюдо моего собственного изобретения. Надо тонко нарезать пару луковиц, опустить их в небольшое количество воды и дать им подсохнуть на сухой сковородке. Затем добавляете немного жира и обжариваете. Крошите дольку чеснока, потом открываете банку бобов и добавляете немного соуса. Сами не заметите, как проглотите пальчики.

Мы с Хелен сидели рядышком на одеялах и смотрели, как невидимый художник рисовал закат на западной части неба, работая яркими красками и смелой кистью.

Дымящиеся тарелки с пищей мы держали на ладонях.

– Ну вот, – произнес Луи, – все готово. Каждый ест со своей тарелки, а это значит, что вылизывает ее дочиста.

И улыбнулся нам.

Мы набросились на еду. Очень вкусно, гораздо вкуснее той, что я ел месяцами. А тут еще свежая французская булочка, пропитанная подливкой, которая оставалась на тарелке после того, как мы очистили ее от болтушки из бобов, лука и чеснока!

Хелен вздохнула:

– Это самое вкусное блюдо из всего, что я когда-либо пробовала… Дональд, почему идея поехать в пустыню не пришла тебе в голову раньше?

– Не знаю. Наверное, я туго соображаю.

На западе не затухала вечерняя заря. На небо высыпали первые мерцающие звезды.

– Я помою посуду, – сказала Хелен.

– Что может понимать такая милая барышня в мытье посуды? – оскорбился Луи. – Во всяком случае, в походной жизни. Видишь ли, сестренка, здесь в пустыне с водою туго. Я покажу тебе, как это делается.

Он забрал тарелки, выбрал местечко ярдах в десяти от машины, включил фары, присел на корточки и зачерпнул пригоршню песка. Он насыпал песок на тарелки и принялся им тереть посуду. Песок впитал все, что на ней оставалось после еды, и, как оказалось, был идеальным средством чистки посуды. Потом Луи сполоснул кипятком – всего пара чайных ложек! – каждую тарелку, и они засияли первозданной чистотой.

– Вот и готово, – гордо объявил Луи, – и получается гораздо чище, чем используй вы хоть полный котелок воды на каждую. Теперь мы их сложим на капоте, и они готовы для завтрака. В котором часу вы хотите подняться?

– Я тебе сообщу об этом специально, – сказал я ему.

– Я подумал, что расстелю одеяло вон там.

– Нет, – вмешалась Хелен, – я приготовила три постели рядом.

Луи немного подождал с репликой, обдумал ее, сказав всего лишь:

– Ладно, коли так.

Мы уселись на одеяла в кружок.

– Развести костер? – спросил Луи.

– Нас могут разыскивать. Увидят с автострады, – возразил я.

– Да. Ты прав. Может, немного музыки?

– У тебя есть приемник?

– Кое-что получше.

Луи вдруг вытащил губную гармошку, бережно обхватил ее своими вроде бы неуклюжими, с разбитыми костяшками пальцев руками и поднес к губам.

Музыка оказалась не та, что я ожидал. Я приготовился услышать что-то вроде «Дом, милый дом» и что-то еще из сентиментальной классики для губной гармошки. Но Луи… Луи нас просто заворожил. Настоящая музыка! Она удивительно сливалась с величественным спокойствием ночи в пустыне. Она стала частью тьмы, бесконечных пространств немого песка и бесстрастных звезд.

Хелен прислонилась к моему плечу. Я обнял ее. Я впитывал в себя дыхание, тепло ее щеки, запах ее волос. Ее мягкая узкая рука украдкой скользнула в мою ладонь. Я почувствовал, как дрогнули ее плечи, когда она глубоко вдохнула, а потом тихо выдохнула.

Вечер продолжался, еще не потеряв полностью дневное тепло. Дважды в течение часа мы слышали отдаленный гул проносящихся по автостраде машин. Этот гул нарастал, достигая громкости почти волчьего воя, а затем быстро стихал. Пляшущий свет передних фар как бы в такт звуку сменялся тлеющим красным светом задних.

Эта пустыня всецело принадлежала нам.

В гармошке Луи скрывалось волшебство органа. Конечно, во многом это «играла» сама пустыня – звезды, небо, которое выглядело так, будто его только что вымыла и отполировала некая космическая хозяйка. Но и Луи… О, Луи, он был настоящим артистом, ведь это он заставил незамысловатый инструмент звучать с совершенством органа, казалось немыслимым.

Потом Луи плавно усмирил свою музыку, и мы просто сидели, глядя на звезды, на зыбкие очертания своего дредноута, на сухие кусты, пробившиеся сквозь песок, – сидели и всем существом своим ощущали тишину.

Хелен сказала полушепотом:

– Как здесь близко небо.

Сквозь одежду я впитывал тепло ее тела, чувствовал нежную тяжесть головы, покоящейся на моем плече. Вдруг все ее тело дрогнуло, будто пробудилось, припало ко мне, но тут же этот нервный порыв прошел, и оно вновь погрузилось в дремоту.

Откуда-то набежал ветерок, вроде бы слабый, но он принес с собой холод. И ветер, и холод постепенно нарастали. Хелен прижалась ко мне теснее. Она поджала ступни, уперлась коленями в мою ногу. На какое-то мгновение тепло возвратилось, потом снова налетел порыв ветра, и Хелен, непроизвольно дрожа, выпрямилась.

– Становится холодно, – заметил Луи.

– Пора спать, – объявила Хелен. – Моя постель с краю, Дональд, ты спишь посередине.

Она пересела на свои одеяла и выскользнула из верхней одежды. Было слишком темно, чтобы увидеть в свете звезд что-либо, кроме контуров ее фигуры. Я смотрел на Хелен без любопытства и без застенчивости. Как на прекрасную статуэтку. Она скользнула под одеяла, повертелась, видно освобождаясь от чего-то ненужного из нижнего белья, потом спокойно, не стесняясь меня, села в постели, натянула пижаму и застегнулась.

– Спокойной ночи, Дональд.

– Спокойной ночи, Хелен.

Луи, слегка смущенный, молчал. Она приподнялась на локте.

– Эй, Луи!

– Что?

– Спокойной ночи, Луи.

– Спокойной ночи, Хелен, – пробормотал он застенчиво.

Мы подождали несколько минут, пока она устроится как следует, потом и мы с Луи разделись и в одном нижнем белье завернулись в свои одеяла.

Мне стало интересно, до какой же степени здесь будет холодно. Я поймал момент: начинал замерзать кончик носа… Звезды висели в небе прямо у меня над головой. Я начал размышлять, может ли одна из них упасть, а если это произойдет, то заденет ли она меня; потом я вдруг широко раскрыл глаза, и в небе получилось совсем другое расположение звезд. Земля подо мной была твердой, мышцы немного сводило, но чистый свежий воздух, полный жалящего холода, очистил кровь, выгнал из нутра все яды, и я почувствовал себя таким свежим, будто проспал целый месяц.

Я закрыл глаза.

Один раз я пробудился – как раз перед рассветом.

Там, где небо только-только начало окрашиваться в бледно-оранжевый цвет, я поймал голубовато-зеленый морозный отблеск; потом оранжевый цвет становился все ярче, как далекое маленькое облачко, погружающееся в алый протуберанец… Я прислушался к спокойному дыханию лежащей рядом девушки, похрапыванию Луи и подумал, не встать ли мне с восходом солнца, чтобы не пропустить эту красоту, и снова закутался в теплые одеяла.

Когда я проснулся, солнце еще невысоко стояло над горизонтом, кустарник отбрасывал длинные тени. Одеяла рядом со мной шевелились вовсю: мисс Хелен Фрамли одевалась под ними. А где Луи?.. Луи склонился над печкой, стоявшей на подножке автомобиля, и запах кофе уже несся оттуда возбуждающей приятной волной. Нет ничего более умиротворяющего, более жизнеобещающего, чем запах свежего кофе, да еще тогда, когда чистый воздух проделал свою работу и вы осознаете, что зверски голодны.

Хелен Фрамли выпуталась из-под одеял и выпрямилась, стройная и прекрасная. В золотых лучах раннего солнца – вся красновато-оранжевая. Она посмотрела на меня, не без удовольствия отметила, что я ее рассматриваю, внимательно и жадно, и спокойно произнесла:

– Доброе утро, Дональд.

– Доброе утро.

Луи обернулся к нам, потом опять склонился над печкой.

В глазах Хелен читались и мир и веселье.

– Привет, Луи! – негромко крикнула она.

– Привет, – отозвался он, взглянув на нас через плечо.

Хелен закончила одеваться. Помолчала. Задумчиво сказала:

– Я могла бы здесь остаться… Интересно, почему никто не подумал о такой поездке раньше?

Она стояла лицом к востоку, и солнце ярко освещало ее. Внезапно импульсивным движением она выбросила руки навстречу солнцу, затем смахнула слезинку, та упала на песок, а девушка села и стала надевать туфли.

Организатор быта Луи сказал:

– Каждому будет по полчашки воды, и не больше.

– А завтрак? – спросил я.

– Будет готов через пять минут.

Мы умылись, почистили зубы и расселись на одеялах. Луи подал золотистый кофе, умело поджаренный, хрустящий, но не пересушенный бекон с привкусом ореха, как мне показалось. Он развел небольшой костерок, дождался, когда от него остались одни алые угли, окружил их камнями, установил на них сетку, и на этой импровизированной решетке превратил тонкие ломтики французской булочки в золотистые тосты, блестящие намазанным на них маслом.

Каждая новая порция тостов удивительным образом прибавляла мне силы. Я чувствовал себя так, что и без уроков бокса готов был сразиться с любым мужчиной – за эту землю, за небо, за девушку, сразиться и победить его.

После завтрака посидели, покуривая сигареты и впитывая тепло солнечных лучей. Я посмотрел на Луи. Оба перевели взгляд на Хелен. Она кивнула нам, мы принялись скатывать одеяла и запихивать их в наш милый старый драндулет. Все – молча. В словах не было нужды.

Полчаса спустя двинулись, громыхая, в путь – через пустыню. Мотор непрерывно чихал, но непостижимым образом держал свои тридцать семь миль в час.

Солнце поднималось все выше, а тень от автомобиля становилась все короче. Мягкое тепло сменилось жарой. В правом заднем колесе обнаружился прокол. Мы с Луи поменяли шину. И дело это не показалось нам обременительным. Мы не нервничали и к тому же никуда не торопились. Жизнь шла как часы, совсем непохожая на времена, когда я носился в машине агентства Берты Кул как угорелый, стремясь куда-то успеть в срок, а как ни крути, то колесо спускало, то машина агентства переставала работать. Домкрата под рукой не находилось, и гайки разбалтывались, а руль был всегда насажен криво.

Теперь я не спешил – нам принадлежало все время. Иногда мы останавливались полюбоваться пейзажем.

Мы ехали весь день, а ночью снова разбили лагерь в пустыне и прибыли в Рино на следующий день около полудня.

– Вот мы и на месте, – сказал Луи, – какие будут приказания, капитан?

Наш рыдван был весь покрыт пылью. Мне предстояло побриться, да и подбородок Луи густо зарос темной щетиной. Наша троица прокоптилась на ветру и солнце, но никогда я не чувствовал себя таким бодрым.

– Поехали в какой-нибудь кемпинг, – сказал я, – там почистимся и прикинем, что делать дальше.

Мы быстро нашли пристанище. Хозяйка предоставила нам домик с двумя комнатами и тремя кроватями. Соскребли под душем дорожную грязь. Мы с Луи побрились, и я отправился на разведку.

Позвонил в город, в телефонную компанию. Поинтересовался, нет ли телефона у миссис Дженникс. Такого абонента у них не было. Я обзвонил все отели, спрашивая, не проживает ли там некая миссис Дженникс. Не проживает. Тогда я начал обзванивать коммунальные дома. Там отказались предоставить какую-либо информацию на сей счет.

Я вернулся в кемпинг, и все мы отправились искать новое пристанище. Уже в сумерках мне кое-что подвернулось, подходящее для наших целей: маленькая заправочная станция примерно в семи милях от города. Владелец хотел соорудить настоящую доходную автостоянку, но ему не хватило денег, и все, что он успел сделать, – это заполучить один большой дом рядом с заправочными аппаратами, примерно в ста ярдах от автострады.

Туда мы и переехали в ту же ночь, предварительно накупив продуктов. Луи поиграл на своей гармошке вальсы, а мы с Хелен немного потанцевали. Нашлась печурка, топившаяся дровами, и домик вскоре наполнился тем изумительным теплом, которое может исходить только от настоящей печки, когда в ней потрескивают дрова.

Из-под одеял Луи вытащил меня ранним утром. Пора, объяснил он, начинать тренировки.

Хелен сонно улыбнулась мне и пробормотала: «Развлекайтесь», а сама повернулась на другой бок. Я напялил кроссовки, затянул пояс, выпил глоток горячей воды, добавив в нее немного лимонного сока, и последовал за Луи на холод.

Солнце только поднималось.

Луи обратил внимание на мою дрожь.

– Через минуту будешь в полном порядке. Ты слишком легкий, поэтому не будешь много потеть. А теперь пошли. Вперед!

Он начал бег медленной трусцой. Я за ним. Пробежали сто пятьдесят ярдов, и холод сменился возбуждающим теплом.

Начинался подъем. Мои легкие требовали все больше кислорода. Луи спокойно продолжал трусить рядом с ритмичным «хлоп-хлоп-хлоп», испускаемым его обувью, тоже на резине.

– Сколько еще? – спросил я.

– Не разговаривай, – отозвался он.

Я продолжал бег. Ноги, казалось, налились свинцом. Мы бежали медленно, я не задыхался, но… очень устал, просто вымотался. Мне казалось, мы пробежали сотни миль до того момента, когда обогнавший меня Луи резко повернулся, окинул меня взглядом профессионального тренера и произнес: «Ладно, хватит бега. Теперь немного пройдемся».

Мы перешли на быструю ходьбу, глубоко вдыхая прохладный чистый воздух. Ноги тяжелы, но смена в формах мускульной активности принесла облегчение.

Но чертов Луи снова перешел на бег. Я последовал за ним. Впереди на расстоянии в четверть мили показался наш домик. Казалось, потребуются часы, чтобы добраться до него.

А Луи не запыхался. Дышал глубоко и, черт побери, ровно!

– Попробуй использовать самое дно своих легких, – посоветовал он. – Засасывай воздух до самого низа. Сейчас мы немного побоксируем, так, для разминки.

Он вытащил пару заскорузлых боксерских перчаток и надел их на мои руки.

– Итак, – начал Луи, – самый обманный и самый трудный по исполнению – это абсолютно прямой удар. Давай посмотрим, бей прямой левой.

Я сделал выпад левой.

Он покачал головой:

– Это не прямой, дружище.

– Почему?

– Потому что вместе с ударом пошел твой локоть. В сторону от корпуса. Держи локоть тесно прижатым к корпусу и бей. Сначала левой, потом правой.

Я начал по новой. Луи опять расстроился. Но проявлял терпение.

– Сними на минутку правую перчатку. Я хочу кое-что показать.

И показал. И рассказал мне, как держать корпус, прижимать локоть. А потом заставил меня выстреливать вперед левой, левой, опять и опять, пока у меня были силы поднимать ее.

– Не так уж хорошо, – приговаривал он при этом, – но и не так уж плохо. Со временем будет совсем неплохо.

Из окна донесся сонный голос:

– Луи, может, проще смириться, если тебе дадут взбучку, чем так надрываться?

Я скосил глаза на окно спальни. В окне явилась миру Хелен Фрамли в распахнутом на горле кимоно, оперлась локтями на подоконник и с веселым огоньком в глазах стала смотреть на учителя, но больше, я надеялся, на ученика.

Луи ответил на полном серьезе:

– Бывают случаи, когда мужчина не может позволить себе смириться со взбучкой, он должен сам дать взбучку другому. Мисс Хелен, если он будет драться за вас, тогда как?

– Ладно, ладно, согласна. Мне нравятся мужчины с «фонарями», но сейчас мне надо почистить зубы.

И исчезла в окне. Луи повернулся ко мне и улыбнулся по-своему, смело растягивая губы до черных провалов на месте отсутствующих зубов.

– Вот, дружище, девушка для тебя. Я хочу тебе сказать: это настоящая!

Я кивнул: согласен!

Луи смотрел на меня задумчиво, будто хотел что-то добавить, а может, размышлял, не потренировать ли меня в чем-нибудь, помимо бокса. Но ему трудно было подыскать слова. В конце концов он сказал:

– Послушай, дружище, ты знаешь мою позицию. Я твой друг, понимаешь?

Я кивнул: согласен, мол.

– Я стою за тебя. Не важно, в какую игру ты играешь, я все равно стою за тебя.

Я опять кивнул.

Он смущенно выпалил:

– Так что, так что… Пошли, надевай перчатки и продолжим.

Раз-два-раз-два-раз-два-раз-два.

Когда мы закончили, я был вымотан так, что с трудом двигался. Пот начал высыхать по всему телу.

– Тебе не следует принимать холодный душ, приятель, – заметил тренер, – возня с холодным душем хороша для парней, у которых под кожей толстый слой жира. И даже в таком случае он приносит гораздо меньше пользы, чем обычно думают. Сейчас прими теплый душ, не горячий, чуть потеплей, чем температура тела. Попробуй струю рукой, потом залезай под нее. Она сначала покажется тебе холодной, и тебе захочется добавить горячей воды, но делать этого не стоит. Все, что тебе надо: стой, намыливайся и как следует растирайся. Потом сделай воду попрохладней, но не настолько, чтобы перехватило дыхание, и продолжай охлаждать, пока не почувствуешь, что тебе хочется выскочить. И тогда моментально выскакивай! Разотрись полотенцем, потом ложись в кровать и… ну, тогда я остальное беру на себя.

Я принял душ.

Луи в комнате ждал меня, и я распростер свое влажное ослабевшее тело на кровати. У него в руках была бутылка, и, когда он плеснул себе из нее немного на ладонь, мне почудился запах спирта, ореха и лавровишневой воды. Луи месил, толок, шлепал, растирал меня и повторял все снова. Восхитительное чувство, особое расслабление – не вялость, а новое рождение, будто бежит очищенная кровь по жилам, кожа горит и светится.

С кухни донесся грохот кастрюль. Луи тихо ругнулся, оторвался от меня, рывком открыл дверь и крикнул туда, где раздался кухонный шум:

– Эй, кто здесь повар, если не я?

Хелен низким голосом, в своей тягучей манере, ответила:

– Ты был им, Луи, теперь повышен до тренера. Теперь я организую завтрак.

Луи возвратился к кровати.

– Замечательная девушка, – заметил он, жесткими своими пальцами впиваясь в мои мышцы вдоль позвоночника.

Полчаса усиленного массажа минули. Наконец Луи посчитал, что с меня достаточно. Я оделся, чувствуя себя немного утомленным, но не вымотанным. Хелен уже накрыла на стол: грейпфруты, кофе, золотисто-коричневые тосты, толстые ломтики ветчины и яичница. Мы приступили к еде; Хелен еще поставила жариться в большой сковороде оладьи.

Я чувствовал голод, правда, не волчий, а вполне человеческий… Я ел и ел, а мой желудок все не мог угомониться. Луи с одобрением смотрел, как я мету все подряд.

Хелен с деланым испугом упрекнула Луи Хейзена:

– Он у тебя так растолстеет, что и ходить не сможет.

– Не наберет больше трех фунтов, – успокоил Луи. – Боксер расходует энергию и, чтобы ее восполнить, должен есть. У Дональда не будет ни унции жира, и, братцы, каким же крепким парнишкой он станет!

Взгляд Хелен столкнулся с моим.

– Откуда такое внезапное желание овладеть мужским искусством самозащиты? – спросила она.

– Я устал служить для других живой боксерской грушей.

– И поэтому ты бросил работу, нанял инструктора по боксу и с ходу приступил к бегу, массажу, урокам бокса и регулярным тренировочным боям?

– Совершенно верно, Хелен.

– А когда ты чего-то хочешь добиться, ты не останавливаешься на полдороге, не так ли?

– Так.

– По крайней мере, в некоторых делах… – Хелен отвернулась.

Луи продолжал свой инструктаж:

– А теперь, дружище, после завтрака ты ничем не занимаешься. Понимаешь? Спокойно сидишь час, пусть пища переваривается, почитай газету и постарайся не двигаться. Не занимайся ничем, что расходует энергию.

Ничто в жизни не доставляло мне такого удовольствия, как этот час полного отдыха, после которого я бодро объявил, что мне еще предстоит работа. Луи хотел, чтобы я проделал несколько дыхательных упражнений, немного «поработал головой», но я настоял на том, что сделаю это попозже, а сейчас с новыми силами рвану в город. Хелен заказала мне купить продукты и вручила список. А сама она останется в домике и займется уборкой. Луи я взял с собой.

До самого Рино Луи говорил только о замечательной мисс Фрамли. «У нее есть все, что нужно, – твердил он. – Высший класс! Ударь ее в челюсть, у нее коленки, может, и подогнутся, но и только, да и то незаметно».

Я поставил машину на стоянку и велел Луи, чтобы тот через полчаса вернулся сюда с продуктами, список которых вместе с двадцатью долларами ему передал. «Деньги на расходы, – объяснил я Хейзену. – Если кончатся, скажи, я тебе дам еще».

В глазах Луи читалась преданность, как в глазах большого пса, когда он смотрит на любимого им хозяина. «Все будет в порядке, дружище», – сказал Луи и засунул деньги в карман.

Я зашел в отель. Достал список номеров, закрылся в телефонной будке и принялся за работу. Обзвонил организации розничной торговли бакалейными товарами, кредитные бюро, молочные фермы и даже фирму по производству мороженого. Я объяснял, что представляю бюро льготного кредита в Сан-Франциско и пытаюсь раздобыть хоть какую-нибудь информацию о миссис Элве Дженникс. Да, да, я знаю, что нет заявок о предоставлении кредита, но, пожалуйста, проконтролируйте доставку товаров в течение нескольких дней и, если выплывет заявка от миссис Дженникс либо иная о ней информация, соблаговолите мне сообщить – я еще позвоню.

Странная вещь: не важно, какую легенду вы сочинили, но выудить что-то из фирмы можно, только представившись агентом по кредитованию. Тогда они вывернутся перед вами наизнанку. И почти никогда не спрашивают соответствующего удостоверения.

Я прошелся по банкам, рассказывая, что пытаюсь разыскать украденный чек, спрашивал, не имеют ли они каких-либо деловых контактов с миссис Дженникс, либо по имени-фамилии мужа – с миссис Сидней Дженникс, либо просто с миссис Элвой Дженникс. Большинство попадалось на удочку. Но один не клюнул. Управляющий банком пожелал разузнать побольше обо мне. Что-то в его тоне подсказало мне, что миссис Дженникс могла числиться среди клиентов этого банка. Да, вам могут сообщить, не нарушая деловой этики, что не обладают нужной вам информацией, но если вдруг информация, которую вы стремитесь получить, у них есть, начинаются увертки и осложнения в процедуре ее выдачи.

Я вернулся к машине. Прошел уже час плюс десять минут. Рядом с картонной коробкой, набитой консервами, и двумя тяжелыми бумажными хозяйственными сумками, нагруженными различными товарами, не обнаруживалось никаких следов Луи Хейзена. Я подождал пятнадцать минут. Солнце переползло через крыши магазинов и обрушилось на улицы. На меня напала сонливость. Нервы и мускулы расслабились. Мне было наплевать на Берту Кул и ее агентство. Прикрыл глаза, чтобы их не утомлял блеск солнечного света, – и вдруг резко пробудился, как вынырнул с большой глубины. Все это заняло у меня несколько секунд – осознать, где я нахожусь и как сюда попал.

Я взглянул на часы.

Прошло больше двух часов с тех пор, как мы с Луи расстались.

Я прикрепил записку к рулевому колесу: «Вернусь через десять минут. Не уходи». И пошел сделать еще несколько телефонных звонков.

Совершенно нерезультативных.

Вернувшись, я обнаружил, что записка так и осталась нетронутой. Я завел машину и поехал обратно к нашему домику.

Хелен подметала пол. Голова повязана носовым платком, чтобы уберечь волосы от пыли.

– Привет, – сказала Хелен, когда я внес в домик купленные моим тренером продукты. – Что ты сделал с Луи?

– Не знаю, что случилось. Он ушел за покупками. Я велел подождать меня в машине, когда вернется. Сроку дал ему полчаса. Я ждал больше часа, а потом без Луи прикатил к тебе.

Она сняла платок, поставила метлу в угол, зашла в ванную, вымыла руки и вышла оттуда, втирая в кожу какой-то приятно пахнущий крем.

– Ну, что ж, Дональд, у нас появился неплохой момент для разговора.

– О чем?

– О многом.

Я присел рядом с Хелен на маленькую кушетку. Она поднялась с нее и пересела на стул, лицом ко мне.

– Я хочу видеть твое лицо, – сказала она. – Если ты собираешься мне лгать, я увижу.

– Начало разговора не слишком вдохновляет…

– Ты мне нравишься, Дональд.

– Вот это – приятное начало.

– Ты мне понравился с первого раза, как я тебя увидела.

– К чему ты ведешь? – спросил я уже серьезно.

– Да. Проще простого девчонке-симпатяжке напустить на себя скромный вид и, если кто-то… ну, например, ты… на нее положил глаз, очень, очень мягко привадить к себе. Я так не делаю. Когда мне кто-то нравится, я влюбляюсь в него по уши. А когда мне кто-то не нравится, он мне просто не нравится, вот и все. Понимаешь?

Я кивнул.

– Та, первая ночь в пустыне, – сказала Хелен, – одна из счастливейших ночей в моей жизни. Вторая ночь была почти так же хороша.

– А теперь?

– Теперь же мне все это не нравится.

– Почему?

– Я думала, мы тянемся друг к другу.

– Так оно и есть.

Лицо Хелен исказилось как от боли. Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Неправда. Ты охладел ко мне. И я думаю, что знаю из-за чего… Этот рэкет, мое мошенничество как способ жизни… Так?

– Я к тебе не охладел, Хелен. Ты мне нравишься. Все больше и больше.

– Да? Допустим, что так. – Она помолчала. – Как бы то ни было, но мое сотрудничество с Кулаком, машинный этот рэкет… Я жила на свой страх и риск, зная, что я по одну сторону закона, а полиция – по другую. Впрочем, и «быки», и служащие казино тоже сплошь и рядом преступают закон. У меня много раз они вымогали деньги. Даже Кулак попадался пару раз. Вот почему я и смотрю на полицию… ну, как на полицию.

Я молчал.

Она отвела глаза, устремив их на кончик своей туфли.

– Ну, Дональд, я же не говорю, что ты… – пробормотала она, – если ты думаешь, что мне что-то известно об убийстве Кулака, и ты решил, что я расколюсь из-за симпатии к тебе, из-за… взаимной нашей симпатии… Ты решил разыграть для меня спектакль, сделать вид, что бросил частный сыск, и таким образом вытянуть из меня то, что я знаю… – Она вдруг сбилась, покраснела, потом внезапно успокоилась, уставившись на меня своими темно-серыми глазами. – Так вот, Дональд, мне кажется, что я тогда в самом деле могла бы тебя убить… Если ты таким образом меня дурачишь…

– Тогда я не поставил бы тебе это убийство в вину.

Она продолжала изучающе смотреть на меня.

– Собираешься что-нибудь добавить?

Я улыбнулся и покачал головой.

Она резко встала:

– Будь ты проклят, Дональд! Хотела бы я знать, что ты со мной сделал!.. Но вот что, – я ведь уверена, что ты продолжаешь расследование. Но тогда запомни, что я тебе сказала!

– Обязательно запомню. Но… Как ты думаешь, где сейчас Луи?

– Откуда мне знать? Ты дал ему денег?

– Да.

– Он все-таки какой-то странный, этот Луи.

– В каком смысле?

– Получает удовольствие от драки.

– Еще?

– Не знаю. Все идет от этой любви мужчин к дракам. Они все становятся чокнутыми рано или поздно. И Кулак тоже был отчасти таким. Это помогает им жить. Не видеть вещи так, как вижу я… И ты… Послушай, Дональд, ты впрямь надеешься, что чуть погодя, если ты будешь рядом, я настолько потеряю голову, что все разболтаю?

– Я как-то об этом не задумывался.

– Самое время задуматься.

– Ладно, задумаюсь.

– Если ты когда-нибудь попытаешься расспрашивать меня об этом, я… тебя убью. Я… я не только тебя возненавижу, но… но… со мной ужасное произойдет что-то, Дональд. Я потеряю опору. Пожалуйста, Дональд, дай мне шанс начать человеческую жизнь. Если это спектакль, давай кончим его прямо сейчас, и тогда, может быть, я смогу все это пережить. Если я прожду еще несколько дней в таком состоянии…

– У тебя здесь, в Рино, есть друзья? – спросил я, меняя тему разговора.

– Нет.

– Куда же ты пойдешь и чем станешь заниматься?

Ее взгляд стал жестким.

– Слушай, неужели ты думаешь, что тебе удастся меня испугать? Если зайдет речь о том, что единственный выход – пойти к кому-то на содержание, я тут же приму большую дозу снотворного… Я могу рвануть отсюда прямо сейчас, безо всего, кроме рук… Ну, в общем, я проживу, Дональд… Во всяком случае, тут же не побегу продаваться.

– Что же станешь делать?

– Не знаю. Что-нибудь подвернется. Ну так как? Собираться?

– Что касается моего желания, то – нет.

– Ты не откроешься?

– Ты не хочешь рассказать мне, что тебе известно про убийство Кулака… Я надеюсь, что ты этого никогда и не захочешь, и не сделаешь.

– Ах ты, Дональд-путешественник… Я тебе выскажу все сразу. Черт тебя побери! Ты можешь выкачать из меня все, что тебе нужно. Можешь спрашивать меня о чем угодно, и я все тебе расскажу. Но если ты спросишь меня о Кулаке, о той ночи, когда его кокнули, я… Я… ну, наверное, расколюсь, но как только ты задашь мне этот вопрос, я буду точно знать, зачем ты стал путешествовать со мной. – Движением руки она обвела автостоянку. – А когда я буду знать наверняка, что ты все это проделал, чтобы я не в состоянии была сказать «нет», о чем бы ты меня ни спросил… мне будет… так плохо, так плохо, что я никогда не сумею вновь почувствовать себя человеком и думать, что в мире еще осталась какая-то порядочность… Ты до конца меня понял?

– Да.

– Тогда все в порядке… И что мы дальше предпримем?

– Мы съездим, если ты не возражаешь, в верхнюю часть города Рино и посмотрим, не удастся ли обнаружить Луи в одном из тамошних кабаков.

Она опять изучающе взглянула на меня, а потом разразилась смехом, хотя в ее смехе слышна была и горечь.

Я подошел к ней и стал рядом.

– Неужели ты не понимаешь, Хелен, что… Я не добиваюсь чего-либо, на что не имею права. Да, я детектив. Я работаю. Я не работаю на агентство Б. Кул. Я просто расследую дело. Я пытаюсь добиться, чтобы совершилась справедливость. По отношению к разным людям – по-разному. Они зависят от меня, известно им об этом или нет. Если я не добьюсь справедливости, не думаю, что кто-то другой ее добьется.

– И поэтому ты хочешь, чтобы я тебе рассказала, что мне известно…

– Мне от тебя ни черта такого не нужно. – Я повысил голос. – Я в тебя влюблен. Ты – лучшая девушка из тех, кого я когда-либо встречал. Да, я никогда не попросил бы тебя оставить Лас-Вегас и уехать вместе со мной, если бы это путешествие не было связано с этим делом. Но… я счастлив. Я наслаждаюсь этим путешествием. Мне нравится быть рядом с тобой. Мне нравится все, что ты делаешь. Мне все в тебе нравится. Но я работаю, я веду дело, и причина, по которой я нахожусь именно здесь, в Рино, вместе с тобой, в самом деле связана с моим стремлением успешно завершить дело.

– А когда оно закончится?

Мне этот вопрос был как нож в сердце. Я ответил, не отвечая на него:

– Наверное, на меня свалится еще какое-нибудь дело.

– И ты не собираешься спрашивать меня, что мне известно о Кулаке?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда!

– И ты не спланировал все это путешествие для того, чтобы я разболтала то, что знаю?

– Нет.

– И ты не хотел добиваться чего-нибудь обманным путем…

– Нет!

Молчание.

– А тебе приходило в голову, Дональд, что это ведь странно, что ты ни разу до сих пор меня не поцеловал?

Я поцеловал ее.

Она сказала:

– Я считаю, что именно сейчас мы сорвали банк, Дональд.