В мою дверь стучали. Сознание медленно возвращалось ко мне. Стук прекратился. Я лежал на кровати, раздумывая, как мне следует поступить. Наверное, стучали не в дверь, а просто в моем мозгу кому-то вздумалось забивать гвозди. Я проснулся от того, что мне показалось, что я должен что-то сделать, но не мог вспомнить, что именно.

Однако стук в дверь возобновился. На этот раз ошибиться было невозможно. Каждый удар отдавался внутри моего черепа, как револьверный выстрел в запертой комнате. Я с трудом сел и включил лампу, стоявшую на ночном столике возле кровати, потом подошел к двери и открыл ее.

На пороге стоял Баркли Фишер.

– Хэлло, Фишер, – сказал я.

– Что тут с вами происходит? – взволнованно начал он. – Я еле вас добудился! Вы спите так крепко? Вы даже не раздевались…

– Не до того было, – буркнул я.

В горле пересохло, а вкус во рту был такой, словно там ночевало коровье стадо. Я посмотрел на часы. Было половина четвертого.

– А что вы здесь делаете? – спросил я.

– Я не мог заснуть, – сознался он, – и прилетел ночным самолетом.

– А что вы сказали жене?

– Лэм, я солгал Минерве, – торжественно заявил он. – Видите, до чего довела меня эта проклятая история? Мне пришлось солгать Минерве.

– Печально.

Я подошел к телефону, снял трубку и спросил:

– Я просил разбудить меня в семь часов. Почему мне не позвонили?

– Минутку, – ответил приятный женский голос.

Наступило молчание, потом голос сказал:

– Да, мистер Лэм, вы просили разбудить вас в семь часов. Вам не позвонили, потому что еще нет семи. Сейчас половина четвертого.

– Соедините меня с комнатой обслуживания.

На этот раз телефонистка сделала то, что я от нее хотел, и я заказал кувшин холодного томатного сока, бутылку острого соуса и пару лимонов. Я улегся в постель, подсунув под спину подушки.

– Что сказал Джордж Кэдотт? – не унимался Фишер.

– Я еще не виделся с ним.

– Но ведь вы сказали мне по телефону, что собираетесь поехать в Вальехо. Почему вы этого не сделали?

– Главным образом потому, – ответил я, – что просил разбудить меня в семь часов, а дура телефонистка решила, что я имел в виду семь часов утра.

– А что вы имели в виду?

– Я имел в виду семь часов вечера. Мне пришлось вчера выпить восемь или десять стаканов джина с приятелем Кэдотта, чтобы узнать, где прячется Джордж, и я хотел перед поездкой в Вальехо пару часов соснуть.

– И вы проспали?

– Да.

Фишер хрустнул пальцами. Его водянистые голубые глаза с упреком смотрели на меня, и даже костяшки на его руках издавали какой-то обвиняющий звук.

– Я надеялся, что к этому времени уже все удалось уладить.

– Кэдотт прячется. Мне пришлось предпринять героические усилия, чтобы узнать его адрес.

– Почему он прячется?

– Ваша приятельница Лоис Марлоу посоветовала ему забраться в какую-нибудь нору и не высовывать носа.

– А почему она посоветовала ему это?

– Надеюсь выяснить это в самое ближайшее время, – ответил я. – Она хотела вывести его из игры, и ей это удалось.

Фишер пролепетал с несчастным видом:

– В данный момент, Лэм, Кэдотт, возможно, пишет письмо Минерве. Он может даже просто снять трубку и позвонить. Он опасен. Мы не имеем права терять ни секунды.

– Хорошо. Чего вы от меня хотите? Чтобы я позвонил этому парню в четыре часа утра и сказал: «Послушайте, Кэдотт, вы не должны причинять хлопот Фишеру, потому что это грозит ему многими осложнениями». Такая тактика будет ему только на руку, он поймет, что вы боитесь его, уверует в свою силу и начнет пользоваться ею. Кэдотт – это ревнивый фанатик, который жаждет переделать мир.

– Что же нам делать? – упавшим голосом спросил Фишер. – Как помешать ему связаться с Минервой?

– У меня есть одна идея, но я буду обсуждать ее только после того, как получу свою кварту томатного сока.

Фишер расхаживал по комнате и трещал пальцами. Этот звук напоминал пистолетный выстрел.

– Вы сняли комнату? – спросил я.

– Нет.

– Так снимите.

– Я не могу спать.

– Зато я могу.

– Вы уже достаточно спали, – тоном обвинителя сказал он.

– Скажу больше, – ответил я. – Я купил картину.

– Картину?

– Совершенно верно. Я купил ее на ваши деньги. Она стоила пятьдесят семь долларов. Ее автор – Горас Даттон, и она называется «Восход над Сахарой». Хотите взглянуть?

Он посмотрел на меня как на помешанного.

Я подошел к столу и развернул картину.

– Боже мой! – воскликнул он, отступив назад. – И вы купили это?

– Совершенно верно. Это был единственный способ узнать адрес Кэдотта. Кроме того, мне пришлось купить бутылку джина и выпить ее вместе с автором этого шедевра.

В дверь постучали. Это официант принес заказ. Постукивание льда в кувшине с томатным соком показалось мне сладчайшим звуком на свете.

Я налил сок в большой стакан, опустил туда лед, капнул немного острого соуса, выжал лимон и стал с наслаждением поглощать это жидкое пламя.

Фишер продолжал пялиться на картину Даттона.

– Хотите? – Я указал на сок.

Он покачал головой.

– Перед тем как подняться сюда, я выпил кофе. Мне ничего не хочется. Лэм, все-таки меня беспокоит это дело.

– Еще бы!

– Мы должны выиграть время.

Я кивнул.

– Ну вот, – наступал он, – вы говорите, шантажисты действуют с перерывами, так сказать, в рассрочку. Первая плата является первым взносом.

Я снова кивнул.

– Но мы ведь можем уплатить и тем самым выиграть время, – сказал он.

Я сделал себе еще одну порцию томатного коктейля.

– Вся беда, Фишер, в том, что это не шантаж.

– А что же это такое?

– Я еще не разобрался окончательно, но, по-моему, это проблема для психоаналитика.

– Что вы имеете в виду?

– Мне кажется, Кэдотт чем-то обеспокоен. Он считает себя грешником. Поэтому у него выработался комплекс, в силу которого он стремится обнародовать грехи других людей и тем самым убедить себя, что он ничуть не хуже остальных. Психоаналитики, наверное, подберут этому название, я его не знаю. Я называю это попыткой искупления некоей вины. Кэдотт в каком-то смысле ведет крестовый поход против порочного мира.

– Ну и что? – не понял Фишер.

– Когда совесть так мучает человека, он готов исповедоваться любому, кто захочет его выслушать. Я не удивлюсь, если смогу уговорить Кэдотта рассказать мне, что именно его беспокоит.

– И тогда мы бы поменялись ролями. Кэдотт был бы в наших руках под угрозой разоблачения?

– Нет, я не имел это в виду. Мне кажется, что, если бы Кэдотт облегчил свою душу, он бы успокоился и стал принимать жизнь такой, какая она есть, а не старался бы изменить ее. Тогда бы он перестал терзать Лоис и сам не мучился.

– Должно быть, Лэм, вы располагаете информацией, которой у меня нет.

– А почему бы и нет? Ведь вы меня за тем и наняли.

– Можете не напоминать мне об этом, – сказал он.

– Подумайте сами. Живет парень с довольно-таки строгими нравственными принципами, влюбленный в мисс, которой нравится общество, смех, разнообразие. По большей части он нормальный человек со всеми своими достоинствами и недостатками, а потом вдруг становится мрачным, непреклонным реформистом-фанатиком. Он считает, что вы поставили Лоис Марлоу в двусмысленное положение, и пишет письмо, в котором угрожает испортить вашу репутацию. Он собирается разоблачить вас, с тем чтобы Лоис Марлоу покаялась в своих грехах, а вы признались в измене жене. Я приезжаю повидаться с ним, а он прячется. Ну как все это согласуется?

– Не знаю, – признался Фишер.

– Я тоже не могу придумать этому никакого объяснения, кроме моей теории. Парень эмоционально неустойчив. Вероятно, он угрожал не только вам, но и другим мужчинам.

– И что из всего этого следует?

– Многое. Зависит от того, как именно он поступал с другими испорченными – с его точки зрения – людьми. – Я отпил немного сока.

– Что ж, признаю, ваша идея звучит правдоподобно, – после некоторой паузы произнес Фишер. – Но мне кажется, разумнее было бы заплатить этому человеку.

– Ладно. Поедем к нему вместе. Если это шантаж, вы подождете, пока мы не придем к соглашению. Лично я думаю, что это не шантаж… Где ваш чемодан?

– Внизу. Я сниму номер и зайду к вам часов в восемь. Мы позавтракаем и поедем в Вальехо.

Я покачал головой:

– Заходите ко мне в половине восьмого. Мы позавтракаем и выедем отсюда в восемь.

– Хорошо, тогда до половины восьмого.

Фишер ушел. Я разделся, залез в ванну с теплой водой, помок в ней минут двадцать, затем принял душ, вытерся насухо и побрился. Мой костюм был помят, и я вызвал дежурного и попросил отгладить его и занести обратно в комнату без пятнадцати семь.

Потом я допил томатный сок.

«Восход над Сахарой» раздражал мой тонкий художественный вкус и вызывал неприятные воспоминания. Я повернул картину к стене, послал рассыльного за газетами и почитал немного, а потом подремал, пока ровно в семь утра меня не разбудил звонок телефонистки. Я извлек из чемодана свежее белье и рубашку, а грязное отдал в стирку. Слуга принес мне выглаженный костюм. Одевшись и приготовившись к новой встрече с клиентом, я спустился в бар.

Фишер уже сидел за стойкой и пил кофе.

– Доброе утро, – как можно приветливее произнес я. – Вы меня опередили.

– Я не мог заснуть. – Он печально посмотрел на меня.

– И давно вы здесь сидите?

– Бар открылся в шесть тридцать. Я здесь с открытия.

– Будете завтракать?

Он покачал головой:

– Только кофе.

Я сел на свободный табурет рядом с ним и сказал официантке:

– Апельсиновый сок, чернослив, яичницу с ветчиной. Счет – этому джентльмену.

Фишер подал пустую кофейную чашку через стойку и попросил:

– Еще кофе.

– Лучше бросьте это, – посоветовал я. – Кофе только взвинчивает нервы, а вы и без того уже возбуждены сверх всякой меры. Лучше съешьте яичницу.

Фишер скорчил гримасу отвращения.

– Даже думать о еде противно.

Я же быстро управился с завтраком. Официантка принесла Фишеру счет. Он расплатился, оставив двадцать пять центов на чай. Я вынул из кармана серебряный доллар и положил на стойку:

– Это за то, что вы надоедали ей с раннего утра.

Он посмотрел на монету.

– Пожалуй, вы правы. – Он сунул в карман свои двадцать пять центов.

– Держу пари, что прав, – ответил я, добавив к доллару еще пятьдесят центов.

Официантка молча наблюдала за этими манипуляциями. Она улыбнулась мне и посмотрела на Баркли Фишера как на марсианина.

Он вышел из бара, треща пальцами.

– Как мы поедем? – спросил он.

– Я взял напрокат машину.

Нам пришлось прокладывать путь в потоке встречных автомобилей, вливавшихся в город со стороны залива. Потом мы выбрались на автостраду и взяли довольно высокую скорость. Вскоре мы прибыли в Вальехо, и я без труда нашел «Роудсайд-мотель».

– Мы будем его искать под вымышленным именем? – спросил Фишер.

– Не говорите глупостей, – ответил я. – Мы вообще ни у кого ничего не будем спрашивать. Мне известно, что он водит спортивную машину и зарегистрировался под фамилией Чалмерс. Сперва надо просто осмотреться.

В этот утренний час мотель уже покинула добрая половина постояльцев, и горничные убирали номера.

Я посоветовал Фишеру расправить плечи и напустить на себя уверенный вид.

– Первая заповедь сыщика, – сказал я ему, – ни в коем случае не показывать окружающим, что вы что-то ищете. Надо вести себя так, как будто вы хорошо знаете, куда и зачем идете. Потому что, если вы будете суетиться, вас могут остановить, чтобы помочь, и тогда запомнят. Вы должны идти целеустремленно, но без особой спешки. Если вы не нашли то, что искали, поспешите отойти, как будто что-то забыли.

Идя по подъездной аллее, я увидел спортивную машину рядом с дверью 24 номера.

– А теперь что? – засыпал меня вопросами Фишер. – Мы нашли этого парня, и что это нам даст?

– Теперь мы с ним поговорим.

Мы подошли к двери его номера, и я постучал. Никто не ответил. Я постучал сильнее. Тот же результат.

– Наверное, он завтракает, – предположил я. – Пойдем посмотрим.

Мы зашагали мимо конторы мотеля к ресторану.

– Вам известно, как он выглядит? – спросил Фишер.

– Я думаю, что смогу его узнать, – ответил я. – Самоуверенный и нетерпимый фанатик… У него высокие скулы, густые волосы, горящий напряженный взгляд и слабый безвольный рот. Движения резкие, нервные, нетерпеливые.

Мы зашли в ресторан. Фишер взял себе чашку кофе, а я тост с корицей и чашку шоколада.

Медленно, осторожно я принялся разглядывать посетителей ресторана. Среди них не было Джорджа Кэдотта, если только я не ошибся в определении внешности этого парня.

Мы вернулись к номеру Кэдотта.

– Может, он был в ванной, – сказал я. – Постучим еще раз.

Я громко постучал в дверь. Опять никто не ответил. Я повернул ручку двери и толкнул ее.

– Эй, эй! Что вы делаете! – запротестовал Фишер.

– Хочу заглянуть.

Дверь бесшумно распахнулась. Фишер отступил.

– Тут я вам не союзник, – сказал он.

– Тогда подождите у двери.

Это меня вполне устраивало, потому что хотелось поговорить с Кэдоттом без свидетелей, да и Фишер не будет трещать пальцами у меня под ухом.

Войдя в номер, я мягко закрыл за собой дверь и постоял немного, пока глаза не привыкли к полумраку.

Кровать была не тронута, очевидно, этой ночью на ней не спали. Чего-чего, а этого я никак не предполагал.

Я обошел кровать, направляясь к ванной, и вдруг заметил пару ног в ботинках. Я подошел ближе. Это были в высшей степени красноречивые ноги. Рассказанную ими историю я до сих пор не могу вспоминать без содрогания.

На полу лежало тело убитого мужчины. Мертвец был полностью одет. Крови вытекло немного. Я разглядел только красное пятнышко на груди и маленькую лужицу на толстом ковре.

У меня не было никаких сомнений в том, что я вижу Джорджа Кэдотта, и в том, что он мертв. Это был мужчина с шапкой густых черных волос, которых давно не касались ножницы парикмахера. У него было скуластое лицо с безвольным подбородком. Его глаза были закрыты, рот разинут. Состояние его одежды не обнаруживало следов борьбы. Все было в порядке. Под полой пиджака мужчины виднелся кожаный футляр для ключей. Я поднял его и сунул себе в карман.

Вернувшись к двери, я вытер носовым платком ручку, вышел из комнаты, закрыл дверь и вытер ручку с внешней стороны, спрятав платок в кулаке.

Фишер прогуливался по двору, старательно делая вид, что он видит меня впервые в жизни.

Я быстро подошел к нему и сказал:

– Пойдемте отсюда.

– Что он сказал? – спросил Фишер.

– Его нет в номере, – ответил я. – Я не стал осматривать комнату, а просто взглянул от двери.

– О, значит, он не спал.

– Его постель вообще не тронута.

– Черт бы его побрал!

– Совершенно с вами согласен.

– Но ведь его машина здесь. Он не мог отойти далеко. Не лучше ли справиться у администратора?

– Нет, не лучше.

– Что же нам теперь делать?

– Мы вернемся в город.

– Не понимаю, – возразил Фишер. – Мы ведь проделали неблизкий путь, ехали сюда, чтобы повидаться с Кэдоттом, а теперь вы заявляете, что мы возвращаемся обратно.

– Верно, мы передумали.

– Не понимаю почему.

– Вы и не должны все понимать, – заметил я. – По сути дела, это вы уговорили меня ехать сюда.

– Я ничего не мог поделать с собой. Мне хотелось быть на линии огня. Ожидание было просто невыносимо. Скажите, Лэм, вам не кажется, что Кэдотт уже осуществил свою угрозу и написал Минерве?

– Не знаю.

– Мы должны связаться с ним и остановить.

– Думаю, что я остановил его, – сказал я.

– Каким образом?

– Я встретился с Лоис Марлоу и рассказал ей, кто я такой и зачем приехал.

– Вы думаете, она передала это ему?

– Иначе зачем ему было срочно приезжать сюда и регистрироваться под вымышленной фамилией?

– Да, это верно, – признал Фишер.

– Итак, я отвезу вас в оклендский аэропорт, – сказал я, – и вы вернетесь домой с первым самолетом.

– Но я хочу быть с вами! Я приехал сюда для этого.

– Вы вернетесь, – настаивал я. – Вы только мешаете мне работать.

– Я не могу сразу ехать в Окленд. Мой чемодан остался в отеле.

– Хорошо, забирайте чемодан и первым же самолетом летите на юг.

Фишер подозрительно посмотрел на меня:

– Кажется, вы имеете обыкновение неожиданно менять свои планы.

– Совершенно верно, – ответил я. – Когда вы узнаете меня поближе, увидите, что за мной водится эта странность.