– Не я одна их ем, – ответила кухарка. – Хозяйка никогда на меня не жаловалась.
Он выдал деньги. Но ему стало любопытно, действительно ли он ошибся, и поэтому он раскрыл расходную книгу и начал считать.
Сумма, полученная им по этим двум статьям расходов, оказалась удивительной. Сложив все фунты за месяц, он получил лиспунд [124] . Он продолжил свои подсчеты и пришел к сходному результату по всем статьям расходов. Тогда он взял главную бухгалтерскую книгу и, помимо невероятных цифр, обнаружил нелепейшие арифметические ошибки. Жена, оказывается, не только не разбиралась в десятичных дробях, но и не умела производить простейшие арифметические действия с различными единицами мер и весов, так что неслыханное мошенничество со стороны подчиненных должно было неизбежно кончиться банкротством.
Жена вернулась домой. Председатель уездного суда был вынужден выслушать подробный рассказ об аукционе. Наконец он прокашлялся и только собирался заговорить, как жена сама потянула за ниточку:
– Ну, мой друг, а ты как тут справлялся со служанками?
– Справиться-то я с ними справился, но они – мошенники.
– Мошенники?
– Да. К примеру, статьи расходов на сахар и кофе сильно завышены.
– Откуда ты знаешь?
– Посмотрел в расходной книге.
– Вот как! Значит, ты суешь нос в мои книги?
– Сую нос! Мне было интересно проверить!
– Это не твое дело…
– И я обнаружил, что ты ведешь книги, не умея складывать разные единицы веса и не зная десятичных дробей.
– Что? Я не умею?
– Не умеешь, и поэтому мы на грани разорения. Ты – обманщица, моя дорогая. Вот ты кто!
– Кому какое дело, как я веду свои книги!
– Видишь ли, по закону за неправильную бухгалтерию полагается крепость, и, скорее всего, это грозит мне.
– По закону! Ха! Мне плевать на закон!
– В этом я не сомневаюсь, зато закон держит нас, вернее меня, в строгости. Поэтому с сегодняшнего дня я сам буду вести счета.
– Мы можем взять счетовода!
– Ни к чему. Мне все равно нечего делать.
На том и порешили.
Но как только адвокат занял место за конторкой и к нему стали обращаться по разным хозяйственным вопросам, жена потеряла всякий интерес к полевым работам и скоту.
У нее наступила бурная реакция, и вскоре она уже и не глядела ни на коров, ни на телят и безвылазно сидела дома. Сидела сиднем, а в голове у нее начали бродить новые идеи.
Председатель уездного суда же, напротив, пробудился к новой жизни. С головой ушел в хозяйственные заботы и не давал спуску работникам. Теперь он был на высоте положения. Управлял, распоряжался, организовывал, делал заказы.
В один прекрасный день жена пришла в контору и попросила тысячу крон на покупку нового рояля.
– О чем ты думаешь? – воскликнул муж. – Именно сейчас, когда мы собираемся перестраивать хлев! Рояль нам не по карману!
– Не по карману? Моих денег уже не хватает?
– Твоих денег?
– Да, моего приданого.
– Благодаря нашему браку твои деньги теперь принадлежат семье.
– То есть тебе.
– Нет, мой друг, семье. Семья – это маленькая коммуна, единственно признанная коммуна с общей собственностью, которой, как правило, управляет муж.
– Почему муж, а не жена?
– Потому что у него больше времени, ему не приходится рожать детей.
– А почему мы оба не можем управлять?
– По той же причине, по какой акционерное общество имеет только одного исполнительного директора. Если разделить власть между мужем и женой, значит, и детей надо подпустить к управлению, поскольку это и их собственность.
– Это все адвокатские штучки. Но вынуждать меня просить разрешения купить рояль на мои собственные деньги жестоко!
– Теперь это уже не твои собственные деньги.
– Значит, твои?
– Нет, не мои, а семейные. И потом – не притворяйся, будто тебе нужно просить разрешения. Просто благоразумие требует, чтобы ты спросила управляющего, позволяет ли наше финансовое положение потратить такую большую сумму на предмет роскоши.
– Разве рояль – это предмет роскоши?
– Новый рояль, когда есть старый, может быть предметом роскоши. В данный момент наше финансовое положение не блестяще и не позволяет сейчас покупать новый рояль, хотя я лично, разумеется, не могу и не хочу противиться твоему желанию.
– Тысяча крон нас не разорит.
– Начало разорению может быть положено из-за того, что не вовремя залезаешь в долг на тысячу крон.
– Иными словами, ты отказываешь мне в покупке нового рояля.
– Вовсе нет. Ненадежное финансовое положение…
– Наступит ли тот день, когда женщина сама сможет распоряжаться своей собственностью и ей не надо будет, словно нищей, выпрашивать деньги у мужа?
– Наступит, когда женщина сама будет работать. Твоя собственность заработана трудом мужчины, твоего отца. Все богатство на земле вообще заработано мужчинами, и потому вполне справедливо, что сестра получает меньшую долю наследства, чем брат, ибо брату с рождения предназначено кормить жену, а сестре не вменяется в обязанность кормить мужа. Понимаешь?
– Хороша справедливость – делить неодинаково. Справедливо? И ты, умный человек, осмеливаешься это утверждать? Разве делить надо не поровну?
– Не всегда. Делить надо пропорционально заслугам. Ленивец, который полеживает на травке и смотрит, как работает каменщик, должен получать меньше, чем каменщик.
– Вот как! По-твоему, я ленива!
– Гм! Я вижу, мне вообще лучше ничего не говорить. Но когда я целыми днями валялся на диване, почитывая книжку, ты считала меня очень ленивым и, насколько я помню, так и высказывалась – весьма недвусмысленно.
– Что же я, по-твоему, должна делать?
– Гулять с детьми.
– Я не гожусь на роль воспитателя.
– Я же годился. Послушай-ка, мой друг: женщина, которая утверждает, что не пригодна воспитывать детей, не женщина. Но она и не мужчина! Кто же она тогда?
– Фу, как у тебя язык поворачивается говорить такое о матери твоих детей!
– А что говорят про мужчину, который не хочет даже смотреть на женщин? Кажется, что-то весьма грубое?
– Я больше не желаю тебя слушать.
И она вышла из конторы и заперлась у себя в комнате. Она заболела. Врач, этот всемогущий, принимающий на себя заботу о телах после того, как священник упустил души, объявил, что деревенский воздух и одиночество вредны для ее здоровья, и семья была вынуждена переехать в город, чтобы жена могла получить необходимую медицинскую помощь.
Город оказал чрезвычайно благоприятное действие на ее здоровье, а воздух водосточных канав окрасил ее щеки румянцем.
Адвокат вновь открыл практику, и у супругов появилась наконец отдушина для проявления их непримиримых темпераментов.
Однажды газеты объявили, что пьеса, написанная женой, принята к постановке.
– Вот видишь, – сказала она мужу, – и женщина может жить ради целей более высоких, чем качать детей и готовить обед.
И он признал ее правоту и попросил прощения.
Состоялась премьера. Муж сидел в ложе, точно под холодным душем, а после спектакля выступил в роли хозяина на банкете.
Жену окружали поклонники, которым муж наполнял бокалы и срезал кончики у сигар.
Затем начались речи. Муж стоял рядом с метрдотелем, наблюдая за салютом пробок из-под шампанского – был провозглашен тост за женщин. Молодой поэт, веривший в женщину, выразил надежду на ее великое будущее.
Какой-то актер подошел к председателю уездного суда и, похлопав его по плечу, попросил подать «карт-бланш» вместо этого ужасного «редерера»; официанты поминутно спрашивали, где муж хозяйки, а сама хозяйка беспрестанно напоминала мужу, чтобы тот не забывал наполнять бокалы рецензентов.
Сейчас он ощущал себя стоящим гораздо ниже жены, и чувство это было ему в высшей степени неприятно. Когда они вернулись домой, жена сияла. Душа ее расширилась необыкновенно, заполнив каждую жилку, заставив трепетать каждый нерв. Благодаря успеху с нее будто свалился тяжелый камень, она дышала легко, свободно; она говорила и была услышана; прежде немая, она обрела теперь дар речи. Она грезила о будущем, о новых планах, о новых победах.
Муж сидел молча, усталый, словно выжатый лимон, никак не реагируя на ее слова. Чем выше она взмывала, тем ниже падал он.
– Ты мне завидуешь, – вдруг сказала она, круто прервав свою пламенную речь.
– Не будь я твоим мужем, я бы не завидовал, – ответил он. – Я радуюсь твоему успеху, но он меня уничтожил. Ты права, но и я тоже прав. Брак – это взаимное людоедство. Если я тебя не съем, ты съешь меня. Ты меня съела. Я больше не могу тебя любить.
– А ты меня когда-нибудь любил?
– Нет. Мы заключили наш брак без любви, и поэтому у нас ничего не вышло. Мне вообще кажется, что брак похож на монархию. А монархия держится только на самодержавии. Брак – монархическая форма правления, и поэтому он отомрет.
– А что придет взамен?
– Республика, естественно! – ответил муж и пошел спать.
В небольшой сельской церквушке стоял такой лютый холод, что дыхание священника и мальчиков-певчих клубами вырывалось изо рта, точно дым. Прихожане, которым во время службы полагалось стоять, устлали соломой земляной пол, чтобы не слишком мерзнуть, опускаясь на колени, а опускались они всякий раз, когда певчие звонили в колокольчик. Сегодня на литургию пришло много народу, потому что после ее окончания предполагалось необычное зрелище: священник должен был вразумить и наставить на путь истинный двух неполадивших супругов, которые, с одной стороны, не желали жить в мире и согласии, а с другой – не могли развестись, поскольку ни один из них не нарушил обет верности, ни один не желал покинуть дом и детей и взять грех на себя.
Священник завершил божественное жертвоприношение и молитву, нестройно отзвучало miserere [125] , пропетое дрожащими от холода голосами. Солнце окрасило багрянцем заледеневшие окна, горящие свечи почти не давали света, а лишь мерцали желтыми язычками, над которыми струился нагретый воздух, словно весеннее марево над лугами.
– Agnus Dei qui tollis peccata mundi [126] , – провозгласил священник, мальчики запели miserere, и вся паства подхватила псалом. Низкие и грубые голоса мужчин, высокие и нежные у женщин, miserere, смилуйся над нами.
Последнее miserere прозвучало словно отчаянная мольба о помощи, ибо в ту же минуту оба супруга покинули отведенное им укромное место возле дверей и двинулись по проходу к алтарю. Муж был рослый, грубого сложения, с окладистой русой бородой, он чуть прихрамывал; жена была маленькая, хрупкая, сложения нежного, с мягкими приятными движениями. Лицо ее было наполовину закрыто капюшоном накидки, так что видны были только голубые: глаза со страдальческим выражением да верхняя часть бледных щек.
Священник сотворил тихую молитву, после чего повернулся лицом к пастве. Это был молодой человек лет тридцати без малого, его свежее добродушное лицо как-то не вязалось с пышным облачением и вескими грозными словами, которые он произносил. Он давно уже исповедал обоих супругов и теперь намеревался обрушиться на них в проповеди лишь по настоянию епископа. Дело в том, что супруги побывали у епископа с просьбой расторгнуть их брак, но тот не увидел причин удовлетворить это желание, ибо канонические законы и декреталии не допускают развода, кроме как в случае нарушения супружеской верности, иногда – в случае бесплодия и, наконец, безвестной отлучки одного из супругов.
Священник начал свою речь сухим невыразительным голосом, словно не веря собственным словам.
Браки, говорил он, заключаются Богом, который сотворил женщину из ребра мужчины, дабы она стала ему поддержкой и опорой. Но поскольку сперва был сотворен мужчина, а женщина лишь после него, она должна быть покорна своему мужу, а муж должен быть ее господином.
(Тут капюшон слегка вздрогнул, словно женщина хотела что-то сказать.)
Мужчина, со своей стороны, должен относиться к женщине с уважением, поскольку женщина – его часть, и, чтя ее, он тем чтит себя. Тому же учит нас и апостол Павел в Послании к Коринфянам, глава седьмая, стих четвертый, каковые слова, легшие в основу Грацианского декрета, гласят: «Жена не властна над своим телом, но муж».
(Тут заколыхалась вся накидка, от маковки капюшона до подола, а мужчина одобрительно кивнул, услышав эти слова. Сам же патер бросил взгляд на женщину и переменил тон.)
Когда ученики приступили к Христу с вопросом, можно ли супругам разводиться, тот ответил им: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», вот по этой причине церковь и не признает расторжения брака. Пусть даже мирские законы допускают некоторые уступки, это служит во зло человеку и потому не может быть одобрено церковью.
Жизнь не есть розовый сад, мы не должны слишком много от нее требовать. Тот, кто произносит эту проповедь, и сам состоит в браке (надобно заметить, что история эта произошла в те времена, когда католическим священникам дозволялось жениться). Стало быть, он имеет свое суждение, знает, как один из супругов должен идти навстречу другому, дабы не возникли между ними пустые раздоры. Он сам венчал этих молодых супругов и наблюдал счастье их первой любви, он крестил их детей и наблюдал, как родительская радость освятила их любовь. Он напомнил супругам о незабываемых часах, когда жизнь осыпала их лучшими дарами, когда будущее расстилалось перед ними, словно цветущий луг. Этой памятью он заклинал их подать друг другу руки и забыть все, что случилось с ними после того, как дух вражды пробудился в их сердцах; он просил их на глазах у христианской общины заново укрепить союз, который они в своем эгоизме тщатся разорвать.
На мгновение воцарилась глубокая, напряженная тишина, во время которой собравшиеся, не скрывая более своего нетерпения, протолкались вперед, насколько позволяла теснота.
Супруги остались неподвижны.
Тут и священника, по-видимому, охватило нетерпение, и голосом, дрожащим от гнева и огорчения, он продолжал свою проповедь.