– Все идет вкривь и вкось, тещенька, – сказал капитан, придя как-то осенью на Стурегатан навестить старушку.
– А в чем дело, дорогой Вилле?
– Вчера они были у нас дома. А позавчера – у принцессы. И надо же – как раз в этот день заболела малышка Алис. Так уж неудачно совпало, но я не осмелился послать за Гурли – она бы решила, что это подстроено нарочно. Эх! Если доверие подорвано, то… На днях я был у военного министра и спросил его, дозволяют ли шведские законы обкуривать до смерти подруг жены! Увы, не дозволяют. Да даже если б и дозволяли, я бы на это не решился – ведь тогда бы между нами все было кончено сразу. Черт, лучше уж любовник – его, по крайней мере, можно взять за шиворот и вышвырнуть вон. Что мне делать?
– Да, дорогой Вилле, случай трудный, но мы что-нибудь придумаем. Не может же, в самом деле, такой здоровый и сильный мужчина ходить в холостяках!
– Вот и я говорю то же самое!
– Я на днях очень ясно дала ей понять, что, если она не исправится, ее муж начнет ходить к девкам!
– А она что?
– Она ответила: пожалуйста, потому что своим телом каждый распоряжается сам.
– И она тоже, естественно? Милая теорийка. Я поседею от всего этого!
– Есть старый испытанный способ – заставить ее ревновать. Лечит обычно радикально – если любовь осталась, она проявится.
– Любовь осталась!
– Конечно! Любовь ведь не умирает ни с того ни с сего; только годы могут ее подточить, да и то неизвестно, могут ли. Поухаживай-ка за Оттилией, а там посмотрим!
– Поухаживать! За этой!
– Попробуй! Ты разбираешься в чем-нибудь из того, что ее интересует?
– Дай-ка подумать! Сейчас они занимаются статистикой. Падшие женщины, заразные болезни, хо-хо! А что, если подвести под это математику? В математике-то я, по крайней мере, разбираюсь!
– Вот видишь! Начни с математики, потом перейди к накидыванию шали и застегиванию ботинок. По вечерам провожай ее домой. Выпей с ней и поцелуй как-нибудь, да чтобы Гурли видела. Будь даже назойливым, если потребуется. О! Можешь поверить, она не рассердится. И побольше математики, побольше – пусть Гурли слушает и молчит. Приходи через восемь дней, расскажешь, что получилось!
Вернувшись домой, капитан прочитал новейшие брошюры о падении нравов и приступил к делу.
Через восемь дней, довольный и веселый, он сидел у тещи, потягивая херес. На лице у него была написана настоящая радость.
– Рассказывай, рассказывай, – попросила старушка и сдвинула очки на лоб.
– Ну так вот: в первый день дело шло довольно туго, поскольку она мне не доверяла. Думала, я над ней издеваюсь. Но я рассказал ей, какую огромную роль сыграла теория вероятностей в статистике нравственности в Америке. Эта теория сделала целую эпоху. О, она об этом ничего не слышала, и это ее задело. Я привел пример и на цифрах и буквах показал, как с определенной долей вероятности можно рассчитать, сколько женщин превратится в падших. Она была удивлена. Я заметил, что пробудил ее любопытство, и постарался запастись козырем к следующей встрече. Гурли была очень довольна нашим сближением и старалась изо всех сил. Она втолкнула нас в мою комнату и закрыла дверь; и всю вторую половину дня мы сидели и считали. Она была счастлива, эта плутовка, когда чувствовала в чем-то свое превосходство, и через три часа мы стали друзьями. За ужином жена предложила, чтобы мы с Оттилией перешли на «ты» – ведь мы так давно знакомы. Я вынул бутылку моего старого доброго хереса, дабы отметить это великое событие. И поцеловал Оттилию прямо в губы, – прости, Господи, мои прегрешения. Гурли немножко опешила, но не рассердилась. Она прямо светилась от счастья. Херес был крепкий, Оттилия – слабая. Я подал ей пальто и пошел провожать. На Шепсхольмсбруне пожал ее руку и стал объяснять карту звездного неба! О! Она была в восторге! Всегда обожала звезды, но как-то не довелось выучить их названия. Бедных женщин ничему не учат. Она мечтательно вздыхала, и мы расстались самыми лучшими друзьями, которые так долго, так долго не понимали друг друга. На следующий день еще больше математики. Мы просидели до ужина. Несколько раз заходила Гурли и кивала нам. Но за ужином мы говорили только о математике и о звездах, а Гурли сидела молча и слушала. Я опять пошел провожать Оттилию. На набережной встретил капитана Бьорна. Мы зашли в «Гранд-отель» выпить по стаканчику пунша. И домой я вернулся в час ночи.
Гурли не спала. «Где ты был так долго, Вильхельм?» – спросила она. В меня словно дьявол вселился, и я ответил: «Мы гуляли по Хольмсбруну, разговаривали, и я совсем забыл о времени». Подействовало!
«Мне кажется, гулять по ночам с молодой девушкой не очень прилично», – сказала она. Я сделал вид, будто очень смущен, и пробормотал, что когда, мол, есть столько тем для разговоров, не всегда понимаешь, что прилично.
«О чем же вы говорили?» – спросила Гурли, слегка поморщившись. «Уж и не помню», – ответил я.
– Отлично, мой мальчик, – заметила старушка. – Ну, дальше, дальше.
– На третий день, – продолжал капитан, – Гурли вошла к нам с каким-то рукоделием и сидела, пока мы не кончили заниматься математикой. Ужин был не слишком веселый, зато исключительно астрономический. Я помог плутовке застегнуть ботинки, что произвело глубокое впечатление на Гурли, и, прощаясь, она лишь подставила Оттилии щеку для поцелуя. На Хольмсбруне пожал руку и говорил о сродстве душ и о звездах – пристанище душ. Выпил пунш в «Гранд-отеле» и домой явился в два часа. Гурли не спала; я заметил это, но прошел прямо к себе – я же теперь холостяк, – а Гурли постыдилась приставать с расспросами. На следующий день – астрономия; Гурли сказала, что ей тоже хотелось бы присутствовать, но Оттилия ответила, что мы, мол, слишком углубились в предмет – она потом объяснит Гурли азы. Разгневанная Гурли вышла из комнаты. За ужином пили много хереса. Оттилия поблагодарила за ужин, я обнял ее за талию и поцеловал. Гурли побледнела. Застегивая Оттилии ботинки, я позволил себе слегка обхватить… гм…
– Меня можешь не стесняться, Вилле, – сказала теща, – я ведь уже старуха!
– …вот так, за шенкель. Не так уж плохо, кстати! Гм! Правда, очень недурственно! Хо-хо! Но только я собрался надеть пальто – hast du mir gesehen [123] , – Лина была уже тут как тут: она проводит фрекен домой. Гурли извинилась за меня – он, мол, вчера простудился, ночной воздух может ему повредить. Оттилия пришла в замешательство и, уходя, не поцеловала Гурли. На следующий день я обещал показать Оттилии астрономические приборы в школе, в двенадцать часов. Она пришла расстроенная. Только что заходила к Гурли, и та держалась с ней неприветливо. Не понимает почему. Когда я пришел домой к обеду, Гурли словно подменили. Она была холодна и молчалива как рыба. Она страдала. Я это видел. Настало время пустить в дело «нож».
«Что ты сказала Оттилии – она была так огорчена?» – начал я.
«Что сказала? Обозвала ее кокеткой. Только и всего».
«Как ты могла? Не ревнуешь же ты, в самом деле!»
«К этой… ревную!» – вырвалось у Гурли.
«Вот как! – удивился я. – Но такая умная, интеллигентная женщина не может зариться на чужого мужа!»
«Нет, зато (вот оно, наконец-то!) чужой муж может зариться на другую женщину».
Ха, ха! Дело в шляпе! Я защищал Оттилию, пока Гурли не обозвала ее старой девой, и дальше продолжал в том же духе. В тот день Оттилия не пришла, прислав прохладное письмо с извинениями – она, мол, поняла, что она лишняя. Я горячо возражал и хотел сходить за ней. И тут Гурли пришла в бешенство. Она, конечно, заметила, что я влюбился в эту Оттилию, что она (Гурли) больше ничего для меня не значит; она прекрасно понимает, что она дурочка, ничего не знает, ни на что не годится, математику – ха-ха – ей никогда не одолеть. Я послал за санями, и мы поехали на Лидингёбру. Заказали роскошный ужин с горячим вином – точно опять праздновали свадьбу – и вернулись домой.
– А потом? – спросила старушка, глянув поверх очков.
– Потом? Гм! Господи, прости мои прегрешения! Я ее соблазнил! Чтоб меня черти забрали, но я соблазнил ее в своей холостяцкой постели, и так и должно быть в день свадьбы! Ну, что ты об этом скажешь, бабуля?
– Что ты поступил правильно! А потом?
– О, потом! Потом все было all right, теперь мы говорим о воспитании детей и об освобождении женщин от замшелых предрассудков, от ханжества старых дев, от романтических штучек, от черта и его аблатива, но говорим мы об этом отныне с глазу на глаз – так легче всего понять друг друга! Не правда ли, старушка?
– Конечно, дружок. Теперь и я могу приехать и поглядеть на вас.
– Непременно! И ты увидишь, как танцуют куклы, поют и щебечут жаворонки и дрозды, увидишь, что под нашей крышей поселилась радость, потому что никто не ждет появления чудовища, существующего только в сказках! Ты увидишь настоящий кукольный дом!
Она была некрасива и потому обойдена вниманием грубых молодых людей, не способных оценить прекрасную душу, скрывающуюся под уродливой внешностью. Но она была богата и знала, что мужчины имеют обыкновение домогаться денег, принадлежащих женщинам, – по той ли причине, что деньги заработаны мужчинами и поэтому они полагают, будто капитал естественно является собственностью их пола, осужденного несправедливым законом работать в одиночку, чтобы прокормить противоположный пол и его отпрысков, или по какой другой, менее обоснованной причине – этот вопрос ее не интересовал. Поскольку она была богата, она много чему научилась, а так как к мужчинам относилась с недоверием и презрением, ее считали одаренной.
Ей исполнилось двадцать лет. Мать была жива, и дочь не пожелала ждать еще пять лет до того дня, когда сама сможет распоряжаться своими деньгами. Поэтому однажды она преподнесла сюрприз подругам, прислав им карточки с объявлением о помолвке.
– Она выходит замуж, чтобы заполучить мужчину, – сказали одни.
– Она выходит замуж, чтобы приобрести слугу и свободу, – сказали другие.
– Она делает глупость, – сказали третьи. – Она не понимает, что именно в замужестве и станет несовершеннолетней.
– Не беспокойтесь, – сказали четвертые, – она станет совершеннолетней, хотя и выйдет замуж. Каков он из себя? Кто он? Откуда он взялся?
Он был молодой адвокат, с женственным лицом, крутыми бедрами и очень застенчивый. Единственный сын, воспитывавшийся матерью и теткой, он испытывал страх перед молодыми девушками и ненавидел лейтенантов за их мужественный вид и за то предпочтение, которое оказывалось им на балах и званых вечерах. Таков был он.
Они встретились на курорте, на балу. Он опоздал, и ему не осталось ни одной свободной дамы. Молоденькие девушки радостно, с торжеством говорили «нет», когда он подходил, чтобы пригласить их на танец, и махали у него перед носом своими программками, словно отгоняя назойливую муху.
Уязвленный, униженный, он вышел в одиночестве на веранду, сел в кресло и закурил. Лунный свет заливал липы, с клумб доносился аромат резеды. В окна он видел, как там, в зале, кружились пары, и под сладостные ритмы вальса дрожал от ревности, от бессильного желания калеки.
– Господин председатель уездного суда предается мечтаниям? – услышал он обращенный к нему голос. – И не танцует?
– А вы, фрекен, почему не танцуете? – спросил он, подняв глаза.
– Потому что я некрасива и меня никто не приглашает.
Он внимательно посмотрел на нее. Они были давно знакомы, но его взгляд никогда раньше не задерживался на чертах ее лица. Глаза этой изысканно одетой девушки выражали сейчас такую боль, боль отчаяния и бесплодного гнева против несправедливой природы, что он почувствовал живейшую к ней симпатию.
– Я тоже никому не нужен, – проговорил он. – Но лейтенанты правы. В естественном отборе правы те, на чьей стороне сила и красота. Поглядите на их плечи и эполеты.
– Фу, ну что вы такое говорите!
– Простите! В неравной борьбе ожесточаешься! Не хотите ли потанцевать со мной?
– Это из милосердия?
– Да, ко мне!
Он выбросил сигару.
– Вы когда-нибудь чувствовали себя изгоем, человеком, отвергнутым судьбой? Знаете ли вы, что значит всегда быть последним? – продолжал он с горячностью.
– О, чувствовала ли я! Но в подобных случаях, – добавила она веско, – оставшиеся за бортом не обязательно бывают последними. Помимо красоты, существуют и другие качества, ценимые в жизни.
– Какие же качества вы цените больше всего у мужчин?
– Доброту, – ответила она решительно. – Потому что это качество у мужчин встречается очень редко.
– Доброте, как правило, сопутствует слабость, а женщинам обычно нравится сила.
– Каким женщинам? Время грубой силы миновало, и нам, людям, сделавшим большой шаг по пути цивилизации, должно было бы хватить ума не ценить силу мускулов и грубость выше доброго сердца.
– Должно было бы! И все же! Взгляните на тех, в зале!
– Для меня истинная мужественность заключается в благородстве чувств и интеллигентности сердца.
– Значит, вы бы посчитали человека, которого весь свет называет слабым, неу…
– Какое мне дело до всего света! До того, что говорит свет!
– А знаете, вы необыкновенная женщина! – сказал председатель уездного суда с возрастающим интересом.
– Вовсе нет! Просто вы, мужчины, привыкли смотреть на женщин как на своего рода кукол для развлечения…
– Какие мужчины? Я, фрекен, с детства смотрел на женщину как на высшее существо, и в тот день, когда меня полюбит женщина, а я ее, я стану ее рабом.
Адель посмотрела на него долгим и пристальным взглядом.
– Вы необыкновенный человек, – сказала она наконец.
Объявив друг друга необыкновенными особями дурного человеческого рода, излив свое презрение к пустому наслаждению танцем и поделившись наблюдениями насчет меланхолической луны, они вошли в зал и присоединились к танцующим.
Адель танцевала превосходно, и председатель уездного суда окончательно завоевал ее сердце, ибо танцевал как «невинная девушка».