– Какая ты любопытная! Чего тебе?
– Это правда насчет спорыньи? – спросил сапожник, сощурившись.
– Чистая правда! Она тебя наизнанку вывернет, и, между прочим, за это полагается суровое наказание, и правильно полагается.
– Правильно, говоришь? – спросил сапожник глухим голосом.
– Конечно, правильно! Того, кто распутничает, надо наказывать, а детей убивать нельзя.
– Детей! Все-таки здесь есть кое-какая разница, – покорно сказала разобиженная мать. – Но что это за вещество, о котором ты говорил?
– Ах ты, потаскушка! Только и думаешь о том, как бы нарожать детей, хотя ты вдова и у тебя уже пятеро! Берегись этого черта сапожника; он хоть и набожный, но с женщинами обходится круто.
– Значит, правда есть такая трава…
– Кто сказал, что это трава? Разве я говорил, что это трава? Никогда! Это зоологическое вещество. Понимаете, все вещества – а в природе существует около шестидесяти веществ, – так вот все вещества можно разделить на химические и зоологические; это вещество по-латыни называется cornutibus secalias и встречается за границей, например на Калабрийском полуострове.
– Оно, наверное, очень дорого стоит, мастер? – спросил сапожник.
– Дорого! – повторил столяр, подняв рубанок так, словно стрелял из карабина. – Оно стоит дьявольски дорого!
Фальк, который с большим интересом прислушивался к этому разговору, вздрогнул, услышав через открытое окно шум подъехавшего к дому экипажа и два женских голоса, показавшихся ему знакомыми:
– У этого дома очень подходящий вид.
– Подходящий? – возразила женщина постарше. – По-моему, у него ужасный вид.
– Я хочу сказать, что у него подходящий вид для наших целей. Кучер, вы не знаете, живут ли в этом доме бедняки?
– Точно не знаю, но готов поклясться, что здесь их хватает.
– Клясться грешно, так что обойдемся без клятв. Подождите нас, пожалуйста, а мы зайдем в дом и займемся делами.
– Послушай, Эжени, может быть, сначала поговорим с детьми? – спросила ревизорша Хуман у госпожи Фальк.
– Давай поговорим! Пойди сюда, мальчик, как тебя зовут?
– Альберт! – ответил маленький бледный мальчуган лет шести.
– Ты знаешь, кто такой Иисус, мальчик?
– Нет! – ответил мальчуган, улыбаясь, и засунул в рот палец.
– Это ужасно, – сказала госпожа Фальк, доставая записную книжку. – «Приход Святой Екатерины. Белые горы. Глубокий духовный мрак у малолетних». Можно сказать «мрак»? Так, а ты хотел бы узнать? – продолжала она свои расспросы.
– Нет!
– А хочешь получить монетку, мальчик?
– Да!
– Надо сказать спасибо! «В высшей степени непочтительны; однако мягкостью и убеждением можно заставить их вести себя лучше».
– Какой ужасный запах, пойдем, Эжени, – попросила госпожа Хуман.
Они поднялись по лестнице и без стука вошли в большую комнату.
Столяр взял рубанок и принялся строгать суковатую доску, так что обеим дамам приходилось кричать, чтобы их можно было услышать.
– Жаждет ли кто-нибудь из вас спасения и милости Господа? – прокричала госпожа Хуман, а госпожа Фальк опрыскивала в это время одеколоном из пульверизатора детей, которые стали громко плакать от жгучей боли в глазах.
– Вы предлагаете нам спасение? – спросил столяр, перестав строгать. – А где вы его достали? Быть может, у вас есть еще и благотворительность, а также унижение и высокомерие? А?
– Вы грубый человек и обречены на гибель, – ответила госпожа Хуман. Тем временем госпожа Фальк что-то записала в свою записную книжечку и сказала: «Неплохо».
– Послушаем, что он еще скажет! – заявила ревизорша.
– А то, что все это мы уже слышали! Не хотите ли поговорить со мной о религии? Я могу говорить о чем угодно! Вам известно, что в восемьсот двадцать девятом году состоялся Никейский собор [29] и выработанные им Шмакхалдинские тезисы стали воплощением Святого Духа?
– Нет, добрый человек, об этом нам ничего не известно.
– Вы называете меня добрым? Единый Бог добр, сказано в Священном Писании, и больше никто! Значит, вы ничего не знаете о Никейском соборе восемьсот двадцать девятого года? Как же вы тогда можете поучать других, если сами ничего не знаете? Ну, а если уж вы теперь собираетесь заняться благотворительностью, то принимайтесь скорее за дело, а я повернусь к вам спиной, ибо подлинная благотворительность совершается втайне. Однако испытывайте свою благотворительность на детях, они еще не умеют защищаться, а к нам не подходите! Лучше дайте нам работу и научитесь оплачивать наш труд, тогда вам не нужно будет столько бегать и суетиться!
– Можно это записать так, Эвелина? – спросила госпожа Фальк. – «Глубокое неверие, закоренелость…»
– Лучше – «ожесточение», дорогая Эжени!
– Что изволите записывать? Наши грехи? Тогда понадобится книжечка побольше…
– «Результат так называемых рабочих союзов…»
– Очень хорошо, – заметила ревизорша.
– Берегитесь рабочих союзов, – сказал столяр. – Сотни лет мы били по королям и только теперь сообразили, что не в них дело; в следующий раз мы ударим по бездельникам, которые живут за счет чужого труда, черт побери, посмотрим, что будет!
– Тише, тише! – успокаивал его сапожник.
Разобиженная мать, которая все это время не спускала глаз с госпожи Фальк, воспользовалась наступившей паузой и спросила:
– Простите, вы не госпожа Фальк?
– Конечно, нет! – ответила госпожа Фальк с убежденностью, которая поразила даже госпожу Хуман.
– О господи, как же вы похожи на ту женщину; я знала ее отца, шкипера Ронока с Хольмана, еще когда он был простым матросом.
– Все это, конечно, очень интересно, но к делу не относится… Есть здесь еще нуждающиеся в спасении?..
– Нет, – ответил столяр, – они нуждаются не в спасении, а в пище и одежде, но больше всего им нужна работа, много работы, и хорошо оплачиваемой работы. Но не советую дамам заходить к ним, потому что у одного из них оспа.
– Оспа! – воскликнула госпожа Хуман. – И нам не сказали ни слова! Пошли скорее, Эжени, и вызовем сюда полицию. Фу, какие люди!
– А как же дети! Чьи это дети? Отвечайте! – приказала госпожа Фальк, погрозив карандашом.
– Мои, добрая госпожа, – сказала мать.
– А муж? Где муж?
– Его и след простыл, – заметил столяр.
– Так! Тогда мы сообщим о нем в полицию. И засадим его в работный дом. Мы все здесь перевернем вверх дном! Действительно, это очень подходящий для нас дом, Эвелина!
– Не угодно ли вам присесть? – спросил столяр. – Беседовать ведь лучше сидя; правда, у нас нет стульев, но это не беда; к сожалению, у нас нет и кроватей, ими мы заплатили налог. Pro primo [30] , за газовое отопление, чтобы не нужно было по вечерам возвращаться из театра в темноте, хотя, как видите, газа у нас нет; pro secundo [31] , за водопровод, чтобы прислуге не надо было бегать по лестницам, хотя водопровода у нас тоже нет; pro tertio [32] , за больницу, чтобы нашим сыновьям не надо было болеть дома…
– Пошли, Эжени, ради бога; это становится невыносимым…
– Уверяю вас, дорогие дамы, это уже невыносимо, – заметил столяр. – И наступит день, когда станет еще хуже, но тогда, тогда мы спустимся и с Белых гор, и с Прибрежных гор, и с Немецких гор, и спустимся с большим грохотом, подобно грохоту водопада, и потребуем, чтобы нам вернули наши кровати. Потребуем? Нет, заберем! А вы будете спать на верстаках, как сейчас сплю я, и будете есть картошку, так что ваши животы раздуются, словно вас подвергли пытке водой, как нас…
Обе дамы исчезли, оставив кипу брошюр.
– Фу-ты, черт, как пахнет одеколоном! Совсем как от уличных девок! – сказал столяр. – Так-то вот, сапожник!
Он вытер своим синим фартуком лоб и снова взялся за рубанок, а остальные погрузились в размышления.
Игберг, который все это время дремал, теперь очнулся и стал приводить себя в порядок, чтобы уйти вместе с Фальком. С улицы через открытое окно снова послышался голос госпожи Хуман:
– Почему она говорила о каком-то шкипере? Ведь твой отец капитан?
– Его так прозвали. Впрочем, шкипер и капитан – одно и то же. Ты ведь знаешь. Но до чего наглый сброд! Сюда я больше ни ногой! А отчет получится неплохой, вот увидишь. Поехали на Хассельбаккен!
После обеда Фаландер сидел дома и разучивал роль, когда послышался легкий стук в дверь, два двойных удара. Он вскочил, набросил халат и открыл дверь.
– Агнес! Какая редкая гостья!
– Да, вот решила зайти проведать тебя; чертовски скучно живется!
– Ты, оказывается, умеешь ругаться.
– Позволь мне немного поругаться, это так приятно.
– Гм! Гм!
– И дай папиросу – я уже шесть недель не курила. С ума можно сойти от этих уроков воспитания.
– Он такой строгий?
– Черт бы его побрал!
– О, Агнес, как ты выражаешься!
– Мне нельзя курить, нельзя ругаться, нельзя пить пунш, нельзя отлучаться по вечерам! Только бы выйти замуж! А уж тогда!
– Это он всерьез?
– Абсолютно всерьез! Взгляни на этот носовой платок!
– Инициалы «А. Р.» с короной? Фамильный герб?
– У нас с ним одинаковые инициалы, я и позаимствовала у него платок! Здорово?
– Здорово! Значит, дело зашло довольно далеко!
Ангел в голубом платье бросился, как капризное дитя, на диван и затянулся папиросой. Фаландер окинул всю ее взглядом, словно мысленно прикидывал, сколько она стоит, потом спросил:
– Выпьешь пунша?
– С удовольствием!
– Ну, а ты любишь своего жениха?
– Он не из тех мужчин, кого можно по-настоящему любить. Впрочем, не знаю. Люблю? Гм! А что это, собственно, такое?
– Да, что это такое?
– О! Ну, уж ты-то знаешь, что это такое. Он очень достойный человек, даже слишком… но, но, но…
– Что «но»?
– Он слишком уж порядочный…
Она посмотрела на Фаландера с такой улыбкой, что, если бы ее жених увидел ее, он был бы немедленно спасен.
– Он не позволяет себе никаких вольностей в отношении тебя? – спросил Фаландер с любопытством и беспокойством в голосе.
Она выпила пунш, выразительно помолчала, покачала головой и наконец сказала, театрально вздохнув:
– Никаких!
Фаландер, видимо, остался доволен ответом, и у него явно отлегло от сердца. Затем он продолжал свой инквизиторский допрос:
– Может пройти немало времени, прежде чем вы поженитесь. Он не получил еще ни одной роли.
– Знаю.
– Тебе не надоест ждать?
– Наберусь терпения.
«Придется прибегнуть к пытке», – подумал Фаландер.
– Ты ведь знаешь, что Женни сейчас моя любовница?
– Старая уродливая потаскуха!
На лице Агнес вдруг возник целый сноп белых всполохов северного сияния и все мускулы пришли в движение, словно от прикосновения к гальваническому столбу.
– Не такая уж она старая, – хладнокровно ответил Фаландер. – Ты слышала, официант из погребка дебютирует в новой пьесе в роли дона Диего, а Реньельм сыграет его слугу. Официант, несомненно, будет иметь успех, роль эта играется сама собой, а бедняга Реньельм сгорит со стыда.
– Господи, что ты говоришь!
– Говорю то, что есть.
– Этого нельзя допустить!
– А кто может помешать?
Она вскочила с дивана, осушила стакан с пуншем и, горько расплакавшись, воскликнула:
– О, какой гадкий, гадкий мир! Словно какая-то злая сила сидит в засаде и подстерегает наши желания, чтобы убить их, подкарауливает наши надежды, чтобы разрушить их, выведывает наши мысли, чтобы задушить их. Если бы кто-нибудь мог пожелать себе самому всего самого плохого, то ему стоило бы рискнуть, чтобы одурачить эту силу!
– Совершенно верно, друг мой. Поэтому всегда нужно рассчитывать на самое худшее. И не так уж это все страшно, как кажется на первый взгляд. Послушай, вот что я тебе скажу в утешение. Всякий раз, когда тебе что-то удается, это происходит за счет кого-нибудь другого; если ты получаешь роль, другой остается без роли и корчится, как раздавленный червяк, а ты, следовательно, невольно совершаешь зло и само твое счастье оказывается отравленным. Пусть твоим утешением в несчастье будет мысль, что при каждой неудаче ты совершаешь, хотя и непреднамеренно, доброе дело, а наши добрые дела – ведь это единственное, что доставляет нам чистое наслаждение.
– Я не хочу совершать никаких добрых дел, мне не нужны чистые наслаждения, у меня есть такое же право на счастье, как и у всех других, и я… буду… счастлива!
– Чего бы это тебе ни стоило?
– Чего бы это мне ни стоило, я перестану играть роли камеристок твоей любовницы!
– А, ты ревнуешь! Научись, мой друг, находить удовольствие в несчастье, это мудрее… и гораздо интереснее.
– Ответь мне на один вопрос: она любит тебя?
– Боюсь, она даже слишком привязалась ко мне.
– А ты?
– Я? Я никого не буду любить, кроме тебя, Агнес!
Он схватил ее за руку.
Она порывисто вскочила с дивана.
– Как по-твоему, а существует на самом деле то, что мы называем любовью? – спросила она, устремив на него огромные зрачки своих глаз.
– Думаю, что любовь бывает разная.
Она прошлась по комнате и остановилась у двери.
– Ты любишь меня всю целиком, безраздельно? – спросила она, положив руку на дверной замок.
Подумав две секунды, он ответил:
– У тебя злая душа, а я не люблю зла!
– При чем тут душа? Любишь ли ты меня? Меня?
– Да! Очень…
– Зачем же ты отдал меня Реньельму?
– Затем, чтобы проверить, смогу ли жить без тебя.
– Значит, ты лгал, когда говорил, что я надоела тебе?
– Да, лгал!
– О, дьявол!
Она вынула из замка ключ, а он опустил жалюзи.
Когда дождливым сентябрьским вечером Фальк возвращался домой, то, выйдя на Грев-Магнигатан, он увидел, к своему удивлению, у себя в окне свет. Подойдя ближе и заглянув в комнату, он заметил на потолке тень, смутно напоминающую кого-то, кого он уже видел раньше, но кого именно, он никак не мог припомнить. Это была крайне жалкая фигура, а с близкого расстояния она казалась еще более жалкой. Фальк вошел в комнату – за его письменным столом сидел, опустив голову на руки, Струве. Мокрая от дождя одежда висела на нем как тряпка, по полу бежали ручейки воды, стекая в щели; его волосы космами свисали на лоб, а английские бакенбарды, всегда такие ухоженные, опускались как сталактиты на мокрый сюртук. Возле него на столе лежал черный цилиндр, прогнувшийся от собственной тяжести, словно оплакивал утраченную молодость – на нем был траурный креп.