Когда-то я был Железным Сердцем — воином из племени команчей.

И это, вовсе не фантазия, и я не страдаю галлюцинациями. Я опираюсь на достоверные знания, на магическую память — единственное наследие, доставшееся мне от моих предков-индейцев.

Я сижу здесь, в своем современно обставленном кабинете на пятнадцатом этаже. Глядя в окно, я вижу лишь клочок голубого неба, зажатый между небоскребами, что возвышаются над этим современным Вавилоном. А внизу — только бетонные полосы, по которым течет непрерывный поток людей и машин. Здесь нет океанских просторов коричневой прерии и голубого неба; нет одиночества, бескрайности и таинственности, слепящих разум; нет видений, порождающих пророчества. Мир вокруг меня низведен до механических законов — силы, которую можно увидеть и пощупать; до мощи и энергии, что перемалывают все подряд и превращают мужчин и женщин в бездушные автоматы.

И вот, находясь посреди этой пустыни из стали, камня и электричества, я повторяю непостижимое: я был Железным Сердцем, Скальпохватом, Мстителем, Скачущим-с-Громом.

Мои волосы темнее, чем у многих моих клиентов и деловых партнеров. Одежда цивилизованного человека сидит на мне столь же непринужденно, как и на любом из них. А почему бы и нет? Мой отец в юности носил набедренную повязку, пончо и головной убор воина из перьев, а я не знаю никакой другой, кроме одежды обычных людей. Я говорю по-английски… а также по-французски, по-испански и по-немецки без акцента, если не считать легкий юго-западный выговор, как у любого оклахомца или техасца. За спиной у меня годы жизни в колледже, а затем Карлайль — Техасский университет — Принстон. Я преуспел в своей профессии. Меня принимают в избранном светском кругу — в обществе, состоящем из мужчин и женщин исключительно англо-саксонского происхождения. Те, кто общается со мной, очень редко узнают во мне индейца. Внешне я произвожу впечатление белого, но…

Одну вещь я все же унаследовал от своих предков. Память. И в ней нет ничего смутного, размытого или иллюзорного. Я помню свое прошлое в качестве Джона Гарфилда и также иные свои воплощения, например жизнь и деяния Железного Сердца. И когда я сижу в своем кабинете, уставясь неподвижным взглядом на соседний небоскреб, то он порой кажется мне столь же зыбким и нереальным, как поднимающийся ранним утром туман на берегах Красной реки. Я заглядываю глубже и дальше в прошлое и вспоминаю бурые горы Уичито; я вижу колышущуюся под ударами юго-западного ветра траву и высокий дом Куано Паркера на фоне синего, как вороненая сталь, неба. Я вижу хижину, где родился я сам, и пасущихся на опаленном солнцем пастбище тощих лошадей и коров; вижу сухие, редкие ряды кукурузы на небольшом поле поблизости… но я снова вглядываюсь. Передо мной — бескрайние прерии. Нет ни высокого белого дома, ни хижины, ни кукурузного поля. Только коричневая трава, типи из бизоньих шкур и бронзовый, обнаженный воин. Этот воин скачет, словно ветер, объятый безумной, дикой радостью, и перья головного убора развеваются за его спиной, будто след горящего метеора.

Я никогда не носил боевой раскраски, ни разу не ступал на тропу войны и не танцевал танец скальпа. Я не умею ни орудовать копьем, ни пускать стрелы с кремневым наконечником в фыркающего бизона. Любой сын оклахомского фермера превзойдет меня как наездник. Короче говоря, я — цивилизованный человек, и все же…

С ранней юности я испытываю грызущее меня беспокойство, неприкаянность и угрюмую неудовлетворенность своей жизнью. Я читал книги, учился с рвением, радовавшим моих учителей. Они гордились мною, ставя в пример другим, и говорили мне, что я белый не только по одежде, но и по сути, думая, что такие слова звучат для меня как похвала. Я слушал учителей, стараясь не демонстрировать пренебрежение к тем знаниям, которые сам же стремился приобрести ради материального благополучия.

Но беспокойство в душе моей росло, хотя никто и не подозревал об этом: я прятал его под маской непроницаемого индейского лица, как мои предки, привязанные апачами к столбу пыток, скрывали свою боль от взоров врагов.

Это беспокойство воздействовало на мои сны. С возрастом они становились все более живыми и яркими. В них всегда присутствовал бронзовый обнаженный воин, скачущий на фоне гор, туч, огня. Гремел гром. Наконечник его поднятого копья сверкал в свете молний.

От этих видений во мне просыпались инстинкты и суеверия моего народа; ведь сны всегда играли важную роль в жизни индейцев. Надо мной нависла тень окровавленного томагавка, появилась потребность, неукротимая тяга к насилию, которую, как я начал опасаться, сможет утолить только кровь. Ночью я метался на постели, пытаясь заснуть, боясь, что меня захлестнет неудержимый прилив из сумеречных, бездонных глубин подсознания. И тогда я начну убивать — неожиданно, жестоко и, по понятиям белого человека, беспричинно.

Я не хотел убить людей, никогда не причинявших мне никакого вреда, и отправиться потом за это на виселицу. Хоть я презирал (как и до сих пор презираю) философию и кодекс белого человека, тем не менее материальные блага цивилизации я считаю (и считал) вполне желанными, поскольку мне запрещено вести дикую жизнь, какую вели мои предки.

Я пытался погасить эти первобытные, смертоносные инстинкты с помощью спорта, но обнаружил, что американский футбол, бокс и борьба только усиливают их. Чем яростней я бросался в схватку, не жалея свое крепкое, мускулистое тело, тем меньше удовлетворения получал от борьбы и тем больше тянуло меня к чему-то такому, чего я и сам не понимал.

Наконец мне стало ясно, что одному с этой ситуацией не справиться, И я отправился, но не к врачу или психологу, а в округ, где родился, и отыскал Орлиное Перо.

Старый шаман жил в одиночестве среди гор, презирая обычаи белого человека. В обычной своей одежде я сидел, скрестив ноги, в его типи из древних шкур бизона и, рассказывая, время от времени опускал руку в стоящий между нами котелок с тушеным мясом. Орлиное Перо был с отрядом тех, кого генерал Маккензи настиг в Пало-Дуро. Когда генерал приказал перестрелять лошадей индейцев, он обрек Орлиное Перо на нищету, так как богатство шамана, да и всего племени, заключалось именно в лошадях.

Шаман выслушал меня, не говоря ни слова, и после этого сидел не двигаясь, уронив голову на грудь, почти касаясь морщинистым подбородком ожерелья из зубов пауни[4]. В тишине ночи вздыхал ветер и зловеще ухала в чаще леса сова. Наконец шаман поднял голову и сказал:

— Воин, которого ты видишь в снах, тот, кем ты некогда был. Он приходит вовсе не для того, чтобы уговорить тебя схватиться за томагавк и проливать кровь бледнолицых. Это зов предков, звучащий в твоей душе. Ты происходишь из древнего рода воинов. Твой дед скакал радом с Одиноким Волком и Петой Ноконой. Он снял много скальпов. Если ты не найдешь какую-то отдушину, твоим разумом рано или поздно овладеет кровавое бешенство и духи предков запоют у тебя в голове. Тогда ты станешь убивать словно во сне, без всякой на то причины. И тебя повесят. Негоже команчу встретить смерть, задохнувшись в петле. Повешенный не может спеть песню смерти. Душа его не покинет тело, а вынуждена будет вечно обитать под землей, вместе с гниющими костями… Ты не можешь быть воином. Эти времена миновали. И все же есть способ… Если б ты смог вспомнить… Всякий команч после смерти уходит на время в Страну Счастливой Охоты, отдохнуть и поохотиться на белого бизона. Потом, спустя сто лет, он возвращается в племя… если его дух не погибает с потерей скальпа. Но он не помнит прежней жизни. А если помнит, то немного. Есть колдовство, способное пробудить воспоминания, — сильное и ужасное колдовство, которое обычному человеку не пережить. Я-то помню свои прежние воплощения. Помню людей, в телах которых обитала моя душа в былые века. Я могу бродить в тумане и говорить с великими, чей дух еще не возродился, — с Куоно Паркером и Петой Ноконой — его отцом, и с Железной Рубашкой — его отцом — с Сатантой из племени киова, и Сидящим Бизоном из рода Огалалла, и многими другими… Если ты храбр, то сможешь вспомнить и заново прожить свои прежние жизни. Тогда ты успокоишься, узнав о своей былой доблести и силе.

Рассказывать ли вам о ритуале? Обряд проходил в горах, на глазах у одного лишь Орлиного Пера. Я выдержал такую пытку, какая обычному человеку может привидеться только в кошмарах. Это очень древняя магия, тайная магия, о которой всеведущие антропологи даже не догадываются. Она всегда принадлежала команчам, и тайный обряд мог выполнять только шаман. Сиу позаимствовали из нее ритуалы для своего танца солнца, а арикара одолжили у сиу часть ее для танца дождя. Это колдовство сурово и жестоко — никаких кричащих толп женщин и воинов, способных вдохновить человека, укрепить его дух боевыми песнями…

Шрамы на моей спине остались и по сей день, такие глубокие, что можно кулаки засунуть. Орлиное Перо глубоко рассек мои мускулы и продел сквозь них сыромятный ремень, крепко связав их. Потом перебросил ремень через ветку дуба и с помощью силы, которую можно объяснить только колдовством, поднял меня над землей, так что ноги мои стали болтаться высоко над травой. Он закрепил ремни, а сам стал бить в барабан из кожи, снятой с живота вождя липанов. Зловещий грохот лишь усиливал мои мучения, смешиваясь с шорохом ледяного ветра.

Ночь все тянулась и тянулась. Звезды скользили по небу. Ветер то замирал, то начинал дуть с новой силой. Барабан продолжал монотонно выстукивать свою дробь, и постепенно звук его стал меняться. Это был уже не барабанный бой, а грохот копыт неподкованных коней, несущихся по прерии. Уханье совы превратилось в крик смерти, вырывавшийся из глоток древних воинов. Мой взор затуманил ревущий костер, вокруг которого прыгали и пели черные фигуры. Я больше не раскачивался, свисая на окровавленных ремнях с ветки дуба, а стоял, выпрямившись во весь рост, у столба пыток. Ноги мне лизало пламя, а я пел свою песню смерти, бросив вызов врагам. Во мне боролись сто личностей (мои былые воплощения), до тех пор пока не осталось ни времени, ни пространства, ни прошлого, ни настоящего. Теперь для меня существовал лишь крутящийся смерч людей, событий и образов. А потом хаос исчез, отброшенный в никуда бронзовым, раскрашенным, торжествующим всадником на коне, чьи копыта высекали искры. Воин-команч несся на фоне пылающего занавеса темного заката.

Когда они проскакали, мой измученный разум сдался, и я потерял сознание.

В сером свете зари, пока я висел, обмякнув и лишившись чувств, Орлиное Перо привязал к моим ногам черепа бизонов, которые, как сокровища, хранил с давних времен. Под их тяжестью кожа и жилы прорвались. Я упал на траву у подножия древнего дуба. Боль от этой свежей раны оживила меня, но боль изрезанного и изодранного тела ни в какое сравнение не шла с великим прозрением. В тот темный предрассветный час, когда барабан перемешал прошлое и настоящее, знание, которого я добивался, пришло ко мне. Боль была необходима — она помогла преодолеть сознательную часть души, управляющую материальным телом. Я пробудился, но память о прошлых воплощениях осталась. Называйте это как угодно, хоть психологией, хоть магией. Меня больше не будут мучить неопределенные образы, тяга к насилию, которая была всего лишь инстинктом, созданным тысячей лет скитаний, охот и битв. Я мог найти облегчение в воспоминаниях, снова пережив яркие дни своего прошлого. Так что…

Я помню много жизней, череда которых протянулась в такую далекую древность, что историки изумились бы, узнав об этом. И вот что я обнаружил: жизни команча разделялись отнюдь не сотней лет. Иногда возрождение происходило почти сразу же, иногда между воплощениями проходило много лет. Не знаю, чем это можно объяснить.

Я, Джон Гарфилд, был неким Эзатемой, скакавшим рядом с Куоно Паркером и Сатантой из племени киова. Меня убили в битве при Адоб-Уоллс летом 1874 года. Между Эзатемой и Джоном Гарфиддом я пережил недолгое воплощение в теле слабого ребенка-урода, родившегося во время бегства племени команчей из резервации в 1878 году и оставленного умирать где-то на бесплодных западных равнинах. Я был… но стоит ли перечислять все жизни и тела, что были моими в прошлом? В моей памяти сокрыты воспоминания бесконечной цепи раскрашенных, обнаженных фигур в перьях, протянувшейся далеко в незапамятные времена… во времена настолько отдаленные и немыслимые, что я сам не решаюсь переступить их порог.

Мое племя очень древнее; оно уже было древним, когда мы жили в горах к северу от Йеллоустона и путешествовали пешком, навьючив на собак свои скудные пожитки. Исследования белых людей остановилось на этом периоде нашего прошлого. Так оно и лучше для их душевного спокойствия и их прекрасно упорядоченных теорий относительно истории человечества. Но я могу рассказать вам такое, что вышибет из вас ту улыбчивую снисходительность, с которой вы читаете эту повесть о народе, уничтоженном вашими предками. Но довольно…

Я расскажу вам о Железном Сердце, Скальпохвате. Из всех тел, что были моими, тело Железного Сердца почему-то кажется мне более тесно связанным с телом Джона Гарфилда из двадцатого века. Именно Железное Сердце я видел в своих снах. Воспоминания о нем, смутные и непонятные, преследовали меня с юности. Мне придется говорить устами Джона Гарфилда, или же мой рассказ окажется всего лишь невнятным бредом, не имеющим для вас ни малейшего смысла. Я, Джон Гарфилд, — человек двух миров, с разумом, не принадлежащим целиком ни индейцам, ни белым. Но я все же худо-бедно могу понять и тех и других.

Имейте в виду, есть много такого, о чем я умолчу. Есть сцены жестокости и дикости. Я — Джон Гарфилд — считаю их естественными для той жизни, какую вел Железное Сердце. Но вы не поймете, не сможете понять эту жестокость и в ужасе отвернетесь. Есть и другие вещи, о которых я лишь упомяну. У варварства свои пороки, свои слабости, и их не меньше, чем у цивилизации. Ваши цинизм и утонченность — слабые и ребяческие по сравнению со стихийным цинизмом и утонченностью того, что вы называете дикостью.

Я расскажу вам о Железном Сердце и об ужасе, который он повстречал, Ужасе из Неведомых Времен, который был древнее, чем забытые развалины в джунглях Юкатана.

Железное Сердце жил во второй половине шестнадцатого века. События, о которых пойдет речь, должно быть, произошли где-то около 1575 года. Мы спустились с гор Шошони, стали жителями равнин и охотниками на бизонов, следуя за стадами пешком от Большого Невольничьего озера до Мексиканского залива. Путешествие моего племени оказалось долгим и утомительным. Но появление лошадей изменило нашу жизнь… изменило нас за довольно короткий срок, превратив из нищих голых скитальцев в непобедимых воинов, оставивших кровавый след завоеваний на равнинах от деревень черноногих на реке Биг-Хорн до испанских поселений в Чихуахуа.

Историки говорят, что команчи пересели на коней в 1714 году. На самом деле мы уже больше века ездили верхом. Когда пришел Корона-до, искавший легендарные Города Сиболо, мы уже стали расой наездников. Детей сажали на лошадей раньше, чем учили ходить. Когда мне, Железному Сердцу, исполнилось четыре года, я уже ездил на собственной лошадке и сторожил табун.

Железное Сердце был человеком могучим, среднего роста, коренастым и мускулистым, как и большинство представителей его племени. А что касается имени… У меня был брат чуть постарше меня, которого звали Красный Нож. Среди индейцев не часто встретишь дружных братьев, но я пылко восхищался Красным Ножом и тянулся к нему, как только может юноша тянуться к старшему брату.

Это был век переселений. Мы пока еще не добрались до каньона Пало-Дуро, будущей колыбели племени. Наши северные пастбища простирались севернее реки Платт, хотя постепенно мы все чаще и чаще вторгались на Застолбленные Равнины юга, гоня перед собой апачей. Сто двадцать пять лет спустя мы навсегда сломали их мощь в семидневной битве на реке Уичито, и они, разбитые наголову, отступили в горы штата Нью-Мексико. Но во времена Железного Сердца апачи все еще считали южные прерии своим владением, а мы воевали больше с сиу, чем с ними.

Вот воины сиу и убили Красного Ножа.

Они захватили нас врасплох неподалеку от берега Платта, примерно в миле от крутого холма, чья вершина была покрыта чахлыми зарослями. К этому-то холму мы устремились, думая только об одном: «Это не обычный набег!» Нападение сиу смахивало на вторжение, к тому же к ним присоединились тетоны, брулы и янктоны. Врагов собралось тысячи три, они намеревались напасть на стойбище команчей, расположенное несколькими милями южнее. Если племя не предупредить, сиу захватят его врасплох и уничтожат. Я успел добраться до холма, а конь Красного Ножа, споткнувшись, упал вместе с всадником, и сиу схватили моего брата. Они притащили его к подножию холма, на вершине которого я, укрывшись от их стрел, уже готовился послать дымовой сигнал, запалив костер. Сиу и не пытались атаковать меня, так как знали, что напорются на мое копье и стрелы. К тому же тропинка, ведущая наверх, была только одна. Враги крикнули мне, что если я не подам сигнал, то они подарят Красному Ножу быструю смерть и поедут дальше, не трогая меня.

Красный Нож крикнул:

— Зажигай костер! Предупреди наш народ! Смерть сиу!

И тогда враги стали пытать моего брата. Но я не обращал на это внимания, хотя прерия у меня перед глазами плыла в красной пелене. Сиу медленно разрезали его на куски, а Красный Нож смеялся над ними и пел свою песню смерти, пока не захлебнулся собственной кровью. Он прожил намного дольше, чем простой смертный. Дым тем временем заклубился, поднимаясь к небу и предупреждая мое племя.

Сиу поняли, что потеряли преимущество внезапной атаки, вскочили на коней и ускакали еще до того, как первая тучка пыли на юге отметила приближение моих собратьев-воинов. Жизнью своего брата я заплатил за жизнь племени и получил новое имя. С тех пор меня звали Железное Сердце. Целью моей жизни стала месть. Я убивал сиу снова и снова, поющими стрелами, разящим копьем, жгущими плоть факелами и маленькими ножами для разделки мяса… Я стал Железным Сердцем, Скальпохватом, Мстителем.

Скачущий-с-Громом… Вспыхивали молнии, удары грома катились над прерией, заставляя прятать голову даже самых храбрых воинов, а я пускал коня вскачь. Потрясая копьем, я распевал о своих деяниях, не обращая внимания ни на богов, ни на людей. Страх, казалось, умер в моем сердце там, на холме, когда я смотрел, как под тетонскими ножами расстается с жизнью мой брат. И только один раз страх все же пробудился вновь. Вот об этом-то я вам и расскажу.

Осенью 1575 года около сорока наших воинов отправились на юг, чтобы нанести удар по испанским поселениям. Стоял сентябрь, который позже станет месяцем войны — когда мужчины отправляются на юг за лошадьми, скальпами и женщинами. Уже во времена Железного Сердца этому обычаю было не меньше сорока лет.

Мы собирались добыть лошадей, но в тот раз так и не достигли Рио-Гранде. Мы свернули в сторону и нанесли удар по липанам на реке, которую теперь называют Сан-Саба. Глупая выходка, но мы были молодыми воинами, и нам не терпелось пересчитать налобные повязки наших старинных врагов. Мы еще не усвоили, что лошади — поважнее женщин, а женщины — поважнее скальпов. Мы захватили липанов врасплох и устроили настоящую резню. У липанов было заключено перемирие с людоедами-тонкева, непримиримыми врагами команчей. Раз и навсегда мы свели счеты с тонкева лишь зимой 1864 года. Тогда мы стерли с лица земли их резервацию Клир-Форк в Бразосбе. Эзатема участвовал в той битве, и он (я!) окунал руки в их кровь с такой радостью, словно помнил события далекого прошлого своего племени.

Но осенью 1575 года до той резни было еще много-много лет. Преследуя удирающих сломяголову липанов, мы наскочили прямиком на тонкева и их союзников уичито.

Вместе с липанами против нас выступило около пятисот воинов — слишком много даже для команчей. Кроме того, мы сражались в сравнительно лесистой местности. Тут у наших врагов было преимущество, потому что мы, рожденные и выросшие в прериях, предпочитаем драться на открытом пространстве.

Наконец мы, всего пятнадцать воинов, вырвались из лесов и бежали на север. Тонкева преследовали нас почти сто миль даже после того, как липаны бросили погоню. Как они ненавидели нас! И потом, каждому тонкева не терпелось набить живот мясом команча, должным образом поджаренного. Людоеды верили, что от этого боевой дух команча переходит к пожирателю. Мы тоже в это верили, вот поэтому мы так и ненавидели тонкева, испытывая, разумеется, и естественное отвращение к людоедству.

Апачей мы встретили неподалеку от горы Дабл-Форк в Бразосбе. Нам потребовалось немного времени, чтобы нанести им удар. Мы двинулись на юг, а они остались зализывать раны в зарослях чапаррели, хоть и горели желанием отомстить. Чуть позже им удалось нас нагнать. Бой оказался коротким. От сорока воинов, которые столь гордо отправились на юг, осталось только пятнадцать. И всего пять всадников перевалило через хребет Кэпрок… тот хребет со множеством ущелий и проходов, что протянулся через прерии, словно гигантская ступень к землям, расположенным намного выше.

Я мог бы рассказать вам, как воевали индейцы прерий. На нашей планете раньше никогда не видывали таких боев и никогда больше не увидят, ибо все это минуло в прошлое. От Молочной реки до Мексиканского залива индейцы сражались одинаково — верхом, неожиданно налетая, осыпая врагов градом стрел с древками из кизила и кремневыми наконечниками. Индейцы атаковали, разворачивались, отступали, заманивая врага. А та стычка у Кэпрока ни чуть не походила на бой между индейцами. Нас было пятнадцать, и мы сражались против сотни апачей. Когда они нас нагнали, уже разгорался закат, иначе сага о Железном Сердце на этом бы и закончилась, а его скальп коптился бы у очага какого-нибудь апача вместе с десятью другими, снятыми в тот день тиграми прерий.

Но когда наступила ночь, нам удалось рассеяться и уйти от врагов. Мы вновь соединились, уже поднявшись на Кэпрок — усталые, голодные, с пустыми колчанами, на измотанных лошадях. Теперь нас осталось пятеро. Иногда мы шли пешком и вели коней в поводу, что само по себе говорит о том, в каком они были состоянии, ведь команч никогда не пойдет пешком, если можно ехать на коне. Мы следовали на север, отклоняясь на запад — в эти края никода не заезжал никто из команчей. Таким образом мы надеялись ускользнуть от своих непримиримых врагов. Наш маленький отряд оказался в самом сердце страны апачей, и никто из нас не питал ни малейшей надежды когда-нибудь добраться живым до нашего лагеря на Симарроне. Но мы продолжали упорно пробираться через огромную безводную пустыню, где даже кактусы не росли и где на твердой, как железо, земле не оставляли следов копыта лошадей.

Должно быть, к рассвету мы пересекли какую-то черту. Точнее выразиться я не могу. На самом-то деле не было там никакой черты, и все же в какой-то миг все мы поняли, что вступаем в иную страну. И люди, и животные это почувствовали. Мы все шли пешком, вели лошадей в поводу и вдруг все разом попадали на колени, словно сбитые с ног землетрясением. Лошади зафыркали, стали бить копытами и, не будь они слишком слабыми, вырвались бы на волю и удрали.

Но мы настолько устали и забрались слишком далеко, чтобы испугаться или хотя бы задуматься об этом. Мы потащились дальше, обратив, правда, внимание на то, что небо заволокло тучами, а звезды стали тусклыми и совсем невидимыми. Более того, ветер, который почти беспрестанно дул на этом огромном плато, внезапно стих. Мы шли по равнине в ужасной тишине все время на север до тех пор, пока не рассвело. Наступил день, сумрачный и тусклый.

Мы решили, что попали в страну духов, каким-то образом ночью пересекли черту, что отделяла эту таинственную страну от естественного мира. Сама местность не изменилась: во все стороны от горизонта к горизонту тянулась плоская и однообразная равнина. В воздухе плавал какой-то сумрачный туман. Взошло солнце, оно выглядело бледным, водянистым и больше походило на луну, чем на солнце. Воистину мы ступили в Затемненную Землю — мрачную страну, о которой до сих пор шепчут у костров чероки, хотя откуда они узнали о ней — неведомо.

Впереди на равнине виднелось скопление конических типи. Сев на усталых лошадей, мы медленно поехали туда. Инстинкт подсказывал нам, что там нет никого живого. Перед нами лежало стойбище мертвых. Мы молча сидели на лошадях, съежившись под свинцовым небом. Во все стороны протянулась однообразная пустыня; к западу от нас туман сгустился. Сквозь него ничего не было видно.

Котопа содрогнулся и отвел взгляд, прикрывая рот ладонью.

— Это заколдованное место, — сказал он. — Находиться здесь не к добру.

Но я был Железным Сердцем. Страх во мне давно умер. Я направил своего испуганного коня к ближайшему типи (а все они были из шкур белых бизонов) и откинул в сторону полог. И тут по коже моей поползли мурашки — я увидел обитателя этого жилища.

Существовала одна старая легенда, забытая больше сотни лет назад. При жизни Железного Сердца она уже превратилась в смутный и искаженный слух. Но порой старики еще рассказывали о том, как давным-давно, еще до того, как сложились ныне существующие племена, с севера, тогда населенного множеством диких и страшных народов, пришло одно племя. Оно двигалось на юг, убивая и уничтожая все на своем пути, до тех пор пока не рассеялось на великих равнинах юга. Старики говорили, что эти люди севера ушли в туман и исчезли. И вот предо мной лежал один из воинов этого ужасного народа.

Великан ростом не менее семи футов растянулся на медвежьей шкуре внутри типи. Его могучие плечи и руки бугрились мускулами. Неприятное лицо, тонкогубое, с выпирающей челюстью, покатым лбом и спутанной гривой лохматых волос. Рядом с ним лежал топор из камня, который, как теперь я знаю, называется зеленым нефритом. Топор был вставлен в расщепленное топорище из странного твердого дерева. Мне захотелось завладеть им, хотя рукоять казалась слишком длинной и выглядел он чересчур тяжелым для конной схватки.

Я просунул копье внутрь типи и, подцепив топор, выволок его наружу, смеясь над возражениями своих спутников.

— Никакого святотатства я не совершаю, — заявил я. — Это же не вигвам смерти, куда воины уложили тело великого вождя. Этот человек умер во сне, как и все они. Уж не знаю, почему он пролежал здесь столько веков и его не сожрали ни волки, ни сарычи. И почему не сгнило его тело — мне тоже непонятно, но эта страна заколдованная. А топор я возьму себе.

И только я хотел спешиться и взять топор, как неожиданный крик заставил нас всех резко обернуться. Мы оказались лицом к лицу с пауни в полной боевой раскраске, их волосы были заплетены в длинные, волочащиеся по земле косы, как у кроу и миннетари. Среди них была женщина, она сидела на коне и размахивала боевым топором.

Женщины-воины редко встречались среди равнинных племен, еще мгновение, и мы узнали Кончиту — девушку-воина из южных пауни. Она часто водила отряды отборных воинов в дерзкие набеги по всему юго-западу.

В моей памяти четко отпечаталась эта картина: стройная, гибкая, надменная девушка великолепно восседает на огромном скакуне, а за спиной у нее толпятся свирепые раскрашенные воины. Кончита была нагой, если не считать короткой, расшитой бусинами юбки, немного не доходившей до середины бедер. Пояс тоже украшали бусины, и на нем висел нож в опять-таки расшитых бусинами ножнах. Ее стройные голени скрывали мокасины, а черные волосы, заплетенные в две толстые, блестящие косы, свисали на голую спину. Алые губы приоткрылись в насмешливом крике, когда она замахнулась на нас топором, управляясь со своим конем без всяких там уздечек и седла, с грацией, от которой дух захватывало. Девушка была чистокровной испанкой, дочерью одного из капитанов Кортеса. Ее похитили во младенчестве с низовьев Рио-Гранде апачи, затем она оказалась у южных пауни. Среди них она и выросла, воспитанная как индейская девушка.

Бой оказался недолгим. Да и как могло быть иначе? Их было двадцать на сравнительно свежих лошадях, а нас — пятеро усталых команчей на измученных лошадях. В тумане пауни нас не видели, как и мы их, пока не столкнулись вплотную. Увидев наши пустые колчаны, они решили прикончить нас копьями и палицами. На меня набросился высокий воин с лицом в шрамах. Он ударил меня копьем, и я развернул лошадь, которая из последних сил отозвалась на давление моего колена. Никакой пауни не смог бы сравниться с команчем в бою, даже южный пауни. Копье просвистело мимо моей груди, и, когда конь и всадник пронеслись мимо, увлекаемые инерцией, я вогнал в спину врага свое копье так, что наконечник вышел у него из груди.

Пронзая противника, я краем глаза заметил еще одного воина, направлявшегося ко мне слева, и попытался снова развернуть лошадь, одновременно высвобождая копье. Но лошадь моя вконец вымоталась. Она закачалась, словно каноэ, идущее на дно в быстром течении Миссури, и палица пауни обрушилась на меня. Я метнулся в сторону и спас свой череп, но палица с силой ударила меня по плечу. Удар сбросил меня с лошади. Я, как кошка, приземлился на ноги, выхватил нож, но тут чей-то конь толкнул меня, и я повалился наземь. Это была Кончита. Когда я с трудом поднялся на ноги, всадница грациозно спрыгнула с коня и занесла над моей головой окровавленный топор.

Я увидел тусклый блеск лезвия и понял, что не смогу избежать удара… И тут девушка застыла с поднятым топором, широко раскрытыми глазами уставившись поверх моей головы на что-то позади меня. Помимо своей воли я повернулся и тоже посмотрел туда же.

Остальные команчи уже отправились в Страну Счастливой Охоты, оставив бездыханными пятерых пауни. А все оставшиеся в живых замерли, как и Кончита. Один даже застыл с ножом с зубах, стоя на коленях на спине мертвого Котопы и срывая скальп.

На западе туман разошелся, и стали видны стены и плоские крыши странного сооружения. Оно было похоже, и все же странно не похоже, на пуэбло индейцев, выращивавших кукурузу далеко на западе. Подобно пуэбло оно было сложено из глиняных кирпичей, да и архитектурой напоминало подобные строения. Из этого здания вышла цепочка странных фигур… Невысокие люди, одетые в наряды из ярко окрашенных перьев и несколько напоминавшие индейцев, живущих в пуэбло. Они были без оружия и держали в руках только веревки из сыромятной кожи и кнуты. Шедший впереди — более высокий и сухопарый мужчина в головном уборе из перьев — нес в левой руке странный, похожий на щит диск из сверкающего металла, а в правой — медный молот.

Эта странная процессия остановилась перед нами, и мы уставились на них — девушка-воин с все еще занесенным топором, пауни, пешие и конные, раненые и я, привставший на колено. Кончита, неожиданно почувствовав опасность, отчаянно выкрикнула приказ. Она, забыв обо мне, шагнула вперед, размахивая топором. Когда пауни приготовились к атаке, человек с перьями грифа в волосах ударил молотом в диск, и на нас, словно невидимая пантера, обрушился страшный грохот. Он походил на удар грома и звучал столь громко, что казался почти осязаемым. Кончита и пауни рухнули как подкошенные. Лошади их взвились на дыбы и рванули прочь. Девушка покатилась по земле, крича от боли и зажимая уши. А я был Железным Сердцем, команчем, и звук не мог испугать меня.

Я одним прыжком вскочил с земли с ножом в руке, хоть череп мой, казалось, раскалывался от этого ужасного звука. Я метнулся к тому человеку, кто носил головной убор с перьями грифа, целя ему в горло. Но мой нож так и не впился в его тело. Снова он ударил в ужасный гонг, и звук сразил меня, словно удар могучего воина, отшвырнув как тряпичную куклу. И в третий раз молот коснулся гонга. Казалось, земля и небо раскололись надвое от оглушающего звука. Я упал на землю, словно сраженный палицей.

Когда я снова смог видеть, слышать и думать, то обнаружил, что руки у меня связаны за спиной, а шею стягивает сыромятный ремень. Мне велели подняться, а затем погнали к зданию, напоминавшему пуэбло. С Кончитой и ее пауни поступили точно так же, за исключением одного тяжелораненого. Ему перерезали горло его же ножом и бросили к остальным мертвецам. Один из пленивших нас поднял топор, что я выволок из типи, и стал с любопытством его разглядывать, а потом забросил себе на плечо. Чтобы проделать это, ему пришлось взяться за рукоять обеими руками.

Спотыкаясь, побрели мы к зданию. Время от времени нас подгоняли, щелкая сыромятными плетьми. Но больше всего доставалось Кончите. Человек, который вел ее, постоянно грубо дергал за веревку, стоило девушке чуть замедлить шаг. Пауни пали духом. Они были самыми воинственными из всего своего племени и принадлежали к ветви, которая жила у истоков Симаррона.

Здание (Железное Сердце именовал бы его вигвамом или пуэбло) стояло на небольшом возвышении, окруженное стеной, в которой зияли ворота. На одной из плоских крыш, поднимавшихся ярусами, мы увидели фигуру, закутанную в мантию из блестящих перьев. Человек в мантии властно махнул рукой, затем величественно проследовал к дверям и исчез.

Столбы ворот были бронзовыми, с резными изображениями пернатого змея, при виде которого пауни содрогнулись и отвели взгляды. Как и все индейцы прерий, они помнили об ужасах прошлого, когда великие и страшные царства далекого юга воевали с дикарями далекого севера.

Нас провели через двор. Поднявшись по бронзовой лестнице, мы очутились внутри строения, и всякое сходство с пуэбло исчезло. Некогда подобные дома высились в больших городах среди переполненных змеями джунглей далекого юга. Тогда же в наших душах зашевелились отзвуки древних легенд.

Мы вошли в просторное круглое помещение с отверстием в куполе, откуда струился сумрачный свет. В центре высился черный каменный алтарь с желобами по краям. Перед ним на троне из человеческих костей, заваленном мехами, восседал тот человек, которого мы видели на крыше.

Это был высокий стройный индеец. Выражение его узкого, ястребиного лица говорило о том, что он презирал низменные человеческие страсти, такие, как милосердие или любовь.

Он обвел нас высокомерным, насмешливо-циничным взглядом, и пауни опустили глаза. Даже Кончита вздрогнула и отвела взор. Но я был Железное Сердце, команч, и страх во мне спал. Я выдержал пронзительный взгляд не моргнув глазом. Он долго смотрел на меня и через минуту заговорил на языке, бывшем в старые времена торговым языком прерий, который понимало большинство индейцев-всадников.

— Ты похож на дикого зверя. В твоих глазах горит огонь убийства. Разве ты не боишься?

— Железное Сердце — команч, — презрительно ответил я. — Есть ли что-нибудь такое, чего он боится! Его топор все еще готов раскалывать головы врагам. Спроси у сиу, апачей, киова, шайенов, липанов, кроу, пауни! Если б с команча спустили шкуру, а кожу разрезали бы на куски не шире ладони и каждый кусок положили бы на голову убитого им воина, то мертвых было бы больше, чем кусков!

Несмотря на страх, пауни нахмурились от такой похвальбы. Сидящий же на троне весело рассмеялся:

— Крепок, силен. Его тщеславие придает ему храбрость, — сказал он сухопарому индейцу с гонгом. — Такой воин многое вынесет, Ксототл. Помести-ка его в последнюю камеру.

— А женщину, Повелитель Тумана? — спросил, низко кланяясь, Ксототл.

— Проводи ее в Золотые Покои, — распорядился Повелитель. С любопытством он взглянул на нефритовый топор, который положили на алтарь. — Да это же топор Гуара, вождя северян! — воскликнул он. — Гуар поклялся, что его топор когда-нибудь раскроит мне череп! Но он и все его племя умерли в своих вигвамах из шкур карибу много веков назад. Мне не хотелось бы вспоминать о тех временах! Оставьте топор на алтаре, уведите пленных! Сначала я поговорю с девушкой, а потом устроим развлечения, какие бывали во времена Золотых Царей!

Нас вывели из круглого зала и провели через ряд просторных помещений. Их заполняли прекрасные женщины, на которых не было ничего, кроме золотых украшений. Они с интересом разглядывали нас, а указывая на Кончиту, смеялись над ней сладким, тихим, злым смехом.

Мы оказались в длинном коридоре, куда выходило множество крепких дверей. Каждый раз, когда мы проходили мимо такой двери, ее открывали, и в камеру, куда она вела, бросали одного из воинов пауни. Я был последним, и, когда меня потащили в камеру, я увидел ужас в глазах прекрасной Кончиты. Ее тюремщики поволокли дальше. Я же остался лежать на полу со связанными сыромятным ремнем ногами. Ни еды, ни воды мне не дали.

Вскоре дверь моей темницы снова открылась, и, подняв взгляд, я увидел Повелителя Тумана, который смотрел на меня сверху вниз.

— Бедный дурачок! — пробормотал он. — Мне почти жаль тебя! Кровожадный зверь прерий, с гордостью рассказывающий о скальпах и убийствах. Дурак! Скоро ты будешь молить о смерти!

— Команч не кричит у столба пыток, — ответил я, и в глазах у меня все поплыло от ярости. Мои мышцы напряглись и вздулись. Сыромятные ремни врезались в тело, но выдержали. Повелитель Тумана рассмеялся и молча покинул камеру, закрыв за собой дверь. Снаружи задвинули засов.

Того, что случилось дальше, я не видел и узнал об этом намного позже. Ксототл отвел Кончиту по лестнице наверх, в комнату, где стены, пол и потолок были из золота. Там стояло золотое ложе, застеленное мехом каланов. Ксототл развязал девушку и мгновение разглядывал ее с горячим желанием в глазах. Потом, мрачно и неохотно отвернувшись, он вышел, заперев за собой дверь. Кончита осталась одна. Вскоре к ней явился Повелитель Тумана, закутанный в свою странную мантию из ярких перьев. Вслед за ним в комнату вполз гигантский змей.

Повелитель Тумана рассказал девушке, что был магом древнего-предревнего царства, которое пришло в упадок еще до того, как в него забрели варвары-толтеки. Он ушел далеко на север и основал собственное царство на этой унылой равнине, напустив вокруг колдовской туман. Одно из племен индейцев, живших в пуэбло, обратились к нему за помощью — их осадили пришельцы с севера. Поколдовав, Повелитель Тумана принес смерть северянам. Но колдун оставил их лежать в собственных вигвамах и сказал индейцам, что может вернуть их врагов к жизни, если пожелает. Под его жестокой властью племя вымирало, и ныне в живых осталось не больше сотни. Сам Повелитель Тумана бессмертным не был, но собирался прожить еще очень долго.

Потом Повелитель Тумана покинул девушку. Вслед за ним бесшумно уполз во всем послушный ему змей. Этот змей пожрал множество подданных зловещего колдуна…

Лежа в камере, я слышал, как воинов-пауни одного за другим вытаскивали из камер и волокли по коридору. Прошло много времени, прежде чем я услышал ужасный вопль. Какая же пытка могла вырвать такой крик из горла южного пауни? Мне не раз приходилось быть свидетелем того, как южане смеялись под ножами, когда с них снимали скальпы. Вот тогда во мне снова проснулся страх — не столько физический, сколько страх перед неизвестностью. Я боялся, что не выдержу пытки, закричу и тем самым навлеку позор на народ команчей. Я лежал и слушал крики пауни. Каждый воин кричал только один раз.

Тем временем Ксототл явился к Кончите с глазами, горящими от вожделения.

— Ты нежная и мягкая, — промямлил он. — Я устал от наших женщин.

Он крепко обнял девушку и вынудил ее опуститься на золотое ложе. Кончита не сопротивлялась, но кинжал, висевший на поясе Ксототла, неожиданно оказался у нее в руке. Она стремительно вонзила клинок в спину насильнику. И прежде чем Ксототл закричал, закрыла ему рот поцелуем. Упав с ним навзничь на постель, девушка снова и снова пронзала его тело, пока он не перестал шевелиться. Потом она выскользнула за дверь, прихватив по дороге лук, еще один нож и несколько стрел.

Мгновение спустя Кончита уже была в моей камере. Она склонилась надо мной. Ее большие глаза метали молнии.

— Быстро! — прошипела девушка. — Он убивает последнего из пауни! Докажи, что ты мужчина!

Нож был остер, клинок тонок, но сыромятный ремень крепок. Наконец девушка справилась с ним. Я вскочил на ноги — нож за поясом, лук и стрелы в руках.

Мы выбрались из камеры и осторожно пошли по коридору. Через некоторое время нам навстречу попался охранник. Бросив оружие, я схватил его за горло прежде, чем он успел закричать, и, повалив на пол, задушил.

Поднявшись по лестнице, мы оказались у дверей круглого зала. На пороге нас встретил гигантский змей, угрожающе свернувшийся в кольца при нашем приближении. Я поспешил всадить стрелу глубоко в глаз рептилии. Потом мы осторожно прошли мимо твари, корчившейся в предсмертной агонии.

Мы проникли в зал и увидели последнего пауни, умиравшего на алтаре в страшных муках. Когда Повелитель Тумана повернулся к нам, я пустил ему в грудь стрелу. Она отскочила, не причинив никакого вреда. Со второй стрелой произошло то же самое.

Отбросив лук, я бросился к врагу с ножом в руке. Мы покатились по залу, стараясь сжать друг друга в смертоносном захвате. Мне повезло, что он был в зале один — его челядь в страхе разбежалась.

Мой нож, как я ни старался, не смог пробить странную, облегающую тело одежду, которую носил колдун под мантией. А до горла или лица колдуна мне было не дотянуться. Наконец Повелитель Тумана отшвырнул меня в сторону и уже готов был пустить в ход свою магию, когда Кончита остановила его криком:

— Мертвые восстают из вигвамов северян. Они идут сюда!

— Ложь! — закричал колдун, но лицо его стало пепельным. — Они мертвы! Они не могут восстать!

Он метнулся к окну, а потом резко повернул назад, разгадав ловушку. Недалеко от меня лежал топор Гуара-северянина, могучее оружие иного века. Я успел схватить топор и, высоко занеся его, прыгнул вперед. Когда Повелитель Тумана снова повернулся ко мне, в его глазах вспыхнул страх. Топор разрубил ему череп, разбрызгав мозги по полу.

Грянул раскат грома. Над равниной пронеслись огненные шары. Пол и стены заходили ходуном. Мы с Кончитой бросились бежать, нас сопровождали вопли тех, кто остался в здании.

Когда занялась заря, оказалось, что над равниной больше нет никакого тумана. На земле вокруг нас тлели многочисленные кости.

— А теперь мы отправимся к моему народу, — заявил я, беря девушку за запястье.

Но Кончита попыталась вырваться, презрительно крикнув:

— Собака команч! Да ты жив только благодаря моей помощи! Ступай своей дорогой! Ты годишься только в рабы пауни!

Тогда я схватил ее за блестящие черные косы и швырнул на землю лицом вниз. Поставив ногу на спину, я без всякого милосердия отходил ее по голым бедрам и ягодицам, пока она не запросила пощады. Потом я рывком поставил ее на ноги и заставил следовать за собой, ловить лошадей. Она, плача, повиновалась мне, потирая многочисленные кровоподтеки.

Вскоре мы уже ехали на север, к лагерю на реке Канафиэн, и моя красавица уже выглядела довольной. А я понял, что нашел женщину, достойную Железного Сердца, Скачущего-с-Громом.