Любой, стоящий на дне ущелья, за уступами, похожими издали на неправильной формы каменные ступени, не заметил бы человека, карабкающегося по отвесному утесу. С далекого расстояния казалось, что на эту шероховатую скалу подняться очень легко, но уступы эти были из предательской глины, утыканной огромными камнями, за которые с трудом удавалось зацепиться руками и ногами.

Один неверный шаг, одно неверное движение руки — и храбрец свалился бы на дно скалистого каньона глубиной в триста футов. Но на утесе стоял не кто иной, как Фрэнсис Ксавье Гордон, и в его намерения вовсе не входило разбрызгивать свои мозги по Гималайскому ущелью.

Восхождение подходило к концу. Край последнего уступа находился всего в нескольких футах над ним, но это пространство как раз и было самым опасным. Он остановился, чтобы стряхнуть пот со лба, глубоко вздохнул, еще раз поглядел на последний барьер и крепко вцепился в него. Снизу доносились крики, переполненные ненавистью и жаждой крови. Верхняя губа Гордона ощерилась, как у пантеры, заслышавшей голос охотника, но вниз он не посмотрел.

Он вцепился пальцами в скалу так, что из-под сломанных ногтей показалась кровь. Гордон был почти у цели, но почва уходила из-под его ног ручейками осыпающегося гравия. Ощутив прилив взрывной энергии, он зарычал, оторвал ноги от опоры и резко подтянулся вверх. На мгновение, когда он на одних пальцах повис над бездной, а галька и камни грохочущей лавиной сыпались с утеса, Гордон ощутил дыхание вечности. Затем мощным усилием железных бицепсов он подтянулся и секунду спустя перевалился через последний уступ, сел и пристально посмотрел вниз.

В лежащем внизу ущелье он не смог разглядеть ничего, кроме непролазных зарослей. Скалы заграждали вид сверху и снизу. Но Гордон знал, что где-то там рыскали его преследователи, на ножах которых еще не высохла кровь его друзей. Он еще слышал голоса врагов, в которых звучала растерянность, но теперь они постепенно затихали где-то на западе. Они шли по ложному следу, который непременно приведет их в тупик!

Гордон стоял на краю огромной скалы — единственное живое существо среди каменных твердынь. Они возвышались со всех сторон, эти подпирающие небо коричневые бесчувственные гиганты. Рядом с ними он казался карликом. Но Гордон не думал ни о мрачном величии окружающего пейзажа, ни о своей собственной незначительности .

Этот величественный пейзаж был для него не более, чем фоном для разыгрывающейся здесь человеческой драмы. В душе Гордона клокотал гнев, и крики, затихающие где-то вдали, сотрясали его багровыми волнами жажды мести. Он вынул из сапога нож, который засунул туда, начиная свое восхождение. Острая сталь еще хранила следы крови, и это наполнило его яростным удовлетворением. В долине на дне ущелья лежало множество мертвецов, из которых далеко не все были друзьями Гордона из племени африди. Некоторые из них были оракзаями, приспешниками предателя Афдал-хана — неверными псами, которые, вроде бы, водили дружбу с Юсуф-шахом, тремя его вождями и американским союзником, но внезапно во время дружеского совещания устроили смертоносное побоище.

Под сплошь изрезанной рубахой Гордона виднелись сочащиеся кровью царапины от ножей. Его черные волосы слиплись от пота. Кобуры на бедрах были пусты. Он неподвижно стоял на утесе и мог бы показаться статуей, если бы грудь его равномерно не поднималась и не опускалась. В его черных глазах разгоралось пламя, а тело становилось все тверже; мускулы на руках налились яростной силой, а на висках четко обозначились вены.

Предательство и убийство! Он все еще пребывал в недоумении, не понимая, из-за чего? Это вероломство было чудовищно неожиданным и совершенно противоречащим всякому здравому смыслу. Сначала журчание дружеской беседы, люди, сидящие вокруг костра, на котором закипал чай и жарилось мясо; потом ни с того ни с сего удары ножей, грохот выстрелов, воины, падающие замертво, так и не успев выхватить револьверы и вырвать из ножен кинжалы — воины из племени африди, его друзья!

В тот проклятый момент его действия были во многом инстинктивными, направленными лишь на отражение опасности и угрозы гибели. Его спасли только твердая воля и мгновенная, не зависящая от разума, первобытная реакция на опасность. Не успев даже осмыслить, что происходит, Гордон уже был на ногах и угрожающе сверкал оружием. Не было времени на размышления, только отчаянная рукопашная схватка и бегство… Он долго бежал и еще дольше взбирался по скалам. Если бы не темное, заросшее кустарником узкое ущелье, его бы обязательно догнали.

* * *

Теперь, в безопасности, он мог отдышаться и осмыслить, зачем Афдал-хан, вождь племени оракзаев, планировал убийство четырех вождей африди из Куррама и их американского друга. Однако ни одна более менее приемлемая причина не приходила ему на ум. Убийство казалось совершенно бессмысленным. Впрочем, сейчас не это волновало Гордона. Достаточно того, что он знал: его друзья мертвы, и убийцы их известны.

В нескольких ярдах за его спиной возвышалась гряда скал, разрезанная узкой, извилистой расщелиной. Туда он и направился. Гордон не предполагал встретить там врагов — все они внизу, в ущелье, продираются сквозь заросли, пытаясь отыскать его — но в руке он все же, на всякий случай, держал нож.

Он достал оружие, повинуясь слепому инстинкту, так, наверное, пантера выпускает когти. Черные глаза на его смуглом, словно выкованном из железа, лице горели огнем. Сейчас он был более опасен, чем раненый тигр. В его мозгу непрерывно, словно удары гонга, звучало: месть! месть! месть! Все его существо отзывалось на этот призыв. Тонкий налет цивилизованности смела приливная волна гнева. Гордон будто вернулся на миллион лет назад в красную зарю начала человечества. Он стал таким же первобытным, как и возвышающиеся вокруг него утесы.

Гордон знал, что, обогнув выступ скалы, расщелина приведет его к извилистой горной тропе, и он уйдет с вражеской территории. У него не было причин ожидать встречи с кем-нибудь из преследователей. Поэтому он весьма удивился, когда сразу же за гранитным выступом наткнулся на высокого человека, что стоял, прислонившись к скале.

Пистолет был направлен прямо в грудь американцу. Гордон остановился; их разделяло не более дюжины футов. За спиной незнакомца стоял кабульский жеребец, покрытый великолепной попоной.

— Али Багадур! — пробормотал Гордон, и в его черных глазах загорелось красное пламя.

— Да!

Али Багадур был одет с подчеркнутой изысканностью. Сапоги, расшитые золотой нитью, полосатый халат, подпоясанный цветастым кушаком, тюрбан из розового шелка. Орлиное лицо с горящими жестоким торжеством глазами было бы по-своему красиво, если б не злобная усмешка, искривившая губы.

— Я не ошибся, Эль Борак. Когда ты удрал в это ущелье, я, в отличие от остальных, не побежал туда. Они со всех ног ринулись за тобой, ревя, как буйволы. Но только не я. Я был уверен, что ты не побежишь вниз, там мои люди загнали бы тебя в ловушку. Я не сомневался, что, опередив всех, ты тотчас полезешь по этой стене, хотя до сих пор никому еще не удавалось на нее забраться. Но я был уверен, что ты — заберешься, хотя даже Проклятый Шайтан не мог бы подняться по этим отвесным обрывам! Я галопом поскакал назад по долине, туда, где в миле к северу от нашего лагеря начинается другое ущелье, идущее на запад. Я не сомневался, что ты знаешь об этом. Жеребец у меня быстроногий! Я знал, что только здесь ты можешь добраться до этой тропы. Прискакав сюда, я твоих следов в пыли не увидел и понял, что ты еще здесь не проходил. Едва остановившись, я услышал камнепад, тотчас спешился и стал ожидать твоего появления! Ведь только через эту расщелину ты мог выйти к этой тропе!

— Ты пришел один,— сказал Гордон, презрительно глядя на оракзая.— В тебе больше мужества, чем я думал.

— Я знал, что у тебя нет пистолетов,— сказал Али Багадур.— Расстреляв все патроны, ты выбросил их и, выхватив нож, продирался сквозь ряды воинов. Мужество? Мужество может быть у каждого дурака. А у меня острый ум, а это гораздо важнее!

— Ты говоришь, как перс,— пробормотал Гордон. Он хорошо понимал, что попался в умело расставленную ловушку. Кобуры его пусты, а в руке только нож. При малейшем движении Али выстрелит!

— Мой брат Афдал-хан похвалит меня, когда я принесу ему твою голову! — издевался оракзай.

В своем восточном тщеславии он не мог удержаться от того, чтобы вдоволь не покуражиться над противником. Как многие представители его расы, Али Багадур любил прихвастнуть. Если бы он спрятался за скалой и застрелил Гордона, когда тот только появился из расщелины, оракзай жил бы еще и сегодня.

— Почему Афдал-хан пригласил нас на праздник и перебил всех моих друзей? — спросил Гордон.— Ведь между нашими кланами уже много лет мир.

— Мой брат хочет достичь больших высот,— ответил Али Багадур.— Твои друзья, сами того не подозревая, стояли на его пути. Зачем брату жертвовать своими людьми, чтобы разделаться с африди? Только безумец предупреждает, прежде чем нанести удар.

— Только поганый пес становится предателем! — отрезал Гордон.

— Мы не были друзьями,— напомнил Али.— Люди из Куррама такие же безумцы, как и ты!

Он наслаждался триумфом, пытаясь как можно дольше продлить эту сцену, хотя понимал, что ему уже давно следовало выстрелить.

В позе Гордона чувствовалась напряженная готовность, солнце сверкало в его глазах красными огоньками. По телу Али поползли мурашки, но он не мог остановиться. Эль Борак, самый искусный воин на всем севере, находится сейчас в его власти, под дулом его пистолета, он балансирует на краю пропасти, в которую непременно упадет, стоит ему, Али, нажать на спусковой крючок. Али Багадур, конечно, знал о смертоносном проворстве Гордона, который может так быстро прыгнуть и убить, что противник не успеет и глазом моргнуть. Но ни один человек не способен пересечь разделяющие их ярды быстрее свинца, выпущенного из дула пистолета. Поэтому при малейшем намеке на движение Али молниеносно доведет такую лестную для него сцену до логического завершения!

Гордон открыл рот, словно желая что-то сказать, но передумал. Подозрительный патан напрягся. Гордон, сверкнув глазами, глянул за его плечо, затем внезапно, словно увидев что-то, вновь перевел взгляд на лицо Али. Судя по всему, Гордон увидел такое, чего ни в коем случае не должен увидеть Али. Все поведение американца говорило о том, что ему очень хочется, чтобы Али ничего не заподозрил и не оглянулся. И Али обернулся! Поглядев назад, он понял уловку Эль Борака, резко повернул голову обратно и успел лишь мельком заметить молниеносное движение правой руки Гордона.

Бросок и выстрел произошли одновременно. Ади, будто внезапно сраженный параличом, рухнул на колени и повалился на бок. В горле у него забулькало, выпучив глаза и растянув рот в предсмертном оскале, он, задыхаясь, силился подняться на локти. Рукоятка ножа Гордона торчала из его горла. Последним усилием Али обеими руками поднял пистолет, пытаясь взвести курок непослушными пальцами. Но из посиневших губ хлынула кровь, и пистолет выскользнул из рук. Его пальцы вонзились в землю, судорожно вздрогнули и замерли, а голова упала на горячие камни. Гордон не двинулся с места. Кровь медленно текла из круглой ранки на его левом плече, но он не замечал этого и стоял не шевелясь до тех пор, пока не прекратились предсмертные судороги Али Багадура. Тогда, издав низкий, леденящий кровь, рык обитателя джунглей, Гордон бросился к распростертому на земле оракзаю.

Он не потрудился подобрать ни свой нож, который бросил с такой силой и меткостью, ни еще дымящийся пистолет. Уверенным шагом Гордон подошел к жеребцу, фыркающему и дрожащему от запаха свежей крови, развязал повод и вскочил в расшитое золотом седло.

Выехав на вьющуюся по холму тропу, он обернулся и погрозил кулаком туда, где остались его враги. Этот жест обещал жестокую месть. Игра только начиналась! Пролилась кровь, и непримиримая вражда, словно волна, прокатится по холмам, сжигая деревни, сея новых покойников и не давая спокойно спать королям.

* * *

Джеффри Уиллоби привстал в седле и оглядел длинные горные кряжи и возвышающиеся вокруг голые каменные утесы.

Природа неизбежно формирует характер людей. Спутники Джеффри, были такими же суровыми, угрюмыми и мрачными, как окружавшие их хмурые коричневые скалы.

Единственным исключением был Сулейман, мусульманин-пенджабец, находящийся здесь под видом слуги Уиллоби, а на самом деле — опытный агент английской секретной службы.

Сам Уиллоби не состоял на этой службе. Его статус был уникален; он был одним из тех вездесущих англичан, которые медленно, но верно, строили империю, оставаясь в тени и предоставляя право на почести другим — военным в увешенных наградами мундирах или громкоголосым господам с высокими титулами и в высоких шляпах.

Лишь немногие знали, чем на самом деле занимался Уиллоби и какая ниша отведена ему в государственной структуре. На протяжении всей карьеры Джеффри в его адрес раздавались возмущенные требования ограбленных налогоплательщиков: «На границе творится черт знает что! Долой Уиллоби!» Считалось, что именно из-за его неразумных действий имперские отряды застревали в горах, а пушки не стреляли так часто, как этого хотелось бы политикам. Вот почему никого не удивило,— кроме тех твердолобых консерваторов, которые отказываются верить, что поддержание мира на афганской границе значительно отличается от поддержания порядка на Трафальгарской площади,— что именно он обязан прекратить кровавую вражду на холмах, разгоревшуюся по приказу восточного деспота. Так Уиллоби и оказался в компании этих заросших головорезов.

Уиллоби — мужчина среднего роста, коренастый, круглолицый, с неожиданно крепкими мускулами под румяной кожей, с волосами цвета карамели и большими притворно-бесхитростными голубыми глазами. Он был одет в гражданский костюм защитного цвета и огромный тропический шлем. Если у него и имелось при себе оружие, то этого никто не замечал. Его честное, покрытое веснушками лицо никто не назвал бы неприятным, по нему безошибочно определялся острый, как бритва, ум.

Он спокойно трусил верхом, словно катался на иноходце по лужайке в родном Суффолке, и чувствовал себя гораздо спокойнее, чем сопровождающие его головорезы — четверо диковатых на вид оборванных туземцев, которыми командовал старейшина, чья величавая осанка и тронутая сединой борода внушали почтение. Все портило лишь его свирепое лицо — оно явно свидетельствовало о том, что этот человек крайне жесток. Бабер Али, дядя Афдал-хана, был стар, но спина его была пряма, а худощавое тело крепко, как у волка. Он был правой рукой своего племянника, не уступал Афдал-хану в жестокости, однако не обладал его остротой ума и хитростью.

Кавалькада проследовала по тропе, спускающейся по крутому склону, уходящему вниз на тысячу футов и изрытому лабиринтом оврагов, В долине, на расстоянии мили к югу, Уил-лоби углядел обуглившиеся и почерневшие развалины.

— Деревня, Бабер? — спросил он.

Бабер прорычал, как старый волк:

— Да! Это был Хуттак! Эль Борак и его дьяволы сожгли все дотла и убили всех, кто мог держать оружие.

Уиллоби, похоже, заинтересовался. Он должен был встретиться с Эль Бораком и остановить именно эту войну.

— Эль Борак — сын Шайтана,— просипел старый Бабер.— Он сжег все деревни Афдал-хана, кроме Хорука. А из отдаленных башен остался только мой сангар. Теперь он захватил пещеру, называемую Замком Акбара, а это территория Хорука! Волей Аллаха, мы целый час ехали по долине, на которую мы, оракзаи, имеем все права, а теперь это ничейная земля, усыпанная трупами и сожженными домами. Здесь никто не может чувствовать себя в безопасности. Нас в любой момент могут сжечь.

— Гордон дал слово,— напомнил Уиллоби.

— Да, он не бросает слов на ветер,— неохотно признал старый головорез.

Всадники спустились по склону и пересекли узкое плато, изрезанное множеством оврагов. Уиллоби вспомнил о письме, что лежало у него в кармане, и только сейчас понял ценность этого исторического документа.

Джеффри Уиллоби,

Форт Газраэль.

Если хотите переговоров, приходите к минарету Шайтана. Будьте один. Пусть ваш эскорт остановится возле входа в ущелье. Им никто не будет досаждать, но если какому-нибудь оракзаю вздумается последовать за вами в ущелье, он будет застрелен.

Фрэнсис К.Гордон

Кратко и по существу. Значит, переговоры? Этот человек принял на себя роль генерала, ведущего регулярную войну, и, вне всякого сомнения, считает Уиллоби не бескорыстным арбитром, а дипломатом, работающим в интересах противоположной стороны.

— Мы должны попасть к Ущелью Минарета,— сказал Уиллоби.

— Вот вход в него,— показал Бабер Али.

— Ждите меня здесь.

Сулейман спешился и ослабил подпругу у своего коня. Патаны неловко спускались по склону, крепко прижимая к себе винтовки и внимательно изучая все трещины и овраги. Где-то внизу, в ущелье, притаился Гордон со своими неистовыми воинами. Оракзаям было страшно. Они находились в нескольких милях от Хорука, в центре территории, которую воюющие стороны оспаривали в кровавой борьбе. Они то и дело поглядывали на северо-запад, где на расстоянии многих миль отсюда раскинулась в горах деревня Куррам.

Бабер повернул голову и закусил губу. Казалось, его сжигал огонь гнева и подозрения.

— Вы пойдете один, саиб?

Уиллоби, натягивая удила, кивнул.

— Он убьет вас!

— Не думаю.

Уиллоби прекрасно знал, что Бабер Али никогда и близко не подошел бы к Гордону, если бы не был уверен в гарантиях относительно своей полной безопасности.

— Заставьте этого пса согласиться на перемирие! — рявкнул Бабер, в котором дикое высокомерие взяло верх над напускной вежливостью.— Клянусь Аллахом, эта вражда словно шип в боку Афдал-хана, и в моем тоже!

— Посмотрим! — Уиллоби пришпорил коня и потрусил вниз по ущелью, тяжело и неловко подпрыгивая в седле. В пробковом шлеме, подскакивающем при каждом шаге коня, он представлял собой далеко не героическое зрелище. Патаны неотрывно глядели Уиллоби вслед, пока он не скрылся из вида за изгибом каньона.

Спокойствие Уиллоби было в общем-то напускным, хотя он не испытывал ни страха, ни волнения. Но все-таки он был обыкновенным человеком, и предстоящая встреча с Эль Бора-ком до некоторой степени возбуждала его воображение и наводила на кое-какие размышления.

* * *

Имя Эль Борака не раз упоминалось в рассказах, кочевавших по караван-сараям и базарам от Тегерана до Бомбея. В течение трех лет по Хайберу ходили слухи о жестоких битвах, разгоравшихся на некогда пустынных холмах, где теперь белый человек со свирепым взглядом утверждает свою власть над дикими племенами.

Британец и не думал вмешиваться в чужие дела, пока последний камень, брошенный Гордоном в лужу афганской политики, не стал угрожать забрызгать грязью двери иностранных дворцов. Уиллоби спускался на своем жеребце по извилистому Ущелью Минарета. Какой же Гордон предатель, размышлял он. В большинстве своем местные жители презирают белых, оставшихся жить среди них, но Гордона уважали даже враги, и, похоже, не только из-за его бойцовских качеств. Гордон, смутно припоминал Уиллоби, вырос на юго-западной границе Соединенных Штатов и еще до того, как подался на Восток, имел репутацию превосходного стрелка.

Проехав милю от входа в ущелье, Уиллоби обогнул скалистую стену и увидел маячивший перед ним Минарет — высокий, сужающийся кверху, похожий на шпиль утес, стоящий почти посреди каньона. Радом с ним никого не было. Уиллоби привязал коня в тени утеса, подошел к основанию Минарета, постоял, обмахиваясь шлемом, и задал себе праздный вопрос, сколько винтовок нацелены на него с невидимых позиций?

Внезапно перед ним вырос Гордон.

Это было потрясающее испытание даже для такого, привычного ко всему человека, как Уиллоби. Англичанин перестал обмахиваться и застыл, держа шлем на весу. Он не был предупрежден ни единым звуком, даже гравий под каблуком сапога молчал! Для Уиллоби, никогда не воевавшего с индейцами племени яки, было совершенно непонятно, как мог Гордон так тихо подкрасться!

— Вы, конечно, Уиллоби,— произнес американец с чуть заметным южным акцентом.

Уиллоби кивнул, не стесняясь разглядывая стоящего перед ним человека. Гордон был не массивным, а необыкновенно плотным, с квадратными плечами и крепкой грудью, выдававшими недюжинную силу. От Уиллоби не ускользнули черные рукоятки огромных пистолетов, что висели на бедрах Гордона, и рукоятка ножа за голенищем левого сапога. На грубом загорелом лице американца он тщетно пытался увидеть следы усталости и упадка духа. Однако черные глаза Гордона горели таким огнем, какого Уиллоби никогда не видел у представителей так называемых цивилизованных рас.

Нет, этого человека нельзя назвать выродком, участие в туземных потасовках ни в коей мере не сказалось на нем, при всем желании в нем невозможно было обнаружить ни малейших признаков отличия от цивилизованного человека. Скорее всего, это просто-напросто стремление примитивной натуры к своему естественному окружению. Уиллоби думал, что человек, которого он видит перед собой, выглядит, должно быть, в точности так, как выглядели неукротимые дикие англо-саксы каких-нибудь десять тысяч лет назад.

— Я Уиллоби,— сказал он.— Рад, что вы соизволили встретиться со мной. Может быть, сядем в тени?

— Нет. Нам не понадобится много времени. Мне передали, что вы в Газраэле и пытаетесь связаться со мной. Я послал вам с таджикским торговцем свой ответ. Вы его получили, иначе мы бы с вами не разговаривали. Скажите мне все, что хотите, а я вам отвечу.

Заготовленные дипломатические трюки здесь не пройдут, думал Уиллоби. Этот человек не был тупицей, всеми своими успехами обязанным одной лишь силе, не был он и лживым, корыстным, блефующим авантюристом от политики. Такого нельзя ни подкупить, ни испугать. Он был реальным, живым и опасным, как пантера, хотя лично за себя Уиллоби не боялся.

— Ладно, Гордон,— добродушно ответил он.— Мое слово будет коротким. Я здесь по требованию эмира и раджи. Я приехал в Форт Газраэль, чтобы попытаться увидеться с вами. Мне помог мой спутник Сулейман. В Газраэле меня встретил эскорт из оракзаев, чтобы провести в Хорук, но, получив ваше письмо, я понял, что ехать в Хорук бессмысленно. Оракзаи ждут у входа в ущелье, чтобы отвести меня обратно в Газраэль, когда моя миссия будет закончена. Я говорил с Афдал-ханом лишь раз, в Газраэле. Он готов заключить мир. Ведь именно по его просьбе эмир послал меня сюда, чтобы я положил конец вашей давней вражде.

— А вот это эмира не касается,— отрезал Гордон. — С каких это пор он вмешивается в отношения между племенами?

— В данном случае к нему обратились обе стороны,— ответил Уиллоби.— Вражда касается его лично. Излишне напоминать, что основной караванный путь из Персии проходит через его владения, а с тех пор, как разгорелась эта вражда, караваны избегают эту дорогу и идут через Туркестан. Теперь торговые пути, проходившие через Кабул и приносившие эмиру солидные доходы, закрыты.

— И он связался с русскими, чтобы получить их назад,— безрадостно произнес Гордон.— Эмир пытался сохранить это в тайне, потому что на троне его держат только английские пушки. Русские предлагают ему много соблазнительного, но он играет с огнем, а британцы боятся, что он опалит себе пальцы… И им тоже!

* * *

Уиллоби заморгал. Мог ли он предполагать, что Гордон не хуже него знает афганскую политику?

— Но Афдал-хан ясно дал понять и эмиру, и мне, что хочет положить конец этой вражде,— продолжал Уиллоби.— Он клянется, что все это время только оборонялся. Если вы не согласитесь хотя бы на перемирие, эмир начнет действовать сам. Стоит мне вернуться в Кабул и сообщить ему, что вы отказываетесь подчиниться воле третейского судьи, он объявит вас вне закона, и любой головорез сможет поточить нож о вашу голову. Будьте же благоразумны, старина. Несомненно, вы собираетесь напасть на Афдал-хана. Но вы уже причинили достаточно вреда. Забудьте о том, что произошло…

— Забыть?!

Уиллоби невольно сделал шаг назад, увидев, что зрачки у Гордона сузились, как у разъяренного леопарда.

— Забыть?! — прорычал американец.— Вы призываете меня забыть о пролитой крови моих друзей? Вы знаете мнение только одной стороны. Мне совершенно наплевать, что вы думаете, но сейчас вы услышите, что думаю я. У Афдал-хана есть друзья при дворе. У меня их нет. Да мне они и не нужны.

«Выходит, этот дикий вождь может бросить вызов в лицо королевскому эмиссару»,— подумал Уиллоби, завороженный игрой страстей на смуглом лице Эль Борака.

— Афдал-хан пригласил моих друзей на совещание и хладнокровно перерезал их. Юсуф-шаха и трех его вождей — моих лучших друзей, понимаете? И вы призываете меня забыть о них, будто это так же легко, как выбросить изношенные ножны! Да и зачем? Чтобы эмир мог облагать толстых персидских купцов грабительскими налогами; чтобы у русских не было шанса заставить его заключить договор, который не одобрили бы британцы; чтобы англичане могли цепляться за свою часть границы? Слушайте же мой ответ: вы с эмиром и раджой можете идти к черту! Возвращайтесь к эмиру и предложите оценить мою голову. Пусть он пошлет на помощь оракзаям своих охранников — узбеков, русских, британцев и кого он там еще сможет собрать. Эта вражда закончится, когда я убью Афдал-хана. Не раньше!

— Вы жертвуете благополучием многих, чтобы отомстить за кровь нескольких человек,— возразил Уиллоби.

— Кто вам это сказал? Афдал-хан? Он заклятый враг эмира, и эмир не знает, что именно Афдал втянул его в войну. Уже через месяц я получу голову Афдал-хана, и караваны будут снова спокойно идти по этой дороге. Если же победит Афдал-хан… С чего вообще началась вражда? Не знаете? Так я вам скажу! Афдал хочет полностью контролировать все водоемы на этой территории, колодцы, без которых не смогут обойтись караваны и которые в течение столетий находились в руках африди. Стоит ему завладеть ими, и он обдерет торговцев, не успеют они добраться до Кабула. И навсегда переведет торговлю на русскую территорию.

— Он не осмелится…

— Он осмелится на все. У него есть поддержка, о которой вы даже не догадываетесь. Спросите-ка его, почему его люди вооружены русскими винтовками?! Черт! Афдал просит о помощи, потому что я захватил Замок Акбара, и он не в состоянии меня оттуда выгнать. Он просил вас уговорить меня согласиться оставить Замок, не правда ли? Я так и думал. Да если бы я совершил подобную глупость и согласился, он бы напал на меня и моих людей из засады по дороге в Куррам. Вы еще не успеете вернуться в Кабул, как шпион, следующий за вами по пятам, сообщит эмиру, что я предательски напал на Афдал-хана и был убит при попытке защищаться, и что Афдал был вынужден напасть на Куррам и сжечь его! Он пытается с помощью вмешательства извне вернуть то, что потерял в битве, а меня лишить охраны и убить, как убил Юсуф-шаха. А вас с эмиром он просто дурачит! И вы хотите, чтобы я позволил ему одурачить и сделать покойником и меня! И все только лишь потому, что какой-то грязный торговый путь отклонился от Кабула!

— Не стоит вам так враждебно относиться к британцам,— начал было Уиллоби.

— Да я вовсе и не враждебен к ним, как и к персам, и к русским. Я просто хочу, чтобы все занимались своими делами, а меня оставили в покое!

— Но белому человеку подобает держаться подальше от этого кровавого безумия,— не унимался Уиллоби.— Вы же не афганец! Вы англичанин! По происхождению, по крайней мере.

— Я шотландский горец, а по происхождению черный ирландец,— проворчал Гордон.— И ничего тут не поделаешь. Возвращайтесь к эмиру и скажите ему, что вражда закончится, когда я убью Афдал-хана.

И, повернувшись на пятках, он исчез так же бесшумно, как и появился.

Уиллоби беспомощно смотрел ему вслед. Черт бы все это побрал! Он действовал, как неопытный мальчишка! Когда он вновь и вновь вспоминал свои аргументы, ему хотелось выть от досады: все они казались ребячеством против первобытной решительности Эль Борака. Спорить с ним — все равно, что спорить с ветром, водным потоком, лесным пожаром или каким-нибудь другим стихийным бедствием. Этот человек не укладывается ни в один стереотип; он неукротим, как варвар, живущий в Гималаях, но в его образе мыслей нет и намека на недоразвитость.

* * *

Что ж, ничего не оставалось делать, как вернуться в Форт Газраэль и послать гонца в Кабул с докладом о поражении в переговорах. Но игра еще не была закончена. В Уиллоби пробудилась обычная в подобных случаях упрямая решительность. Дело приобрело личную окраску, полностью отсутствовавшую в большинстве его кампаний. Уиллоби стал рассматривать его не только как дипломатическую задачу, но и как состязание в остроте ума между ним и Гордоном. Сев на коня и направив его к ущелью, он поклялся, что покончит с этой враждой и покончит по-своему, а не так, как хотел Гордон.

Вероятно, в утверждениях Гордона было немало правды. Конечно, они с эмиром слышали только Афдал-хана, а он, конечно, негодяй. Но Уиллоби не мог поверить, что амбиции вождя столь велики, а замыслы так коварны. Уиллоби не мог поверить, что они простираются дальше захвата власти в этой изолированной от мира горной местности. Мелкие налоги с караванов, которые сейчас взимают африди,— вот и все?

Во всяком случае, Гордон не имеет никакого права мешать государственным интересам, которые, какими бы они ни были, ставили своей целью благо народа. Уиллоби никогда не позволял своим личным интересам стоять на пути политики и осуждал это в других. Долг Гордона — забыть о гибели друзей… И Уиллоби вновь охватило чувство беспомощности. Гордон на такое не способен! Ждать, чтобы он совершил насилие над своими инстинктами, все равно, что ожидать от голодного волка, чтобы он отвернулся от сырого мяса.

Уиллоби медленно поднимался вверх по ущелью. Наконец, он увидел Сулеймана и патанов, они сбились в кучу и выжидательно смотрели на британца. Глаза Бабера Али по-волчьи сверкали. Уиллоби слегка удивился, заметив во взгляде старого вождя несвойственную его возрасту неистовую силу. G чего бы это Бабер так отчаянно желает удачи своему эмиссару? Оракзаи ведут жестокую войну, но дело их еще отнюдь не проиграно. Может быть, за всем этим что-то скрывается? Уж не является ли его миссия хорошо замаскированной хитростью? А что, если Гордон все-таки прав?

Бабер сделал несколько шагов вперед.

— Ну что? — спросил он голосом резким, как удар сабли о ножны.— Заключит этот пес мир или нет?

Уиллоби покачал головой.

— Он клянется, что эта вражда закончится только тогда, когда он убьет Афдал-хана.

— Это же провал!

Отчаяние Бабера поразило Уиллоби. У него даже мелькнула мысль, что сейчас вождь выхватит длинный нож и бросится на него, но Бабер повернулся спиной к англичанину и быстро зашагал к своему коню. Отвязав его, он бешеным рывком вскочил в седло и, не оглянувшись, галопом поскакал прочь. Но не по тропе, которая вела к Форту Газраэль, нет, он направился на север, к Хоруку. Смысл его действий был совершенно ясен: Бабер Али оставлял Уиллоби на волю провидения, снимая с себя всякую ответственность за его судьбу.

Сулейман, наклонив голову, вертел в руках уздечку, проседь в его черных волосах стала особенно заметна. Уиллоби перевел взгляд с удаляющегося всадника и увидел устремленные на себя немигающие глаза четверых людей из племени. Свирепые, мрачные глаза…

Легкий морозец пробежал по его коже. Эти люди — дикари, и по своему умственному развитию вряд ли отличаются от диких зверей. Они будут действовать без лишних раздумий, слепо следуя инстинктам, заложенным в них долгими столетиями нелегкой жизни в Гималаях. Инстинкт повелевал им убивать и грабить всех, кто имел несчастье не принадлежать к их клану. Он им чужак. Защиты, которую Бабер Али обеспечивал Уиллоби и его спутнику, теперь нет.

Уехав, вождь дал молчаливое разрешение убить европейца. Сам Бабер Али был гораздо более диким, чем Афдал-хан; он шел на поводу у своих неукротимых страстей и имел склонность к ребячеству и самым ужасным поступкам. Ему ничего не стоило, придя в ярость от неудачной попытки Уиллоби заключить перемирие, выместить на англичанине свой гнев и разочарование.

Подобрав удила, Уиллоби спокойно обдумывал ситуацию. Без эскорта ему в Газраэль не вернуться. Если они с Сулейманом попытаются убежать от этих головорезов, их, несомненно, ждет пуля в спину. Ничего не остается, как начать блефовать. Эти ребята получили приказ сопровождать его в Ущелье Минарета, а оттуда обратно в Форт Газраэль. И этот приказ никто не отменял. Дикари не осмелятся нарушить его без четких указаний.

Посмотрев на низко нависшее небо, Уиллоби хлестнул своего коня.

— Пора трогаться. Путь нам предстоит неблизкий.

Он бросил коня прямо на горстку людей, и те расступились, пропуская его. Сулейман не отставал. Оба скакали, не оглядываясь и не подавая вида, что ожидают предательского выстрела. Патаны молча вскочили на лошадей и пустились за ними, держа винтовки наперевес.

Уиллоби не оглядывался, но чувствовал, как четыре пары маленьких горящих глаз буравят ему спину. Своим хладнокровием он сбил их с толку и пока получил некоторое превосходство. Однако он знал: стоит выказать хоть малейший намек на страх или неуверенность, и они будут немедленно застрелены. Британец тихонько присвистнул, ему казалось, будто он едет по кратеру вулкана, из которого в любой миг может начаться извержение!

* * *

Они пробирались на восток по тропам, протоптанным в долинах и на обрывистых склонах. Солнце скрылось за высоченным утесом и на долину опустились пурпурные тени. Когда они проезжали здесь днем, Бабер Али указал место, удобное для ночлега. Теперь путники добрались до него. Не дожидаясь приказа Уиллоби, патаны остановили коней. Он бы с большим удовольствием поехал дальше, но любые споры возбудили бы в оракзаях подозрения.

Колодец находился недалеко от утеса, на широком уступе с крутыми, изрезанными рвами, склонами. Лошадей расседлали, и Сулейман расстелил у подножья скалы одеяло Уиллоби. Патаны бесшумно и молчаливо, с ловкостью дикарей, принялись собирать тамариск для костра. Уиллоби уселся неподалеку от глубокой расщелины в скале и, напрягая глаза в сгущающихся сумерках, принялся набрасывать в небольшом блокноте портрет Гордона. В этом занятии он имел сноровку, и в прошлом уменье рисовать не раз оказывалось весьма ценным, когда нужно было установить чью-либо личность и выяснить, кто скрывается под тем или иным обличьем.

Уиллоби надеялся, что его спокойствие и невозмутимость приведут патанов в замешательство, если не в настоящий ужас. А в таком состоянии они на него не нападут.

Люди расхаживали туда-сюда по небольшому лагерю, занимаясь своими делами. Сулейман разжигал крошечный костерок, неподалеку от него патан распаковывал сверток с едой. Другой дикарь с охапкой хвороста шел к костру.

Какой-то инстинкт заставил Уиллоби поднять взгляд как раз в тот момент, когда патан, нагруженный хворостом, приблизился к Сулейману со спины. Пенджабец не слышал его шагов и не оглянулся. Он понял, что у него за спиной кто-то есть, лишь когда нож дикаря уже вонзился между его лопатками.

Это было сделано так быстро, что Уиллоби не успел предупредить беднягу. Он лишь мельком заметил отблеск огня на лезвии, которое вонзили в спину Сулеймана. Пенджабец вскрикнул и упал, а патан, сидящий напротив, выхватил из своих лохмотьев пистолет с кремниевым затвором и выстрелил в слугу Уиллоби. Тот успел выхватить револьвер, сделал один лишь выстрел, и дикарь упал в костер с простреленной головой. Сулейман повалился в лужу собственной крови и затих.

Все это произошло в считанные мгновения, пока Уиллоби вскакивал на ноги. Он был безоружен и беспомощно стоял на месте, не в силах сделать и шага. Один из людей поднял винтовку и выстрелил. Уиллоби услышал, как пуля ударилась о камень за его спиной. Моментально справившись с растерянностью, он повернулся и юркнул в расщелину. Спустя миг он уже бежал по узкой щели, подгоняемый торжествующим воем у себя за спиной.

Внезапное нападение было грубым, неумелым и, кажется, непредумышленным. Дикарь случайно оказался за спиной Сулеймана и повел себя сообразно своим естественным инстинктам. Уиллоби понимал, что, будь у него револьвер, то, вероятно, он бы смог предотвратить нападение, или, по крайней мере, принять удар на себя. Раньше ему никогда не приходилось прибегать к таким мерам: он всегда полагал, что дипломатия лучше огнестрельного оружия. Но за сегодняшний день эта самая дипломатия дважды потерпела сокрушительное поражение, выявив все недостатки и слабости его системы. Уиллоби с самого начала испортил все дело.

Однако ему не давала покоя мысль, что скоро его уже не смогут осудить ни он сам, ни официальные власти. Подтверждением тому были кровожадные вопли, раздающиеся за его спиной.

Уиллоби охватил невыразимый страх. Его язык, казалось, присох к небу, а на коже выступил липкий пот. Он бежал по темному ущелью, как бежит человек, преследуемый тигром. Он слышал, как топают за его спиной одетые в сандалии ноги, и, дрожа от страха, ждал удара ножом.

Внезапно ущелье кончилось, и Уиллоби увидел перед собой похожий на покатую крышу дома утес. Он вздымался почти отвесно, чернея на фоне иссиня-черного, усыпанного звездами неба. Тяжело дыша, Уиллоби начал карабкаться вверх. Он знал, что преследователи где-то близко, хотя в темноте никого не видел.

Но зоркие глаза патанов углядели неясно очерченную на фоне звезд фигуру, ползущую по гребню утеса. Внизу в темноте заиграли языки красного пламени. До Уиллоби доносились звуки частых ударов свинца о скалистую стену. На последнем дыхании он переполз через гребень утеса и начал спускаться по другой стороне. Но дойти до конца ему не удалось. Почти тотчас он наткнулся на что-то твердое, но податливое. Полуслепой от пота и усталости, он увидел чей-то смутный силуэт с угрожающе поднятой винтовкой. Англичанин вскинул руку, и тут из глаз его посыпались искры. Больше он ничего не слышал.

* * *

Когда Уиллоби пришел в сознание, его больше всего поразили доносящиеся издали пистолетные выстрелы. Потом он понял, что это кровь пульсирует у него в голове. Подняв руку, он нащупал плотную повязку. Хотя он лежал на овчинной подстилке, его насквозь пронизывал холод голой скалы. Уиллоби с усилием приподнялся на локтях и потряс головой, стиснув зубы от боли.

Он лежал в темноте, но в нескольких ярдах от него колыхалась ослепительно белая занавеска. Он выругался, поморгал, и его замутненное зрение прояснилось.

Теперь он видел, где находится. Это была пещера, а белая ткань занавешивала вход, через который проникал лунный свет. Уиллоби попытался встать, но чья-то грубая рука схватила его за плечо и резко вернула на место. В это время снаружи раздался выстрел, и пуля, с жалобным воем влетев в пещеру, ударилась о каменную стену.

— Лежите, саиб! — прорычал чей-то голос на пушту.

Только теперь Уиллоби понял, что в пещере он не один.

Пещера была небольшая, с выходом на узкое плато, зажатое шероховатыми растрескавшимися скалами. Примерно на сто ярдов перед входом простиралась ровная площадка, усыпанная камнями и изрытая глубокими оврагами. Время от времени из-за этих камней раздавались выстрелы, сопровождающиеся белыми струйками дыма. Пули с резким щелчком разбивались о камень, а некоторые со свистом залетали в пещеру. Уиллоби услышал чье-то тяжелое дыхание и понял, что рядом с ним лежит раненый. Луна стояла под таким углом, что как раз посреди пещеры протянулась белая лунная дорожка; каждого, кто бы попал на это освещенное пространство, ждала неминуемая смерть.

Люди, находившиеся в пещере, лежали по обеим сторонам лунной дорожки. Их скрывали темнота и обломки скал. На огонь осаждающих они не отвечали, хоть и держали винтовки наготове.

Уиллоби хотел было заговорить, но в этот момент над одним из камней показалась мохнатая шапка. Но и теперь из пещеры не раздалось ни одного выстрела. Было понятно, что это всего лишь хитрость: шапка, наверняка, поднята на дуле винтовки специально, чтобы отвлечь внимание от настоящей опасности.

— Видите этого пса, саиб? — прозвучал из темноты голос, и Уиллоби вздрогнул. Хотя говорили на пушту и почти без акцента, голос явно принадлежал белому человеку — Френсису Ксавье Гордону.

— Я его вижу. Он выглядывает из-за другого камня, ищет позицию поудобнее, а его сообщник отвлекает наше внимание. Видите? Готовы? Ну, давайте!

Шесть винтовок грохнули нестройным залпом, и из-за камней выкатилась фигура в белом, судорожно вздрогнула и затихла, раскинув руки.

«Отлично стреляют,— подумал Уиллоби,— даже если из шести пуль всего одна достигла цели! Эти люди зря пуль не тратят!»

На успешный залп из пещеры осаждающие ответили гневными криками и целым штормом свинца. Одна пуля, отскочив рикошетом, больно ударила Уиллоби в плечо. Однако стрелки, не желая подставляться под выстрелы осажденных, палили слишком высоко, чтобы причинить ощутимый вред. Люди Гордона молчали, не желая тратить драгоценный свинец и снисходить до ответов на колкости и оскорбления афганцев.

Когда стрельба затихла, Уиллоби тихо позвал:

— Гордон! Я здесь, Гордон!

Мгновение спустя к нему кто-то подполз.

— Пришли в себя, Уиллоби? Тогда глотните!

Он протянул флягу с виски.

— Нет, старина, спасибо! Здесь есть тот, кому это нужно больше!

И вдруг до него дошло, что он больше не слышит тяжелого дыхания раненого.

— Это был Ахмед-хан,— прошептал Гордон.— Его прострелили навылет, когда мы пробирались сюда.

— Там, снаружи, оракзаи?

— А кто же еще?

* * *

Биение пульса в голове раздражало англичанина, плечо болело и нестерпимо хотелось пить.

— Давайте уточним, Гордон! Я ваш пленник?

— Это как сказать! Сейчас мы все пленники этой пещеры. Простите за вашу разбитую голову, но мой человек принял вас за оракзая.

— Так что же, черт возьми, произошло? Я помню, как они убили Сулеймана, потом гнались за мной, потом эта затрещина, и я лишился чувств. Должно быть, я долго пролежал без сознания?

— Долго. Шестеро моих ребят тащили вас на себе всю дорогу от Ущелья Минарета. Я не думал, что Бабер Али хотел убить вас, хоть и не доверял ему. Когда я возвращался в Замок Акбара, меня догнал всадник и рассказал, что Бабер Али бросил вас с четырьмя патанами, а сам направился в свой сангар. Тогда я понял, что они задумали убийство по дороге в Газраэль, а всю вину за это возложат на меня. Вот поэтому я и погнался за вами. Когда вы разбили лагерь возле Джегунгирского колодца, мои люди наблюдали за вами, да и сам я был уже недалеко, так как несся сломя голову, чтобы нагнать ваш отряд, прежде чем дикари убьют вас. Естественно, я следовал по другой, более короткой тропе, немного южнее. Мои люди видели, как оракзаи убили Сулеймана, но не успели помешать им. Когда вы юркнули в ущелье, они потеряли вас из вида и начали проверять все выходы из ущелья. Вот тут вы и встретились с Хода-ханом! Сначала он крепко треснул вас прикладом, и только потом узнал. Мои люди начали стрелять в ваших преследователей, те тоже в долгу не остались. Я слышал эту перестрелку, но, к сожалению, ее услышал и еще кое-кто! Поэтому здесь мы оказались почти одновременно.

— И кто же это был?

— Ваш друг, Бабер Али, с тридцатью всадниками! Мы перекинули вас через коня, и бой на скаку продолжался до самого восхода луны.

Мы пытались вернуться в Замок Акбара, но орак-заи нас догнали: их лошади оказались посвежее! Они окружили нас, и нам ничего не оставалось, как нырнуть в эту пещеру. Вот поэтому мы здесь, а Бабер Али снаружи с тридцатью головорезами, не считая троих, которые убили Сулеймана. Тех он сам застрелил на ходу, когда мы удирали.

— Думаю, старый разбойник сам не рад, что дал волю своему темпераменту,— проговорил Уиллоби.— Чертовски жаль, что он не приехал несколькими минутами раньше. Это спасло бы Сулеймана. Спасибо, что вытащили меня из этой мясорубки, старина! А теперь, если не возражаете, я пойду!

— Куда?

— То есть как, куда? В Газраэль! Сначала к Баберу Али, естественно! Мне есть что сказать этому старому дьяволу!

— Уиллоби! Вы что, с ума сошли? — спросил Гордон.

— Решив, что вы меня отпустите? Что ж, пожалуй! Я забыл, что, как только вернусь в Кабул, вы будете объявлены вне закона, не так ли? Но вы же не можете держать меня здесь вечно?

— А я и не стремлюсь к этому! — разозлился Гордон.— Если бы ваш череп был цел, я бы с удовольствием пробил вам башку за то, что вы обвиняете меня, будто я взял вас в плен! Стряхните пыль с мозгов! Если вы являетесь образцом британского дипломата, то только Бог поможет Империи! Разве вы не понимаете, что, выйдя отсюда, сразу же будете начинены свинцом? Не понимаете, что сейчас Баберу Али ваша голова значительно нужнее моей? Как вы думаете, почему он не послал гонца к Афдал-хану, сообщить, что Эль Борак загнан в пещеру в нескольких милях от Замка Акбара? Что ж, я вам скажу: Бабер Али боится, что Афдал-хан узнает, какую кашу он заварил! Для него ничего не стоило удрать, оставив вас на растерзание своим разбойникам. Однако поостыв, он сообразил, что вся ответственность падет на него. Наверное, Бабер был уже близко от своего сангара, когда понял это, потому и взял с собой тридцать всадников и примчался спасать вас, в интересах своей собственной шкуры, конечно! Но он пришел слишком поздно, чтобы помешать убить Сулеймана и слишком поздно, чтобы убить вас!

— Но что…

— Поставьте себя на его место, старина! Подоспей он вовремя, чтобы предотвратить оба убийства, все было бы в порядке. Но его люди убили Сулеймана, и он просто не может оставить вас в живых! Если англичане узнают подлинные обстоятельства смерти Сулеймана, виноват будет он один. А Бабер догадывается, что значит убить британского подданного, особенно работающего, как выяснилось, на английскую секретную службу. Если бы он убрал вас с дороги, то смог бы говорить, что это дело моих рук. А все те разбойники — там, снаружи — видавшие виды старые волки, готовые по приказу Бабера любому перерезать глотку и поклясться в любой лжи. Так вот, если вы вернетесь в Кабул и обнародуете всю эту историю, Бабер Али поссорится и с эмиром, и с британцами, и с Афдал-ханом. Поэтому он и решил заткнуть вам рот!

Уиллоби помолчал, а потом честно признался:

— Гордон, я не могу поверить, хотя очень ценю ваш острый ум. Все выглядит разумно и логично, но будь я проклят, старина, не знаю.., А что, если это искусно сплетенная ложь? Вы слишком коварны, Гордон, чтобы я без доказательств поверил вашим словам!

— Доказательства? — прошептал Гордон.— Так слушайте же!

Пробравшись поближе к выходу, он спрятался за выступ скалы и крикнул на пушту:

— Огай, Бабер Али!

Выстрелы тотчас прекратились, и даже лунный свет, казалось, затаил дыхание. В тишине раздался голос Бабера Али:

— Говори, Эль Борак! Я слушаю!

— Если я отдам тебе англичанина, ты выпустишь с миром моих людей и меня?

— Да, клянусь бородой Аллаха! — отозвался обрадованный голос.

— Но я боюсь, что, вернувшись в Кабул, он станет настраивать эмира против меня!

— Тогда убей его, а голову выброси мне! — ответил Бабер Али, приправляя свою тираду ругательствами и богохульством.— Клянусь Аллахом, я бы сам с удовольствием сделал это!

— Простите, Гордон! — прошептал потрясенный Уиллоби.

— Ну так как? — ревел старый патан, сгорая от нетерпения.— Ты что, играешь со мной, Эль Борак? Отдавай англичанина!

— Нет, Бабер Али, я не смею верить твоему обещанию! — крикнул Гордон.

Короткие переговоры завершились злобными воплями и яростной стрельбой. Когда она поутихла, Гордон подполз к Уиллоби.

— Ну как, убедились?

— Да. Получается, что теперь мне от вас податься некуда! Но почему Бабер Али так разъярен тем, что мне не удалось заключить перемирие?

— Они с Афдал-ханом рассчитывали извлечь выгоду из любого перемирия, которое вы заключите, а меня загнать в капкан. Вас они использовали просто как орудие. Они прекрасно понимают, что будут разгромлены, если не примут нужных мер.

Они помолчали, но через некоторое время Уиллоби спросил:

— Что же теперь? Так и будем сидеть здесь, пока не умрем с голода? Через несколько часов зайдет луна, и они попрут на нас в темноте!

— Я еще никогда не попадался в ловушки, из которых не находил бы выхода! Сейчас я просто жду, когда луна спрячется вон за ту скалу, и вход в пещеру окажется в темноте. Здесь есть выход, о котором оракзаи не знают. Просто узкая нора в задней части пещеры. Пока вы были в беспамятстве, я поковырял ее ножом и немного расширил дулом винтовки. Человек в нее может свободно протиснуться. Нора выходит на утес с другой стороны горы, а утес нависает над рвом на высоте примерно в пятьдесят футов. Может быть, во рву и есть оракзаи, но я сомневаюсь. Отсюда же на другую сторону горы можно попасть, только преодолев длинный тяжелый подъем. С утеса мы спустимся вниз по канату, который соорудим из наших кушаков и тюрбанов, и отправимся в Замок Акбара. Придется идти пешком. Это всего в нескольких милях отсюда, но тропа проходит по горному хребту, куда может забраться только дьявол!

Луна медленно зашла за скалу, и пещера погрузилась в полную темноту. Людей снаружи не было видно, но все знали, что они, как волки, подстерегают свою добычу.

— Ладно, пошли! — тихо скомандовал Гордон.— Иди впереди, Хода-хан. Я пойду за вами, когда вы минуете расселину. Если со мной что-нибудь случится, доставь саиба в Замок Акбара. Идите по хребту: в долинах могут быть расставлены кордоны.

— Дайте мне оружие! — попросил Уиллоби, и в его руках тотчас оказалась винтовка. Он последовал за почти невидимыми в темноте людьми, и вся группа скрылась в узком туннеле. Сандалии африди бесшумно ступали по каменистому грунту, отчего скрип собственных сапог казался Уиллоби оглушительным. Гордон остался в пещере и то и дело стрелял, чтобы враг не сомневался, что его добыча все еще рядом.

* * *

Примерно через пятьдесят футов ход начал сужаться и пошел вверх. Где-то вдалеке виднелся просвет, и в нем сияла одинокая звездочка. Подъем показался Уиллоби очень долгим, выстрелы за спиной звучали приглушенно, а кусочек неба, обозначавший выход из расселины, был еще далеко. Подъем становился все круче, а свод туннеля все ниже, так что высоким африди приходилось нагибать головы, чтобы не удариться о камни. Наконец они добрались до конца хода — узкой трещины, сквозь которую виднелось небо.

Поочередно все, в том числе и Уиллоби, протиснулись сквозь эту щель, и оказались на освещенном луной утесе, под которым зиял темный ров. Кроме этого утеса, вся сторона горы была затенена.

Африди быстро соорудили канат из кушаков и тюрбанов и перекинули его за огромный валун. Рослый воин по имени Мухаммед держал канат, когда люди Гордона один за другим быстро и бесшумно спускались, исчезая в темноте. Уиллоби по мере сил помогал ему. Перед тем как спуститься, Хода-хан сунул голову в расселину и свистом подал знак Эль Бораку.

Когда спустился Хода-хан, Мухаммед сделал знак Уиллоби, что настала его очередь. Раздавшийся вдалеке приглушенный выстрел говорил о том, что Бабер Али продолжает обстреливать пещеру, не догадываясь об исчезновении противников.

Уиллоби перелез на край утеса, обхватил ногами канат и начал медленно и осторожно спускаться. Мухаммед крепко держал канат, прочно упершись ногами в землю.

Уиллоби был уже на полпути вниз, когда услышал наверху шепот, свидетельствующий о том, что Гордон покинул пещеру и присоединился к Мухаммеду. Поглядев на землю, англичанин увидел неясные фигуры. Африди ждали его. Он был всего в ярде от цели, когда из темноты мелькнул красный огонек и хлопнул выстрел. Канат в руках Уиллоби ослаб, и он полетел на землю головой вперед. В тот же миг сверху упало запутавшееся в канате тело Муххамеда, стукнулось о землю и осталось лежать неподвижно.

Уиллоби силился подняться, но тут за его спиной началась драка. Засверкали ножи, и какие-то люди сцепились в рукопашной схватке. Значит, оракзаи знали об этом выходе из пещеры! Кругом кипел бой. Подскочив к краю утеса, Гордон выстрелил наобум, но в кого-то попал, потому что человек закричал, и его винтовка больно ударила Уиллоби по ноге. Из темноты показалась страшная бородатая морда с оскаленными, как у вампира, зубами. Дулом винтовки Уиллоби перехватил взмах сабли и выстрелил прямо в бородатую рожу.

— Эль Борак! — заревел Хода-хан, добивая мощными ударами какого-то оракзая.

— Бери саиба и уходи! — крикнул ему Гордон.

Уиллоби сообразил, что после того, как погиб Мухаммед, Гордон оказался в ловушке, один на утесе, на высоте пятидесяти футов над ними!

— Нет! — завопил Хода-хан.— Сейчас мы бросим тебе канат!

— Уходите, черт вас подери! — орал Гордон.— Через минуту сюда может придти целая орда! Уходите!

В следующее мгновение Уиллоби подхватили под руки и силком потащили по темному рву. Люди, волочившие его, задыхались, и кровь с их сабель пачкала англичанину брюки. Он смутно различал очертания трех человек, ползущих у подножия скалы, один из них явно был тяжело ранен. Но африди ни на что не обращали внимания: они выполняли приказ своего предводителя и лишь осыпали проклятиями злосчастного англичанина.

* * *

Гордон не терял времени даром. Он понимал, что без каната ему ни за что не спуститься с утеса, но знал, что и враги не смогут до него добраться. Он снова заполз в расселину и побежал назад, готовый в любую минуту встретиться с людьми Бабера Али, наверняка занявшими пещеру сразу, как только ее осветила луна. Но всюду было пусто, и лишь винтовки снаружи изредка постреливали. Очевидно, Бабер Али так и не догадался, что осажденные ушли через потайной ход. Он, конечно, услышал выстрелы с той стороны горы, но или не придал им значения, или решил, что это очередная хитрость Гордона. Знание, что у противника в запасе имеется множество уловок, порой заставляет терять бдительность.

Так или иначе, Бабер Али не послал людей на штурм пещеры и не бросился на подмогу скрывавшимся в засаде по другую сторону горы, потому что стрельба ничуть не ослабла. Это означало, что он не знал о том, что во рву находились какие-то люди.

Гордон предположил, что те, кого он принял за засаду, были просто случайными искателями приключений, рыскавшими по горам в поисках наживы. Он ведь видел всего троих, действовавших совершенно бездарно и совершенно не ко времени.

Теперь Гордон понял, какую роковую ошибку совершил. Приняв этих незнакомцев за людей Бабера Али, он приказал своим уходить, а они вполне могли, расправившись с чужаками, привязать к канату камень и бросить ему. Попал в капкан по собственной вине!

Но одно преимущество у него осталось: Бабер Али не знал, что в пещере остался всего один человек. И у Гордона были все основания надеяться, что Уиллоби благополучно доставят в Замок Акбара. Он разок выстрелил и устроился за камнем неподалеку от входа, держа винтовку наготове.

На освещенном луной плато никого не было видно, лишь из-за камней иногда поднимались облачка дыма, однако в ночном воздухе чувствовалась напряженность. Из своего укрытия Гордон видел луну, она изогнутым рогом покоилась на горном хребте. Совсем скоро плато снова погрузится во тьму, и Бабер Али пойдет в атаку на пещеру.

Он, конечно, понимает, что и пленники, воспользовавшись темнотой, попытаются выскочить на свободу, а потому, вероятно, расставил своих людей по всему плато широкой цепью, которая начнет сжиматься у входа в пещеру после сигнала к атаке. Чем дольше Гордон будет ждать захода луны, тем труднее ему будет проскользнуть через смыкающийся полукруг.

Он принялся деловито вытаскивать пули из патронов и, не забывая посматривать на плато, ссыпать порох в дуло винтовки. Примерно в миле от входа виднелось темное пятно, обозначавшее вход в ущелье, где, как предполагал Гордон, оракзаи спрятали своих коней под охраной, как он надеялся, одного человека.

Ровное, голое плато простиралось почти на сотню ярдов перед пещерой, но футах в пятидесяти его разрезал глубокий, узкий овраг, идущий от середины плато к правому краю. Из этого оврага пока не раздалось ни одного выстрела. Если оракзаи и спрятались там, то лишь тогда, когда Гордон со своими людьми покидал пещеру — в другое время сделать это незаметно не удалось бы: слишком близко от входа был этот овраг.

Гордон решил, как только зайдет луна, выйти и попытаться прорваться через овраг, избегая встречи с оракзаями. Положение становилось критическим и спасти его могли лишь точный расчет и немного удачи! Другого выхода не было!

Самым рискованным было улизнуть из пещеры так, чтобы не попасть под пули винтовок, нацеленных на черную дыру входа. Поэтому Гордон с таким усердием заполнял дуло винтовки порохом и сплющенными пулями, собранными на дне пещеры.

Как только скрылась луна, он понял, что сейчас оракзаи, как змеи, поползут из всех щелей, а потом рывком преодолеют последние ярды. Сначала они осыпят пещеру градом свинца и только потом пойдут на штурм. Тридцать пар глаз будут следить за входом, чтобы залпом сразить любого, кто покажется из пещеры.

* * *

Наконец, наступила полная темнота, лишь тусклый свет звезд освещал плато. До острого слуха Гордона донеслись чуть слышное позвякиванье сабель и шуршание гравия под ногами.

Поднявшись во весь рост, он поднял винтовку и с силой, прикладом вперед, бросил ее влево от входа. Удар одетого сталью приклада потонул в оглушительном взрыве и ослепительной вспышке огня, когда порох разорвал на куски тяжелое дуло. Гордон выскочил из пещеры и метнулся к оврагу.

Хотя после взрыва началась беспорядочная пальба, ни одна пуля не догнала американца. Как он и рассчитывал, неожиданный взрыв сбил врагов с толку. Громко крича, оракзаи начали бешеный обстрел места взрыва, и, пока продолжалось это неистовство, Гордон добрался до оврага, нырнул в него и тут же попал в лапы какому-то головорезу.

Мгновение спустя, руки Гордона сомкнулись на волосатой шее, заглушив предательский вопль. Противники свалились на землю и винтовка, бесполезная в таком узком пространстве, выпала из рук оракзая. На плато началось настоящее светопреставление, но Гордон был занят только лежащим под ним дикарем. Патан был и выше, и тяжелее Гордона, с мускулами, словно канаты, но преимущество было на стороне свирепого, как тигр, американца. Катаясь по земле, патан тщетно пытался разжать пальцы, сжимающие его горло. Вцепившись левой рукой в запястье Гордона, правой он пытался нащупать нож у себя за кушаком. Американец успел схватить его руку как раз в тот момент, когда увидел нож.

Патан напряг мускулы, но тщетно. Он не смог высвободить руку из железной хватки Гордона и не смог оторвать его пальцы от своего горла, пальцы, которые давили на его кадык, задирая заросший подбородок. В отчаянии он рванулся вбок, пытаясь коленом ударить Гордона в пах, но именно это и помогло Эль Бораку. Он с такой силой завернул запястье патана, что раздался хруст ломающейся кости. Нож выпал, а Гордон, отпустив руку оракзая, выхватил из-за голенища свой нож и несколько раз ударил противника в грудь.

Волосатую шею врага он отпустил лишь тогда, когда по телу патана прокатилась предсмертная судорога. Гордон склонился над жертвой и прислушался. Борьба была быстрой, ожесточенной и бесшумной. В считанные секунды все было кончено!

Неожиданный взрыв вызвал в рядах оракза-ев настоящую панику. Ворвавшись в пещеруг они не сразу сообразили, что она пуста, и продолжали вести неистовую пальбу. Их нападение скорее напоминало панический бег стада животных, чем атаку. В суматохе один из оракзаев спрыгнул в овраг, где затаился Гордон, но в пылу даже не заметил его. Обезумевшие воины Бабера Али с воем продолжали расстреливать пещеру и не обратили внимания на фигуру, выскользнувшую из прямо буквально за их спинами.

* * *

Уиллоби вспоминал это бегство по горам, как кошмар.

Два оборванных, лохматых воина волокли его по темным ущельям, вдоль острых, как ножи, горных хребтов, над головокружительными пропастями, от одного взгляда на которые к горлу подкатывала тошнота. Протесты, увещевания, ругательства ничуть не замедляли летящий шаг, которым двигался его эскорт. Вскоре у него уже не осталось сил даже для того, чтобы поблагодарить Бога, за то, что за ними никто не гнался.

Уиллоби дышал, как умирающая рыба, и старался не смотреть вниз. Британца не отпускала мысль, что африди не забудут, что из-за него Гордон попал в капкан. Они с удовольствием сбросили бы его в пропасть, если б не приказ вождя.

Когда скрылась луна, идти стало еще тяжелее, но, слава Богу, страшные пропасти превратились теперь просто в черные пятна. Однако тошнота от этого не исчезала…

Уважение к физической силе Гордона выросло до благоговейного ужаса: его силу и выносливость признавали даже эти длинноногие широкогрудые горцы с железными мускулами! Уиллоби втайне очень хотелось, чтобы они устали, но африди, подхватив его с обеих сторон, гнали, помогали, тянули, а он все равно выбивался из сил. Вся его одежда пропиталась потом, колени дрожали, а икры сводила судорога. Изнемогая, он думал, что Гордон по праву заслужил господство над этими варварами. Однако большую часть пути он вообще ни о чем не думал: все его усилия были сосредоточены на том, чтобы успевать передвигать ноги и хватать ртом воздух. Вены на висках чуть не лопались, перед глазами плыли красные круги, но внезапно, к своей радости, он почувствовал, что его эскорт, его тюремщики, его мучители сбавили шаг. Из горла Уиллоби вырвался бессвязный хрип благодарности и, стряхнув пот со лба, он увидел, что их отряд вышел на тропу, идущую по скале, образующей естественный мост над ущельем. Впереди, над нагромождением зазубренных скал виднелась огромная темная глыба, возвышающаяся на фоне звезд загадочным замком.

На резкий крик часового, раздавшийся с той стороны моста, Хода-хан ответил бычьим ревом. Из-за скал тотчас высунули головы бородатые привидения с винтовками.

Уиллоби был настолько обессилен, что с трудом сообразил: изнурительной дороге пришел конец.

Африди привели его в полукруглое помещение, в которое струился мертвенно-белый свет.

Это и был Замок Акбара. Держась за мускулистые плечи своих провожатых, Уиллоби, шатаясь, спустился по ступенькам короткого узкого хода и оказался в большом зале, освещенном дымными факелами и небольшим костром, над которым кипел чайник и варилось мясо. Вокруг костра сидело с полдюжины человек, а еще человек сорок спали на каменном полу, завернувшись в овчинные бурки. В стенах зала были сделаны углубления в виде келий. В дальнем углу Уиллоби заметил дверь, что вела в конюшню, где размещалось множество лошадей. На полу вдоль стен лежали седла, скатанные одеяла, конское снаряжение, винтовки и мешки с провизией.

* * *

Люди у костра поднялись и вопросительно уставились на англичанина и его эскорт. Лежащие на полу завозились, начали приподниматься и протирать глаза, а из самой широкой двери появился высоченный широкоплечий головорез и остановился перед пришедшими, возвышаясь над ними почти на полголовы. Засунув руки за кушак, он оглядел прибывших недобрым взглядом.

— Кто этот европеец? — прорычал он.— Где Эль Борак?

Двое из эскорта опасливо отступили, а Хода-хан решительно ответил:

— Это саиб Уиллоби, с которым Эль Борак встречался в Ущелье Минарета, Яр Али-хан. Мы спасли его от Бабера Али, который хотел убить саиба и загнал нас в пещеру, где Яр Муххамед три лета назад застрелил волка. Из пещеры мы выбрались по потайному ходу, но канат упал, и Эль Борак остался на утесе в пятидесяти футах над нами…

— Аллах! — раздался леденящий кровь вопль Яр Али-хана, совершенно обезумевшего от ярости.— Псы! Вы оставили его умирать! Проклятье на ваши головы! Будьте вы все забыты Аллахом! Я…

-— Он приказал нам уходить и доставить этого англичанина в Замок Акбара! — оправдывался Хода-хан.— Мы рвали на себе волосы и рыдали, но не посмели ослушаться приказа!

— Аллах! — продолжал бушевать Яр Али-хан, хватая винтовку, патронташ и уздечку.— Приведите лошадей и оседлайте их!

Десятка два человек заметались по залу.

— Поторапливайтесь! Сорок человек пойдут со мной спасать Эль Борака! Остальным — охранять Замок! Командовать будет Хода-хан!

—– Оставь дьявола командовать адом! — обозлился Хода-хан.— Я поеду с тобой спасать Эль Борака или выпущу в тебя все свои пули!

Трое товарищей Хода-хана не менее рьяно поддержали его. После схватки с Бабером Али и пробега длиной в ночь они совершенно взбесились и были готовы на любой риск ради своего вождя.

— Идите! Оставайтесь! Делайте, что хотите! — неистовствовал Яр Али-хан.— Если Эль Борак погиб, я тебе отомщу, клянусь бородой пророка! Сгнои меня Аллах, если я не всажу все содержимое моей винтовки в ваши глотки, вы, шакалы! Поторопитесь с лошадьми!

— Яр Али-хан! — раздался пронзительный крик, и в двери появился высокий африди.— По долине кто-то скачет, очень быстро скачет!

Размахивая винтовкой, Яр Али-хан с воем бросился в дверь, а за ним и все остальные. Лишь те, кто готовил лошадей, остались в пещере.

В суматохе совсем забыли про Уиллоби, и он, хромая, поплелся к выходу, припоминая истории, которые рассказывали об этом мрачном великане и его внезапных приступах ярости. Туннель, по которому орда пролетела не менее ста футов, заканчивался отверстием, в которое пробивался серый свет зари. Африди, а за ними и Уиллоби, выскочили на вершину огромного утеса, шириной футов в сто и высотой не менее пятидесяти. Эта естественная площадка очень напоминала галерею перед домом.

Вдоль ее полукруглого края возвышалась высокая, массивная, сооруженная человеческими руками каменная стена, с проделанными в ней бойницами. В стене были оставлены ворота, закрывающиеся тяжелыми бронзовыми створками, и от этих ворот, теперь открытых, широкие ступени из сплошных каменных плит вели вниз к тропке, которая серпантином спускалась примерно футов на триста на самое дно ущелья.

Гора, в которой находилась пещера, замыкала западный конец долины. Над ней еще висел густой туман, и из этого тумана появился человек на огромном белом коне, летящий в сумраке утренней зари, как призрак.

Яр Али-хан мгновение пристально всматривался, затем судорожно рванулся вперед, высоко взметнув над головой винтовку.

— Эль Борак! — взревел он.

Наэлектризованные его истошным криком, люди мигом взлетели на стену, а те, кто седлали коней внутри, бросили свое занятие и выскочили наружу. Вскоре вся стена была усыпана африди, напряженно сжимающими винтовки и глядящими в белый туман, из которого, как они полагали, в любой момент могли появиться преследователи их вождя.

Уиллоби наблюдал за разыгрывающейся перед ним сценой и чувствовал дрожь в коленях, видя и слыша, с каким бешеным восторгом эти дикари приветствуют человека, завоевавшего их преданность. Гордон был не просто блефующим авантюристом, он был настоящим вождем, и это, понял Уиллоби, значительно осложнит его задачу.

* * *

Преследователи из тумана не появились, и Гордон, подгоняя своего коня, поднялся по широким ступеням и въехал в ворота, наклонив голову под аркой.

От такого бурного ликования кровь закипела бы даже у короля. Патаны столпились вокруг Гордона, нежно притрагивались к его рукам и одежде, воздавая хвалу Аллаху за то, что их любимец цел и невредим. Американец оглядел воинов с радостной улыбкой, развернулся и бросил удила человеку, стоящему ближе всех. Яр Али-хан тотчас же выхватил их, свирепо сверкнув глазами.

Уиллоби сделал шаг вперед. Он знал, что в своем испачканном, разорванном костюме похож на пугало, но и Гордон выглядел, как мясник, в окровавленных рубахе и штанах, о которые он, по-видимому, вытирал руки. Однако, судя по всему, ранен он не был. Взглянув на англичанина, Гордон впервые улыбнулся ему:

— Путешествие не из легких, да?

— Мы здесь всего несколько минут,— ответил Уиллоби.

— Вы сократили путь. Я выбрал длинную дорогу, но большую часть пути проделал на коне Бабера Али.

— Вы упомянули о засадах, которые могли быть расставлены в долинах…

— Да. Но верхом я мог рискнуть. В меня, конечно, стреляли, но… промахнулись. Ранним утром трудно целиться из-за тумана.

— Как же вам удалось выбраться?

— Подождал, пока зайдет луна, и решил прорваться. Пришлось убить одного. Мы немного поборолись, а потом мне удалось всадить в него нож. Пока оракзаи штурмовали пустую пещеру, я украл у Бабера коня и. убив охранника, разогнал его лошадей по каньону. Бабер, конечно, догадается, куда я ушел. Они бросятся за мной в погоню, как только сумеют поймать своих лошадей. Подозреваю, они скоро будут штурмовать Замок, но только зря потеряют время!

Уиллоби огляделся и поразился мощным укреплениям этой крепости. Вход через мост, по которому в Замок доставили Уиллоби, мог защищать всего один стрелок, потому что попытка пройти по совершенно открытому, узкому мосту через глубокую пропасть перед Замком была равносильна самоубийству. И никто на земле не смог бы пройти по долине с другой стороны и забраться по этой лестнице под прицелом винтовок людей Гордона. Гора, в которой находилась пещера, возвышалась над окружающими ее вершинами, как огромная каменная цитадель. Скалы, окаймляющие долину, были ниже укрепленного утеса; ползущий по ним мог служить хорошей мишенью для тех, кто затаился выше. С других направлений атаки ожидать не приходилось.

— Это действительно территория Афдал-хана,— сказал Гордон.— Замок был аванпостом монголов, что явствует из его названия. Сначала его укрепил сам Акбар. Прежде, чем им завладел я, его долго удерживал Афдал-хан. Отсюда я могу защитить Куррам лучше всего. Когда были сожжены близлежащие деревни, все мои люди спрятались в Курраме, а люди Афдала в Хоруке. Чтобы напасть на Куррам, Афдалу пришлось бы пройти через Замок Акбара и оставить меня у себя за спиной. Он не осмеливается пойти на это. Вот почему он хотел перемирия— думал, что я оставлю Замок. Если я попаду в засаду, буду убит– или окружен в Курраме, он сможет беспрепятственно нанести удар по Курраму, не боясь, что я сожгу Хорук или заманю его в ловушку на моей территории. Он слишком боится за свою шкуру. Я неоднократно вызывал его на поединок, но он ни разу не ответил. Пока не разгорелась вражда, он не выезжал из Хорука без сопровождения, по меньшей мере, сотни человек, а все мои силы состоят из ста человек, куда входят те, кто несет свою службу здесь, и те, кто охраняет женщин и детей в Курраме.

— И с таким небольшим войском вы нанесли противнику такой урон? — удивился Уиллоби.

— В этом нет ничего трудного, если есть люди, которые тебе верят, и если знаешь местность и постоянно находишься в движении. Джеронимо с горсткой апачей уничтожил почти целое войско, а я вырос в его стране. Я просто усвоил его тактику. Если бы у Афдала достало мужества встретиться со мной, вражде настал бы конец. Он вождь — остальные лишь идут у него на поводу. А сейчас мне, возможно, придется уничтожить весь клан Хорука. Но я до него доберусь!

В глазах Гордона сверкало темное пламя, и Уиллоби словно пронзил заряд этой непоколебимой решительности. И снова он поклялся, что положит конец вражде сам, своим методом, оставив Афдал-хана в живых. Хотя пока он не представлял, как это ему удастся.

Гордон пристально посмотрел на британца и посоветовал:

— Вам неплохо бы пойти поспать. Насколько я знаю Бабера Али, он пойдет по моим следам прямо к Замку. Он понимает, что такой крепкий орешек ему не по зубам, но все же попытается его разгрызть. С ним, по крайней мере, человек сто, которые не слушаются больше ничьих приказов — даже приказов самого Афдал-хана. Когда начнется стрельба, поспать уже не удастся. Вы выглядите немного усталым.

Уиллоби понял, что Гордон прав. При виде белых проблесков зари над пепельно-серыми вершинами, веки у него начали слипаться, дремота становилась все непреодолимее. Он еле-еле, спотыкаясь, зашел в пещеру, и даже запах жарящегося барашка ничуть не уменьшил желания спать. Кто-то помог ему дойти до груды одеял, и он заснул, не успев закутаться в них.

Гордон стоял и загадочно смотрел на спящего человека. Яр Али-хан подошел бесшумно и спокойно, как полярный волк; с трудом верилось, что всего час назад в нем бушевал целый ураган эмоций.

— Это друг, саиб?

— Гораздо больший друг, чем он сам думает,— таинственно ответил Гордон.— Полагаю, друзья Афдал-хана проклянут тот день, когда

Джеффри Уиллоби появился на холмах.

* * *

Снова раздался злобный треск винтовок, и Уиллоби проснулся. Он сел, недоуменно озираясь и не в силах понять, где находится и как сюда попал. Затем вспомнились события прошлой ночи: он в крепости вождя, объявленного вне закона, а эти выстрелы означают осаду, которую предсказывал Гордон. Он был один, если не считать лошадей, жующих свой корм в стойлах на другом конце пещеры. Уиллоби узнал большого белого жеребца, принадлежащего Баберу Али.

Костер превратился в груду углей, а дневной свет, пробивавшийся сквозь две арки, связывающие пещеру с внешним миром, дополнялся полудюжиной бронзовых ламп, напоминавших античные светильники.

Над углями булькала тушеная баранина, а рядом стояло блюдо, полное купатов. Уиллоби вдруг осознал, что нестерпимо голоден и незамедлительно принялся за еду. Потом запил завтрак сладкой прохладной водой из огромной тыквенной бутыли, встал и пристально посмотрел в сторону туннеля, через который впервые вошел в Замок.

Возле входа он чуть не споткнулся о какой-то нелепый предмет — большой телескоп, стоящий на треноге, явно современный и дорогой. Выглянув из пещеры, он увидел несколько воинов, сидящих у крепостного вала с винтовками на коленях. Посмотрев на каменную ленту, служащую мостом через глубокое ущелье, он вспомнил, как шел по ней ночью, и содрогнулся. В некоторых местах ширина моста не превышала фута. Уиллоби повернулся, пересек пещеру и пошел в другой туннель.

У выхода англичанин остановился. Вдоль стены, ограждавшей утес, у бойниц лежали воины африди. Они не стреляли. Проходя по утесу, Гордон остановился возле бронзовых ворот, так, что его голова стала видна всякому, кто мог находиться внизу, в долине, и кивнул, приветствуя Уиллоби. Британец снова оказался среди осажденных, но на этот раз преимущество было на стороне защитников.

Снизу, из долины, держа винтовки наперевес, очень медленно пешим ходом приближалась длинная цепь стрелявших на ходу оракзаев. Позади, казавшиеся издалека совсем маленькими, паслись лошади, за которыми присматривали люди, расположившиеся в тени утеса. Положение солнца указывало на то, что день в самом разгаре.

— А я, оказывается, проспал дольше, чем думал,— заметил Уиллоби.— Как долго продолжается этот бой?

— С самого полудня. Они бесстыдно растрачивают русские патроны. Вы спали, как мертвый. Бабер Али добрался сюда не так быстро, как я думал. Очевидно, он останавливался, чтобы набрать в свое войско побольше людей. Их там не. меньше сотни.

Уиллоби атака казалась совершенно бесполезной. Люди в Замке были очень надежно защищены, чтобы страдать от пуль Бабера Али. А прежде чем атакующие подберутся достаточно близко, чтобы стрелять прицельно, африди уложат их своими пулями, как кегли. Британец уловил очертания людей, ползущих между валунами на утесе, но их положение было так же невыгодно, как и положение тех, кто находился в долине. Стрелки Гордона занимали по отношению к ним гораздо более удачную позицию.

— На что же надеется Бабер Али? — поинтересовался Уиллоби.

— Ни на что. Он знает, что вы здесь, со мной, и что у него один шанс против тысячи. Он попусту тратит время. У меня достаточно снаряжения и еды, чтобы выдержать шестимесячную осаду, вдобавок в пещере есть источник.

— Почему бы Афдал-хану не оставить здесь часть своих людей, а самому с остальными силами отправиться на штурм Куррама?

— Для того, чтобы штурмовать Куррам, защитные укрепления которого почти так же сильны, как эти, ему потребовался бы весь отряд. К тому же он боится, что я зайду к нему со спины. Слишком велик риск, что его людям не удастся удержать нас взаперти. Прежде чем нанести удар по Курраму, он должен уничтожить меня в Замке Акбара.

— Дьявол! — раздраженно произнес Уиллоби, вспомнив о своей миссии.— Я пришел покончить с этой враждой, а теперь я узник. Я должен выбраться отсюда, должен вернуться в Газраэль!

— Я не меньше вас хочу, чтобы вы отсюда выбрались живым,— ответил Гордон.— Если вас убьют, в этом обвинят меня. Я не возражаю, чтоб меня объявили вне закона за то, что я сделал, но мне вовсе не хочется брать на себя ответственность за то, чего я не совершал.

— А не мог бы я выскользнуть отсюда сегодня ночью? По мосту…

— На другой стороне ущелья сидят люди и следят за каждой мышью. Если кто-то и намерен закрыть вам рот, то это, несомненно, Бабер Али.

— Если бы Афдал-хан знал, что происходит, он бы сам пришел сюда и стащил этого старого головореза с моей шеи,— проворчал Уиллоби.— Афдал понимает, что не может позволить людям своего клана убить англичанина. Но Бабер, конечно, позаботится, чтобы Афдал ничего не узнал. Если бы я мог отправить ему письмо… Но это, разумеется, невозможно.

— Почему же, можно попытаться,— возразил Гордон.— Напишите записку. Афдал знает ваш почерк, не так ли? Прекрасно! Сегодня вечером я выберусь отсюда и передам вашу записку на его аванпост в нескольких милях за Колодцем Джегунгира.

— Но если я не смогу отсюда выскользнуть, то как же вы…

— Я прекрасно с этим справлюсь. Не сочтите мои слова за оскорбление, но вы, англичане, даже стараясь двигаться как можно тише, шумите, точно стадо длиннорогих волов. Оракзаи среди скал, на другой стороне Ущелья Мекра-ма. Я не стану переходить через мост. Сегодня вечером, прежде чем взойдет луна, меня спустят в ущелье по веревочной лестнице. Я доберусь до ближайшего аванпоста, оберну запиской камень и брошу им. Там люди Афдал а, а не Бабера, и они передадут ему ваше послание. Я вернусь тем же путем после того, как. зайдет луна. Со мной ничего не случится.

— Но когда Афдал-хан придет за мной, вы гарантируете его безопасность?

— Можете сказать Афдал-хану, что ему не причинят ни малейшего вреда, если он будет вести честную игру,— ответил Гордон.— Но лучше устроить так, чтобы вы могли увидеть его и знать, что он здесь, прежде чем покинете Замок. Вот в этом-то вся соль! Афдал не осмелится показаться! Боится, что я его застрелю. Он сам не единожды нарушал договоры, поэтому ему трудно поверить, что кто-то умеет держать слово. Особенно, когда дело касается его собственной шкуры. Он поверил мне, что я сдержу слово относительно Бабера и вашего эскорта, но доверит ли он мне свою судьбу?

Уиллоби нахмурился, набивая трубку.

— Погодите! — вдруг сказал он.— В пещере я видел большой телескоп на треноге. Он работает?

— Конечно! Я привез его из Германии, проволок через всю Турцию и Персию. Благодаря ему, Замок Акбара никто никогда не заставал врасплох. В него можно видеть на многие мили вдаль.

— Афдал-хан о нем знает?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Замечательно!

* * *

Усевшись на камень, Уиллоби достал карандаш и блокнот, положил его на колено и написал, как всегда, ясно и лаконично:

«Афдал-хан, я в Замке Акбара, который сейчас осаждает твой дядя, Бабер Али. Бабер был так взбешен моей неудачной попыткой заключить перемирие, что позволил убить моего слугу Сулеймана, а теперь намерен убить меня, чтобы я не наговорил лишнего. Мне не надо тебе напоминать, как пагубно отразится моя смерть на интересах твоего дела. Я хочу, чтобы ты пришел в Замок Акбара и вызволил меня отсюда. Гордон дает слово, что ты не пострадаешь, ест будешь вести честную игру, но у тебя есть возможность исключить даже малейший риск. У Гордона есть большой телескоп, в который я смогу тебя увидеть, когда ты будешь еще недосягаем для винтовочного выстрела. В Ущелье Мекрама, к югу от Замка, лежит груда обломков, отколовшихся от правой скалы. Если ты встанешь на эти кзтани, я легко тебя увижу. Естественно, я не покину Замок, пока не буду знать, что ты здесь и готов защитить меня от своего дяди. Как только я тебя увижу, я один спущусь в ущелье. Ты сможешь все время наблюдать за мной и убедиться, что ни я, ни Гордон не затеваем предательства. Замок не покинет никто, кроме меня. Что же касается твоих действий, я не хочу, чтобы кто-либо из твоих людей двинулся дальше этих камней, иначе я не отвечаю за их безопасность, потому что намерен сохранить жизни и Гордона, и твою.

Джеффри Уиллоби»

— Уж не знаю, подействует ли на Афдала это послание. Он прячется от меня с тех самых пор, как началась эта заваруха,—– прочитав записку, сказал Гордон.

Остаток дня прошел в томительном ожидании, а солнце, казалось, необычно медленно подползало к западным вершинам. Внизу, в долине, и на утесах оракзаи продолжали вести бесполезную стрельбу, и Уиллоби лишний раз убедился, как прав был Гордон, утверждая, что снаряжение им поставляют какие-то западные силы.

Африди не отвечали. Расположившись за стеной, они смеялись, шутили, жевали вяленое мясо и стреляли сквозь наклонные бойницы, когда неугомонные оракзаи подбирались слишком близко.

Уиллоби понял, что Гордон был прав, говоря, что люди, удерживающие Замок Акбара, победят. Только такой отчаянный старый дикарь, как Бабер Али, может терять время и людей, пытаясь взять Замок. И все же, оракзаи когда-то владели им! Как Гордону удалось взять эту крепость, Уиллоби не представлял.

Наконец, солнце зашло. Гималаи окутали бархатные сумерки, и на небе стали появляться звезды. Перед восхищенным Уиллоби выросла темная фигура Гордона.

— Пора идти.

Американец отложил в сторону винтовку и пристегнул к поясу саблю. Уиллоби пошел за ним в пещеру, теперь погруженную в сумрак и освещенную лишь тусклым светом бронзовых ламп, а оттуда через узкий туннель прямо на утес.

За ними последовали Яр Али-хан, Хода-хан и еще шестеро человек. Свет из пещеры пробивался в туннель, едва освещая движущихся людей. Затем ворота тихо закрылись, и спутники

Уиллоби превратились в бесформенные размытые пятна. Ущелье внизу казалось черной, бездонной пропастью. Мост превратился в темную полосу, бегущую в неизвестность и исчезающую в ней. Даже самые зоркие глаза, наблюдающие с возвышавшихся за ущельем гор, не смогли бы различить утес под черной массой Замка. Тем более движущихся по нему людей.

Голоса работающих на краю утеса казались тихим бормотаньем, напоминающим шепот ночного ветерка. Уиллоби скорее почувствовал, нежели увидел, что они спускают канатную лестницу длиной в сто пятьдесят футов в ущелье. Лицо Гордона в темноте казалось светлым пятном. Уиллоби на ощупь поискал руку американца и обнаружил, что тот уже перебрался через вал и раскачивается на лестнице, конец которой прикреплен к огромному чугунному кольцу, вмурованному в камень утеса.

— Гордон, мне не по себе… Я позволяю вам так рисковать из-за меня… А если в ущелье сидит кто-нибудь из этих дьяволов?

— Маловероятно. Они не знают, что у нас есть этот путь. Если мне удастся украсть коня, я вернусь в Замок еще до зари. Если не удастся, и мне придется проделать все путешествие пешком, то, пересидев день в горах, я вернусь в Замок только следующей ночью. Обо мне не беспокойтесь. Они меня никогда не увидят. Яр Али-хан, жди атаки еще до того, как взойдет луна!

— Да, саиб,— невозмутимо ответил бородатый великан, и Уиллоби немного успокоился.

В следующий момент фигура Гордона растворилась в царившем внизу мраке. Он сгустился всего на четыре ступеньки, а люди, припавшие к крепостному валу, уже не видели его. Спускался Гордон совершенно бесшумно. Хода-хан опустился на колени, положил руку на веревочную лестницу и, как только почувствовал, что натяжение ослабло, принялся тянуть лестницу вверх. Уиллоби склонился над краем утеса и напряг слух, чтобы уловить снизу хоть какой-то звук: скрип кожи, чавканье глины, но ничего не услышал.

Щекоча бородой ухо Уиллоби, Яр Али-хан пробормотал:

— Нет, саиб, если бы ваши уши услышали его, любой оракзай на той стороне горы знал бы, что по ущелью крадется человек! Если вы его не слышите — не слышат и они. Скалолазы из Хайбера, могут выкрасть винтовки из палаток британских солдат, но в сравнении с Эль Бораком они просто неумелые скоты.

Прежде, чем займется заря, в ущелье завоет волк, и это будет знак, что Эль Борак вернулся. Тогда мы спустим ему лестницу.

Тем не менее, огромный африди склонился над крепостным валом и еще в течение пятнадцати минут внимательно прислушивался, а потом, сделав знак остальным, повернулся и открыл ворота.

Все поспешно протиснулись внутрь. Где-то в темноте ущелья хлопнул выстрел, свинец ударил в скалу чуть выше фута над аркой. Несмотря на крепостной вал, беглого взгляда поверх скал было достаточно, чтобы заметить свет открытых ворот. Но это была стрельба вслепую. Часовые, оставшиеся на утесе, никак не отреагировали.

* * *

Вернувшись за крепостную стену, Уиллоби обнаружил, что воины заняли свои места возле бойниц. В любую минуту можно было ждать нападения, о котором предупреждал Гордон.

— Как Гордону удалось завладеть Замком Акбара? — поинтересовался Уиллоби у Хода-хана, который, казалось, был больше расположен к беседе, чем остальные воины.

Африди с винтовкой в руке присел на корточки. Над ними простирался иссиня-черный небосвод гималайской ночи, усыпанный седым серебром звезд.

— Чтобы отвлечь внимание Бабера Али, он послал Яр Али-хана с сорока всадниками к его сангару,— начал Хода-хан.— Думая заманить нас в ловушку, Афдал вывел всех своих людей из Замка Акбара, оставив здесь только трех человек. Афдал был уверен, что эти трое смогут противостоять целому войску, и они бы сделали это, если бы их противником не оказался Эль Борак! В то время, как Бабер Али и Афдал пытались окружить Яр Али-хана с сорока всадниками, а мы вдоволь потаскали этих псов по холмам, Эль Борак один проскакал верхом по всей долине. Он нарядился персидским купцом, но его богатое одеяние было испачкано и разодрано, а тюрбан съехал набок. Он скакал по долине и кричал, что воры ограбили его караван и гонятся за ним, чтобы отнять мешок с золотом и драгоценностями. Проклятые псы, которых оставили охранять Замок, были жадными и увидели только богатого и беспомощного купца, которого можно ограбить. Поэтому они стали зазывать его укрыться в Замке и открыли ворота. Эль Борак въехал в Замок Акбара, воздавая хвалу Аллаху, с якобы пустыми руками, но с ножом и пистолетами под халатом. Проклятые начали насмехаться над ним и навалились, чтобы обобрать, и, клянусь Аллахом, удивились, увидев, что под шкурой ягненка скрывается тигр! Одного он убил ножом, остальных застрелил. Эль Борак один взял твердыню, которую тщетно штурмовали целые армии! Когда сорок один всадник убежал от оракзаев, а назад вернулось вдвое больше, как и предполагалось — о чудо! — бронзовые ворота открылись перед нами, и мы стали господами Замка Акбара! Ха! Забытые Богом штурмуют лестницу!

Из темноты внизу донеслось быстрое цоканье копыт, и Уиллоби разглядел, что по долине кто-то движется. Приближающееся пятно постепенно превращалось в неясно очерченные фигуры, скачущие по извилистой тропе. В это же время за замком, из-за Ущелья Мекрама, прогремели винтовочные выстрелы. Африди не проявили ни малейшего беспокойства. Хода-хан даже не закрыл бронзовые ворота. Стрельба продолжалась, и вскоре по нижним ступенькам лестницы зацокали лошадиные копыта. Затем под стеной вспыхнуло пламя, и в его свете Уиллоби увидел грызущих удила лошадей и дикие лица оракзаев.

В тишине, последовавшей за этим залпом, раздались крики раненых, жалобное ржанье лошадей, скрежет подков о камень и шум, с которым скатывались с лестницы убитые животные и люди. На нижних ступенях образовалась гора тел, мертвых и умирающих, человеческих и лошадиных. Лестница превратилась в бойню, а выстрелы загремели снова.

Уиллоби дрожащей рукой вытер влажный лоб, благодаря Бога за то, что шум битвы затих. От стонов и криков умирающих ему становилось нехорошо.

— Они безумцы,— сказал Хода-хан, заряжая винтовку.— В прошлом они трижды атаковали Замок в темноте и трижды были разбиты наголову. Бабер Али похож на слепого быка, рвущегося к своей гибели.

Теперь винтовочные выстрелы громыхали по всей долине. Это осаждающие, потерпев полное поражение, изливали свой гнев в бесполезных залпах. Пули бились о стену утеса, и Хода-хан закрыл бронзовые ворота.

— Почему они не атакуют через мост? — недоумевал Уиллоби.

— Они атаковали, не сомневайтесь. Слышали выстрелы? Но мост слишком узок, один человек, спрятавшись за крепостным валом, может удерживать его. А у нас там шесть человек, и все они искусные стрелки.

Уиллоби кивнул, вспомнив об узкой каменной полоске, висящей над зияющей пропастью.

— Смотрите, саиб, луна всходит.

Сияние над черными восточными вершинами превратилось в мягкое золотое пламя. Затем из-за Гималаев медленно выполз красноватый серп.

Хода-хан открыл ворота, посмотрел вниз и тихо заворчал от удовольствия. Уиллоби, взглянув через его плечо, содрогнулся. Подножие лестницы ярко освещала луна. Мертвые лошади и мертвые люди образовали могильный холм, из которого, как сорняки, выросшие на обильно политой кровью почве, торчали винтовки и лезвия сабель. В этом кровавом месиве нашли успокоение не менее дюжины лошадей и почти столько же людей.

— Не пристало губить хороших лошадей,— пробормотал Хода-хан, закрывая ворота.— Бабер Али просто безумец.

Кутаясь в овчинную накидку, Уиллоби прислонился к стене. Ему было не по себе и он чувствовал себя совершенно бесполезным. Люди внизу, в долине, должно быть, испытывали то же самое, потому что беспорядочная стрельба начала затихать. Даже Бабер Али, наверное, уже понял тщетность атаки. Уиллоби горько улыбнулся. Он приехал сюда, чтобы прекратить разгоревшуюся на холмах вражду, но все его усилия привели к тому, что теперь у замка лежали груды мертвецов. Но игра еще не закончена. Мысль о Гордоне, украдкой пробирающемся где-то по этим черным горам, отбивала всякий сон. Но все же, в конце концов, дремота одолела его.

* * *

Рано утром британца разбудил Хода-хан. Уиллоби поморгал, протер глаза. Заря еще только окрашивала вершины белым цветом. У бойниц на корточках сидели человек десять, а из пещеры доносился запах кофе и жареного мяса.

— Ваше письмо благополучно доставлено, саиб.

— А? Что такое? Гордон вернулся?

Уиллоби с трудом разогнул спину. Он испытывал облегчение от того, что Гордон все-таки не пострадал из-за него. Британец посмотрел через вал. Лагерь нападающих прикрывала завеса утреннего тумана, но было видно, как к небу поднималось несколько струек дыма. Он не стал глядеть на подножие лестницы: ему совсем не хотелось увидеть холодные лица мертвецов в белом утреннем свете.

Уиллоби последовал за Хода-ханом в огромную комнату, и африди жестом пригласил его в похожую на келью нишу, где лежал человек. Он лежал спиной к вошедшим, но черные, коротко постриженные волосы и грязный костюм цвета хаки не оставляли сомнений в том, что это Гордон.

— Он устал,— сказал Хода-хан.— Он спит.

Уиллоби кивнул. Хотя вспоминая предыдущую ночь, он уже начал сомневаться, испытывает ли Гордон потребность в отдыхе и сне, как все нормальные люди.

— Вам надо идти на утес и наблюдать за Афдал-ханом,— сказал Хода-хан.— Мы уже установили там телескоп, саиб. Завтрак вам принесут туда, потому что мы не можем предугадать, когда придет Афдал.

Телескоп действительно стоял на утесе, и его тень на крепостном валу напоминала тень от пушки. Уиллоби навел его на обломки валунов во рву. Ущелье Мекрама проходило с севера к юго-западу. Добраться до Скал незаметно для обитателей Замка можно было только оттуда. Но и со стороны Замка никто бы не мог подойти к Скалам так, чтобы его не увидел тот, кто там спрятался.

Скалы представляли собой беспорядочно разбросанные огромные валуны, отколовшиеся от стен каньона. Как раз тогда, когда Уиллоби навел на скалы телескоп, их накрыл густой туман, и они стали почти невидимыми. Однако время шло, туман постепенно рассеивался, их очертания становились резче, и вот на самой высокой скале Уиллоби разглядел неподвижную фигуру. В телескоп она была ясно различима. Относительно того, кто это, сомнений не возникало. Это был Афдал-хан, наблюдающий за Замком в бинокль.

— Он, наверное, получил письмо еще ночью и очень быстро ехал верхом, чтобы добраться сюда так рано,— пробормотал Уиллоби.— А может быть, он находился где-то ближе Хорука. Гордон что-нибудь об этом говорил?

— Нет, саиб.

— Ладно, это не так уж важно. Не будем будить Гордона. И завтрака я ждать не стану. Скажи Эль Бораку, что я благодарен ему за все, что он для меня сделал, и передай, что я сам сделаю для него все, что смогу, когда вернусь в Газраэль. Но лучше бы ему прекратить эту вражду. А я позабочусь о том, чтобы Афдал не пошел на предательство.

— Да, саиб.

Африди перебросили веревочную лестницу через крепостной вал, и она, быстро раскрутившись, раскачивалась в футе от земли. Воины с винтовками наготове ждали у крепостного вала, но, когда Уиллоби на виду у всей долины поднялся на вал, по спине у него почему-то поползли мурашки.

Впрочем, ни одна из винтовок, притаившихся за утесами, не заговорила. Разумеется, одного вида Афдал-хана было достаточно для того, чтобы англичанин мог считать себя в безопасности. Уиллоби поставил ногу на перекладину лестницы и начал спускаться, стараясь не смотреть вниз. Лестница сильно раскачивалась, и ему приходилось время от времени крепко упираться в стену утеса. Но в целом все шло не так плохо, и наконец он с облегчением вздохнул, почувствовав под ногами скалистую почву. Уиллоби помахал рукой, но лестницу уже быстро поднимали вверх. Англичанин повернулся и зашагал вдоль ущелья, чтобы не опоздать на условленную встречу.

* * *

Утро постепенно вступало в свои права. Белый туман сначала порозовел, а потом и вовсе исчез. Теперь Уиллоби и без бинокля ясно видел очертания Скал, но Афдал-хан словно куда-то испарился. Несомненно, подозрительный вождь наблюдал за его приближением из како-го-нибудь укромного места. Уиллоби напряг слух, но стрельбы, означавшей, что Бабер Али возобновил осаду, не было. Уиллоби представил себе гнев, охвативший Афдала, когда тот узнал о неблагоразумных действиях своего дяди. Безусловно, Бабер Али уже получил соответствующие указания от племянника.

Британец подошел к Скалам — огромной груде разбитых временем валунов.

Остановившись, Уиллоби позвал:

— Афдал-хан!

— Сюда, саиб,— ответил незнакомый голос.

Уиллоби протиснулся между двумя зазубренными обломками и вскоре оказался на площадке, вроде естественного театра, образованной нависающим утесом и стеной скалы. Здесь могли бы свободно разместиться пятьдесят человек, но Уиллоби увидел лишь одного — высокого, сильного, скорее среднего возраста, чем молодого, человека в тюрбане и шелковом халате. Он стоял, гордо запрокинув голову, держа в руке широкую саблю и всем своим видом являя высокомерие.

Уиллоби сразу покинула нервная дрожь, которая, помимо его воли, не давала покоя, пока он шел по ущелью. Когда он заговорил, голос его зазвучал небрежно.

— Рад видеть тебя, Афдал-хан.

— И я вас, саиб,— ответил оракзай с ехидной улыбкой и дотронулся до острого лезвия своей сабли.— Вы не справились с возложенной на вас миссией, но ваша смерть послужит мне не хуже!

Если бы Скалы разразились хохотом, Уиллоби не был бы так шокирован. Его прямо-таки затрясло от ярости.

— Что? Моя смерть? Афдал, ты сошел с ума?

— Что сделают англичане с Бабером Али? — спокойно спросил вождь.

— Потребуют, чтобы его судили за убийство Сулеймана,— ответил Уиллоби.

— И эмир повесит его, чтобы задобрить британцев! — невесело засмеялся Афдал-хан.— Но если вы умрете, никто ничего не узнает! Б а! Вы думаете, я позволю повесить моего дядю за то, что он убил этого пенджабского пса? Бабер совершил глупость, позволив своим людям лишить жизни этого индийца. Знай я заранее о его планах, я бы этому помешал. Но дело сделано, и я намерен его защитить. Эль Борак не так мудр, как я думал, иначе он бы понял, что я никогда не позволю наказать Бабера.

— Убив меня, ты погубишь себя,— напомнил Уиллоби, хотя губы не слушались его. Он увидел, как глаза оракзая засверкали жаждой убийства.

— А где свидетель, чтобы меня обвинить? По эту сторону Замка нет никого, кроме нас с вами. Я удалил моих людей и послал их в долину — боялся, что хотя бы один из них по глупости выстрелит и тем самым расстроит мой план… Вдобавок, я не очень-то доверяю моим людям. Иногда человека можно подкупить и убедить предать даже своего вождя. Перед рассветом я велел людям прочесать ущелье и эти Скалы — убедиться, что на меня не расставлено ловушек. Потом я пришел сюда. Они не знают, зачем я уединился. И никогда не узнают. Сегодня ночью, когда взойдет луна, люди Бабера обнаружат вашу голову в мешке у подножья лестницы Замка Акбара, и найдется сто человек, которые поклянутся, что она сброшена вниз Эль Бораком. А так как они и сами будут в это верить, никто не сочтет их лжецами. Я хочу, чтобы они в это поверили, потому что знаю, как хитры англичане в распознавании лжи. А потом я пошлю вашу голову в Форт Али Маджид с пятьюдесятью людьми, которые поклянутся, что вас убил Эль Борак. Британцы заставят эмира послать сюда войска с полевыми орудиями и прогнать Эль Борака из моего Замка. Кто ему поверит, даже если ему представится возможность сказать, что он вас не убивал?

— Гордон был прав! — беспомощно пробормотал Уиллоби.— Ты вероломный пес. Не соизволишь ли рассказать мне, зачем ты навязал ему эту вражду?

— Конечно, ведь все равно через несколько мгновений вы умрете! Все дело в колодцах, расположенных на караванных путях. Я должен всецело владеть ими. Русские будут платить мне большую дань, чтобы я помогал им контрабандой провозить винтовки и снаряжение из Персии и Туркестана в Афганистан, Кашмир и Индию. Я буду помогать им, а они мне.

Когда-нибудь они сделают меня эмиром Афганистана.

— Гордон был прав,— только и смог произнести Уиллоби.— Как же он был прав! А перемирие, которого ты так хотел? Подозреваю, это была еще одна уловка?

— Конечно! Я хотел выгнать Эль Борака из моего Замка.

— Каким же я был безумцем,— пробормотал Уиллоби.

— Лучше помириться с Богом, чем бранить себя, саиб,— сказал Афдал-хан, поворачивая лезвие сабли так, что оно засверкало в ранних солнечных лучах.— Здесь только вы, я и Аллах, а Аллах ненавидит неверных! Сталь молчалива и надежна. Один быстрый и смертоносный удар, и ваша голова в моем распоряжении…

Он шагнул к Уиллоби. Англичанин стиснул зубы и крепко сжал кулаки. Он понимал, что бежать бесполезно — оракзай догонит его в одно мгновение. Столь же бесполезно было бросаться на противника и хватать его голыми руками, но это было все, что он мог сделать. Смерть настигнет его в прыжке, наступит темнота, и всем его планам и надеждам придет конец…

— Подожди минуту, Афдал-хан!

* * *

Голос был спокойным, но даже будь это внезапный резкий окрик, впечатление не было бы более устрашающим. Афдал-хан резко обернулся, застыл на месте, и сабля выскользнула у него из пальцев. Лицо его стало мертвенно-бледным, и он медленно поднял руки.

Гордон стоял в расселине и пистолетом, который держал на уровне бедра, целился вождю прямо в живот. На губах Гордона играла лишь чуть заметная ухмылка, но в его черных глазах разгоралось горячее пламя.

— Эль Борак! — заикаясь от изумления, произнес Афдал-хан.— Эль Борак! — выкрикнул он внезапно, как сумасшедший.— Ты призрак! Дьявол! Скалы были пусты — мои люди их прочесали…

— Я прятался на выступе утеса у них над головой,— ответил Гордон,— и спустился сюда после того, как они ушли. Убери руки с пояса, Афдал-хан. В течение этого часа я мог сто раз пристрелить тебя, но мне хотелось, чтобы Уиллоби узнал, какой ты негодяй.

— Но я видел вас в Замке,— недоумевал Уиллоби,— вы спали в пещере…

— Вы видели Али-шаха, переодетого в мою одежду и притворяющегося спящим,— ответил Гордон, не спуская глаз с Афдал-хана.— Я боялся, как бы вы, узнав, что я не в Замке, не отказались от встречи с Афдалом. Вдруг я что-нибудь замышляю? Поэтому, забросив вашу записку в лагерь оракзаев, я вернулся в Замок, пока вы спали, отдал моим людям приказания и спрятался в ущелье. Видите ли, я был уверен, что Афдал не позволит наказать Бабера за то, что тот убил Сулеймана. Да он бы и не смог, даже если бы захотел. У Бабера слишком много последователей в Хоруке. Единственным способом сохранить благосклонность эмира, не передавая Бабера в руки правосудия, было заткнуть вам рот. Тогда Афдал бы мог возложить всю вину на меня. Я не сомневался, что, получив записку, он придет сюда, и подозревал, что он собирается вас убить.

— Он мог меня убить,— пробормотал Уиллоби.

— Мое ружье было нацелено на него с того самого мгновения, как вы здесь появились. Если бы он привел с собой людей, я бы застрелил его еще до того, как вы покинули Замок. Увидев, что он намерен встретиться с вами один на один, я стал ждать, пока вы сами убедитесь, что это за зверь. Никакая опасность вам не угрожала.

— Я подумал, что он не мог так быстро добраться из Хорука.

— Я знал, что он не в Хоруке,— сказал Гордон.— Знал и то, что, обнаружив нас в Замке целыми и невредимыми, Бабер во всем сознается Афдал-хану, и что Афдал придет ему на помощь. Афдал стоял лагерем в полумиле за холмами, как всегда окруженный толпой воинов. Мне бы не пришлось трудится доставлять вашу записку, если б я застрелил его еще тогда.

Черные глаза Афдал-хана снова сверкнули, и на его смуглой коже выступили бисеринки пота.

— Не собираетесь же вы хладнокровно убить его? — возразил Уиллоби.

— Нет. Я дам ему лучший шанс, чем он дал Юсуф-шаху.

Гордон сделал шаг к безмолвному патану, приставил дуло винтовки к его ребрам и выдернул из-за пояса Афдал-хана нож и револьвер. Он забросил это оружие в скалы и вынул свой пистолет. Затем американец обнажил стальную саблю, мягко проскрежетавшую о ножны. Голос Эль Борака звучал спокойно, но Уиллоби увидел, как у него на висках вздуваются узелки вен.

— Возьми свою саблю, Афдал-хан. Здесь нет никого, кроме англичанина, тебя, меня и Аллаха, а Аллах ненавидит свиней!

Афдал-хан зарычал, как загнанная в капкан пантера. Согнув колени, он дотянулся одной рукой до оружия и обрушился на Гордона, как лавина с Гималаев.

У Уиллоби перехватило дыхание при виде этого ослепительно жестокого наскока. Ему показалось, что рука Афдала только коснулась рукоятки, а его сабля уже опускалась на голову Гордона. Но по голове американца он не попал. Ожидая увидеть, как Гордон будет отражать атаку, Уиллоби начал припоминать слышанные им истории о том, как проворно Эль Борак орудует тяжелой, кривой гималайской саблей.

Афдал-хан был выше и тяжелее Гордона и быстр, как проголодавшийся волк. Он обрушивал удар за ударом со всей силой мускулистой руки, да так быстро, что Уиллоби мог следить за ударами только по непрерывному лязгу стали о сталь. Но эта порхающая сабля пока не нанесла ни одной раны Гордону: каждый смертоносный удар при встрече с саблей противника кончался пустым звоном. Афдал-хан двигался гораздо энергичнее Гордона. Оракзай раскачивался, проворно поворачивался направо и налево, прыгал в разные стороны или кружил возле своего соперника, беспрестанно нанося сильные удары.

Чтобы избежать ударов, Гордон лишь поворачивал голову и изредка менял позицию, чтобы постоянно держать противника перед собой. Он стоял твердо, как скала, а его саблю было невозможно выбить из руки. Она легко выдерживала даже самые мощные удары патана.

Должно быть, его рука сделана из железа, думал Уиллоби, удивленно наблюдая за схваткой. Афдал-хан бил по сабле Эль Борака, как кузнец по наковальне, отчаянно пытаясь поставить американца на колени мощью своего натиска. Всей силой своих мускулов он давил на запястье Гордона, когда они застывали, скрестив сабли. Но Эль Борак не отступил ни на фут.

Его оборона ничуть не ослабла.

Афдал-хан задыхался, по его смуглому лицу катился пот, а глаза сверкали, как у дикого зверя. Гордон же дышал совершенно спокойно. Казалось, град ударов совершенно не действовал на него.

Когда Афдал-хан почувствовал, что его силы убывают, он совсем обезумел.

— Пес! — тяжело выдохнул он, плюнул в лицо Гордону и, замахнувшись саблей, невероятным прыжком бросился вперед, готовясь нанести удар, способный повалить даже дуб, и покончить с Гордоном.

Американец отскочил со скоростью, которая пристыдила бы даже раненую рысь. Уиллоби не мог уследить за его движениями — он видел только, что мощные удары Афдал-хана крушили лишь воздух, а сабля Гордона ослепительно сверкала в лучах восходящего солнца. Раздался удар металла, хруст ломающихся костей, и Афдал-хан зашатался. Гордон с тихим, безжалостным, как звон сабли, смехом сделал шаг назад, и по широкому лезвию закапала темно-красная кровь.

Лицо Афдал-хана мертвенно побледнело; он зашатался, как пьяный, глаза его расширились. Левую руку он прижал к боку, и между его пальцами засочилась кровь. Правой рукой он пытался поднять саблю, ставшую доя него вдруг непомерно тяжелой.

— Аллах! — прохрипел он.— Аллах! — Ноги Афдал-хана подкосились, и он упал, как срубленное дерево.

Уиллоби в ужасе наклонился к нему.

— Господи, да он разрублен почти пополам! Как с такой раной можно прожить хоть пять секунд?

— Жителей холмов трудно убить,— ответил Гордон, стряхивая с лезвия красные капли. Взгляд его потух. Огонь, так долго сжигавший душу американца, наконец, погас, хотя кровь еще кипела в жилах.

— Можете возвращаться в Кабул и доложить эмиру, что вражде конец,— сказал он.—

По этой дороге скоро снова пойдут караваны из Персии.

— А как же Бабер Али?

— Он удрал ночью, когда провалилась его атака на Замок. Я видел, как он уходил из долины со своими людьми. Осада ему надоела. Люди Афдала еще в долине, но они убегут в Хорук, когда услышат о гибели своего вождя. Эмир объявит Бабера Али вне закона, как только вы вернетесь в Кабул. Мне больше нет нужды бояться клана Хорука; они будут рады согласиться на мир.

Уиллоби посмотрел на мертвеца. Как и клялся Гордон, вражде пришел конец. Американец все время был прав. Впрочем, для Уиллоби было новым и не слишком приятным испытанием то, что его в этой игре использовали, как пешку — точно так же, как он сам использовал стольких мужчин и женщин.

Британец криво усмехнулся.

— Будь я проклят, Гордон, вы все время меня обманывали! Вы позволили мне поверить, что нас осаждает только Бабер Али, а Афдал-хан защитит меня от своего дяди! Вы поставили ловушку на Афдал-хана, а мной воспользовались, как приманкой. Меня не покидает мысль, что, не придумай я эту комбинацию с письмом и телескопом, вы бы предложили ее сами!

— Я дам вам эскорт до Газраэля, где больше не осталось оракзаев,— помолчав, предложил Гордон.

— Черт возьми, приятель, если бы на протяжении последних сорока восьми часов вы не спасали мою жизнь так часто, я бы поговорил с вами по-другому! Но Афдал-хан был негодяем и заслужил то, что получил. Не могу сказать, что мне нравятся ваши методы, но они эффективны! Вам следовало бы попробовать себя на секретной службе. Несколько лет таких успехов — и вы станете эмиром Афганистана!