1933 год закончился для Роберта И, Говарда на гораздо более позитивной ноте, чем начинался, хотя и обещал стать катастрофическим. В 1932 году издательство «Фикшн Хаус» прекратило издание «Файт сториз» и «Экшн сториз», двух журналов, которые платили скромно, но регулярно, обеспечивая Говарду скудный, но постоянный доход. Появление «Стрэндж тэйлз» — прямого конкурента «Уэйрд тэйлз»,— где хорошо платили, причем сразу же после приема рукописи, а не после публикации, стало некоторой компенсацией, но в конце 1932 года Говард узнал, что этот журнал также прекращает выходить. В начале 1933 года его предельно сузившийся рынок сбыта включал в себя новый ежеквартальный журнал Фэрнсуорта Райта «Мэджик капет» и «Уэйрд тэйлз». Ничего больше не оставалось делать, и за несколько недель Говард буквально завалил «Уэйрд тэйлз» рукописями, с одной очевидной целью: продать как можно больше. Среди присланных материалов была большая часть второстепенных рассказов о Конане, написанных с явным желанием заработать денег. Лишь весной 1933 года, когда впечатляющее количество рассказов о Конане ожидало публикации в журнале Райта («Ползучая тень», «Королева Черного побережья», «Колодец черных демонов», «Тени в лунном свете» и «Черный колосс»), Говард уделил внимание новым рынкам. Наняв Отиса Эделберта Клайна в качестве своего агента, техасец провел несколько недель в попытках продать рассказы о боксерах, а также освоить новые для него жанры детектива и вестерна. Он начал серьезно рассматривать вопрос о правах на свои произведения, а также возможность публикации сборника рассказов в Англии.

В октябре 1933 года Говард вновь вернулся к Конану. «Уэйрд тэйлз» уже напечатали три из пяти рассказов о Конане из своего портфеля, по мере того как становилось ясно, что персонаж пользуется немалой популярностью. «Железный демон», законченный примерно в октябре 1933 года, представляет собой довольно слабую попытку Говарда сделать что-то новое, учитывая, что тот не писал о Конане уже шесть месяцев. Многое в нем было позаимствовано из более раннего рассказа, «Тени в лунном свете». Оба рассказа демонстрировали, что Говард был во многом обязан Гарольду Лэмбу, одному из столпов «Эдвенче», издания, оказавшего на Говарда, пожалуй, большее влияние, чем «Уэйрд тэйлз».

Если Говард и был ранним поклонником «Уэйрд тэйлз» — известно, что он уже знал о существовании журнала меньше чем через полгода после того, как тот появился в продаже,— первой любовью техасца явно была приключенческая литература, в намного большей степени, чем фантастика. В памяти его надолго осталось воспоминание о том, как он впервые обнаружил «Эдвенче»: «Журналы были еще более редки, чем книги. Именно после того, как я переехал в «город» (в относительном смысле), я начал покупать журналы. Хорошо помню самый первый. Мне было пятнадцать лет. Я купил его однажды летним вечером, когда не мог усидеть на месте из-за странного беспокойства и у меня дома закончилось все, что можно было читать. Никогда не забуду, какой трепет я испытал. Почему-то мне раньше не приходило в голову, что можно купить журнал. Это был «Эдвенче». У меня до сих пор сохранился экземпляр. После этого я покупал «Эдвенче» в течение многих лет, хотя иногда мне попросту не хватало денег. Тогда этот журнал выходил три раза в месяц… Я ужимался и экономил от одного журнала к следующему; я покупал номер и записывал его себе в долг, а когда выходил другой, я платил за тот, который у меня уже был, и записывал в долг новый, и так далее».

К 1921 году, когда Говард узнал о существовании «Эдвенче», журнал был твердо стоявшим на ногах изданием, одним из ведущих, если не ведущим литературным журналом своего времени, на страницах которого постоянно печатались такие таланты, как Тэлбот Манди и Гарольд Лэмб. Артур Д. Хоуден-Смит поставлял рассказы о приключениях викингов, а летом 1921 года страницы журнала впервые удостоил своим творчеством Рафаэль Сабатини. Эти авторы повлияли на Роберта И. Говарда в намного большей степени, чем кто-либо из авторов «Уэйрд тэйлз». Интерес Говарда к «Эдвенче» простирался дальше простого чтения рассказов; два его письма были опубликованы в журнале в 1924 году, и он более или менее регулярно переписывался с Р. В. Гордоном, отвечавшим за отдел народной песни. Вероятно, именно благодаря «Эдвенче» у Говарда возникло желание стать писателем: «Я написал свой первый рассказ, когда мне было пятнадцать, и отправил его, кажется, в «Эдвенче». Три года спустя я сумел пробиться в «Уэйрд тэйлз». Три года писательства, за которые мне не удалось продать ни строчки. (Я так и не сумел продать что-либо в «Эдвенче»; а ведь моя первая попытка могла связать меня с ними навсегда!)» Эти строки были написаны летом 1933 года, за несколько недель до того, как техасец начал писать приключенческую литературу. За отчасти удивленным, отчасти раздраженным тоном Говарда чувствуется его разочарование тем, что он так ни разу и не опубликовался в этом журнале. Bee сохранившееся раннее творчество Говарда 1922-1923 годов можно считать искренними попытками подростка воспроизвести то, что он читал в «Эдвенче»: он начал, но так и не закончил десяток рассказов с участием Фрэнка Гордона, чьи приключения были позаимствованы у Тэлбота Манди, а прозвище Эль Борак Проворный — у Сабатини.

Весьма символично, что, когда Говард вновь стал писать приключенческие рассказы в октябре 1933 года, процесс начался с воскресения столь же невероятного, как воскресение Ксальтотуна в «Часе Дракона»: главным героем его первого взрослого приключенческого рассказа был Фрэнсис Кс. Гордон, Эль Борак, переработанный вариант его подросткового творения. Таким образом, он не исследовал новые земли, но наводил мост через десятилетие. Во втором рассказе о Гордоне, «Дочь Эрлик-хана», Гордон исследует город Иолган, скрытый внутри таинственной восточной горы, где держат в плену прекрасную Жасмину. В следующем рассказе техасца, истории о Конане «Люди Черного Круга», таинственная восточная гора называется Имш, и именно гам Конан спасает еще одну прекрасную Жасмину. Как воскликнул Говард, прочитав первые романы Манди в 1923 году: «Жасмина? Вот это героиня, разве нет?»

Многое было написано о влиянии Тэлбота Манди на этот конкретный рассказ о Конане, по, хотя еще предстоит определить, что послужило Говарду источником материала для этого рассказа, Манди, скорее всего, не имеет к этому отношения. Вполне вероятно, что разработки Говарда для его «восточных приключений» также послужили основой для новых произведений о Конане. В «Железном демоне», к примеру, Говард поменял имя туранского царя с Илдиза (в «Тенях в лунном свете») на Ездигерда. Большая часть действия этого рассказа происходит на острове Ксапур; вполне вероятно, что имена происходят от исторического Ездигерда — персидского царя и завоевателя — и Шапура, его отца. Ездигерд вновь появился в «Людях Черного Круга», и вместе с ним несколько новых географических элементов, которые Говард добавил в этом рассказе к своему Хайборийскому миру, такие как Химелийские горы, Афгулистан и Вендия.

«Люди Черного Круга» были самым длинным на тот момент произведением Говарда о Конане — настоящая, и притом успешная повесть, а не просто длинный рассказ. Произведение такой величины не могло держаться на одних лишь плечах Конана, и Жасмина стала долгожданной заменой готовых отдаться женщин из прежних рассказов. Однако наиболее запоминающимся второстепенным персонажем стал Хемса, разрывающийся между преданностью хозяевам и любовью к Гитаре, между духовными и земными желаниями. Ибо, как и подобает рассказу, описывающему Восток и Запад, «Люди Черного Круга» основаны на дуализме — брат и сестра, одна жива, другой мертв; две противоположные друг другу пары, Конан и Жасмина против Хемсы и Гитары (две пары, в которых соперничество за власть является существенным фактором их взаимоотношений). Но если первые — повелители (соответственно, вождь и королева), то вторые — всего лишь слуги вождей. Противостояние между первобытными горцами и колдунами с Имша, то есть между физическим и духовным, вероятно, возникло на основе длившихся целый год дебатов на эту тему, которые занимали Говарда и Г. Ф. Лавкрафта большую часть 1933 года.

Если в рассказе порой и чувствуется присущая Манди склонность к мистицизму, у Говарда он воспринимается совершенно иначе. Собственно, техасцу вряд ли требовалось обращаться к Манди за вдохновением для мистицизма — он буквально купался в нем многие годы. Более того, если убрать восточный колорит рассказа, повествование странным образом соприкасается со многими моментами в истории семьи самого Говарда. Его отец, доктор Айзек М. Говард, всю жизнь интересовался мистикой, йогой и гипнозом. Он регулярно практиковал гипноз на своих пациентах, иногда в присутствии юного Роберта, и снабдил примечаниями свои экземпляры «Индусской науки дыхания» и «Четырнадцати уроков философии йоги» Йога Рамачараки. Если Говарду нужны были документы по восточному мистицизму, ему незачем было перечитывать Манди, поскольку у него имелся намного более серьезный источник информации в собственном доме. Начальная сцена — в которой описывается смерть брата Жасмины у нее на руках — является еще одним поразительным автобиографическим примером. В литературной плоскости она побуждает к сравнению с несколькими другими рассказами, в особенности с «Погибелью Дэймода», в котором героя сверх всякой меры потрясает смерть его сестры-близнеца. В произведениях Говарда братья и сестры часто разлучаются, и обычно при трагических обстоятельствах. Причиной подобной навязчивой идеи вполне может быть упоминаемый (хотя и недокументированный) выкидыш у матери Говарда в 1908 году, когда Роберту было два года. Это побуждает нас провести параллель между Жасминой и Говардом, которые оба пережили потерю брата. Однако, как это обычно бывает в произведениях Говарда, эти биографические элементы вскоре размываются и теряются в истории, которую техасец должен был рассказать, чтобы продать ее Фэрнсуорту Райту. «Люди Черного Круга» — особенно удачный рассказ о Конане во всех отношениях. Ему не чужд эскапизм, и он намного опережает стандартные дешевые сюжеты, отличаясь всесторонней глубиной, что ставит его среди трех или четырех лучших рассказов о Конане, написанных Говардом на тот момент.

На Фэрнсуорта Райта он, судя по всему, произвел неплохое впечатление, поскольку первая его часть была опубликована меньше чем через пять месяцев после того, как рассказ был принят. Однако куда меньше ему нравилась все возрастающая фамильярность, которую Говард допускал в диалогах, и откровенность некоторых ситуаций, из-за чего ему несколько раз приходилось серьезно смягчать ругательства Конана и сексуальные намеки.

В начале января 1934 года, когда Говард писал «Людей Черного Круга», он наконец получил известие о сборнике рассказов, которые отправил Денису Арчеру в Англию в июне прошлого года. Ответ не был положительным. Хотя редактор и счел рассказы «чрезвычайно интересными», этого было недостаточно: «Сложность с книжной публикацией состоит в том, что сейчас слишком сильно предубеждение к сборникам рассказов, и я с большой неохотой вынужден вернуть рассказы вам. Однако, как только у вас появится возможность написать полноразмерную повесть в 70-75 тысяч слов в духе этих рассказов, моя родственная компания, «Поулинг и Несс Лтд.», которая имеет дело с библиотеками и в состоянии продать первый тираж в 5000 экземпляров, будет рада ее опубликовать».

За исключением отчасти биографической «Высокие дубы и песчаные холмы» (1928), Говард никогда не писал больших повестей, хотя продемонстрировал свои способности новеллой «Люди Черного Круга», которая в окончательном варианте имеет объем в 31 тысячу слов. Многие другие писатели сдались бы, столкнувшись с издателем, которому потребовалось полгода на то, чтобы дать отрицательный ответ, отклонив сборник рассказов, которые он сам в первую очередь просил. Однако позже в том же месяце Говард писал Огасту Дерлету: «Английская фирма, продержав несколько месяцев мои рассказы, наконец вернула их обратно, сказав, что против сборников сейчас существует предубеждение — я имею в виду сборники рассказов,— и предложила мне написать для них повесть. Но я не испытываю на этот счет особого энтузиазма, поскольку я слишком разочарован. Конечно, попробую сделать, что смогу».

Говард, вероятно, начал работать над повестью в феврале 1934 года, но ему пришлось оставить ее несколько недель спустя.

«Альмарик» — поскольку, вероятнее всего, именно эту повесть Говард начал писать для английского издателя — был брошен на полпути, написан был лишь первый вариант и половина второго. Это должна была быть третья — и последняя — история Говарда о Жасмине, после «Дочери Эр-лик-хана» и «Железного демона». Как и ее тезки, эта Жасмина тоже жила внутри странной горы под названием Ютла. Почему Говард настоял на том, чтобы его Жасмины обитали внутри гор, видимо, останется тайной. В повести использовалось несколько ключевых сцен из рассказов, ранее направленных издателю. Крылатый Яга из «Альмарика», например, явно кое-чем обязан крылатым созданиям из рассказа о Соломоне Кейне «Крылья в ночи». Говард действительно делал все, чтобы его повесть была «в духе рассказов», которые он посылал до этого. Тем не менее Говард оставил «Альмарика» незаконченным по неизвестным до сих пор причинам. (Повесть пролежала несколько лет, пока наконец не была опубликована на страницах «Уэйрд тэйлз» после смерти Говарда, законченная другим автором.)

Бросив «Альмарик», Говард, вероятно, понял, что единственно логичным выходом для него было сделать главным героем повести Конана; продажи «Людей Черного Круга» в конце февраля или марте 1934 года продемонстрировали, что он может успешно писать об этом персонаже. Еще важнее было то, что место и время действия — Хайборийская эра — и сам главный герой глубоко укоренились в мозгу Говарда и почти не требовалось труда, чтобы создать основу для предполагаемой повести. Наконец, рассказы о Конане были также включены в первый сборник, отправленный Арчеру; он мог снова представить материал «в духе» того, что уже предложил британскому издателю.

Сохранившийся план и 29-страничный черновик первой попытки написать повесть о Конане интригуют уже хотя бы тем, что резко отличаются от других историй о киммерийце. Этот черновик под названием «Томбалку» был начат и брошен после того, как Говард закончил «Людей Черного Круга» и бросил «Альмарик», со всей вероятностью, в середине марта 1934 года. Конан не является его главным героем; эта роль выпадает на долю некоего Амальрика (чье имя вызывает в памяти Альмарика). Читая синопсис и первый черновик, достаточно легко понять, что автору не хватало хорошего материала для повести; фактически ему не хватало хорошего материала вообще. Связь между первой частью и тем, что должно было стать главами «Томбалку», неубедительна, и сюжет явно уходил в никуда. Говард вскоре понял это и снова бросил начатое, чтобы приступить к работе над последней — окончательной и удачной — попыткой написать свою повесть «Час Дракона».

Из плодов двух предыдущих попыток Говард не использовал почти ничего. Действительно, мало что говорит о том, что три истории были написаны примерно в одно и то же время: в «Часе Дракона» Конан коротко у поминает нож гханатов, племени, отметившемся лишь в незаконченном черновике «Томбалку».

В раннем варианте повести мы узнаем, что Конана когда-то звали Железная Рука, то же самое прозвище, которое носил Исау Каирн на планете Альмарик. В «Часе Дракона» есть также упоминание о «принце Альмарике», но, возможно, скорее имеется в виду его тезка в «Ползучей тени» — другой принц, нашедший свою гибель в руках стигийцев,— чем повесть с таким же названием.

Однако один отрывок из «Томбалку» вполне мог вдохновить техасца на идею его повести:

Один из прохожих с гладким лицом, но серебристыми волосами, спросил:

— Аквилония? Мы слышали, что в нее вторгся король Немедии Брагор. Чем закончилась война?

— Его прогнали,— коротко ответил Амальрик, едва сдерживая дрожь. Прошло девятьсот лет с тех пор, как Брагор повел своих воинов через границу Аквилонии.

Вот она, завязка сюжета «Часа Дракона»: вторжение в Аквилонию ее соседей из Немедии. Семь таинственных всадников также, вероятно, превратились в «Часе Дракона» в четырех чародеев из Кхитая. Амра, второе имя Конана в те времена, когда он разбойничал на море среди черных пиратов, также перешло из черновика в повесть, а тема соперничающих королей, очевидно, стала существенной его составляющей. Многое из этого уже послужило основой для раннего рассказа о Конане под названием «Алая цитадель», в числе других посланного в Англию, в котором Конан выступал под именем Амра и описывалось вторжение (в данном случае из Кофа и Офира). Воскресение Ксальтотуна в немалой степени напоминает воскресение Туграхотана в «Черном колоссе», хотя этого рассказа не было среди тех, что отправились в Англию в середине 1933 года.

Говард знал, что ему следует делать с «Часом Дракона» и как: он повторно использовал некоторые элементы прошлых рассказов о Конане и в то же время пытался завоевать нового читателя. Таким образом, ему приходилось излагать как можно больше сведений о своей Хайборийской эре и ее возможностях предполагаемым новым читателям, и он без всяких угрызений совести воспроизводил некоторые фрагменты прошлых рассказов о Конане, поскольку британский рынок не был расположен к публикации короткой формы. Читатель получал некоторую информацию о Стигии, о землях, соответствовавших в Хайборийской эре африканским королевствам, даже кое-какие намеки — с помощью таинственных чародеев — на страны к востоку от Вилайета, в произведении, центром которого, однако, оставались хайборийские страны, предположительно уже знакомые этому читателю королевства, соответствовавшие современной восточной Европе.

Прошло немало времени с тех пор, как Говард писал о Конане как о короле, и мог бы возникнуть вопрос, почему он решил вернуться к теме, давно исчезнувшей из его рассказов. Ответ, вероятно, снова кроется в предполагаемом рынке сбыта книги. Британскую публику всегда остро интересовала тема мифических королей, как и самого Говарда: разве он не писал в «Фениксе на мече» о короле, который выигрывает битву с помощью волшебного меча, очень похожего на Экскалибур? Разве он не писал в «Алой цитадели» о том, что король — единое целое со своим королевством и тот, кто убивает короля, разрубает связующие нити королевства? Разве не был король Конан готов признать свое родство с самым знаменитым из кельтских королей, Артуром?

В «Часе Дракона» Конан попадает в плен из-за предательства и в конечном счете добивается победы посредством выдающейся военной стратегии. В повести паралич Конана носит явно сверхъестественную природу, и это выясняется, когда Ксальтотун предостерегает Конана от участия в сражении. Парализующая Конана магия разрывает важнейшую связь — король отрезан от своей армии, и именно это привело к ее поражению. Как заявляет Паллантид: «Только он мог повести нас сегодня к победе». После мнимой смерти Конана, короля Аквилонии, исчезает все единство Аквилонии и ее мощь. Как позднее говорит Конану ополченец: «Прости, государь, но ты был для них чем-то вроде веревки, удерживающей вместе вязанку хвороста. Не стало веревки — и развалилась вязанка». Лишь предполагаемая смерть Конана позволяет Валерию занять трон. «Пока Конан жив — он опасен. Он способен объединить Аквилонию»,— заявляет Тараск. «Защититься можно только в единстве»,— позже вторит ему Конан. Валерию, несмотря на его военную победу, не удается восстановить потерянное единство королевства и получить поддержку народа. И вновь слова Конана: « Одно дело — когда народ вручает тебе тpoн и сам соглашается на твое правление. И совсем другое — захватить чужую страну и властвовать с помощью страха». Оказывается, что Конан по праву является королем Аквилонии, и только магия может победить его единство с народом.

Вовсе не Сердце Аримана стало причиной поражения Конана. Сердце — не орудие зла. Хадрат, жрец Асуры, позже подтверждает, что «Сердце подобно мечу. Ксальтотун не способен разить им, но сам может быть им поражен. Сердце дает жизнь, но может и отнять. Ксальтотун прибрал его к рукам не для того, чтобы обратить против врагов,— затем лишь, чтобы с его помощью они не погубили его самого…» И заканчивает словами: «В нем — судьба Аквилонии». Почему Сердце заключает в себе судьбу Аквилонии? В начале повести мы узнаем, что это сокровище «хранилось в пещере под храмом Митры в Тарантии». Символизм очевиден: Сердце, как предполагает его название, находилось в сердце, то есть в центре королевства. К тому же митраизм в Хайборийской эре является ближайшим эквивалентом организованной религии, официальной религией Аквилонии, так же как и наиболее упорядоченным из хайборийских культов; отсюда и его «центральное» положение. Тарантия требует некоторого обсуждения. В «Алой цитадели» столица Аквилонии называется Шамар; Тарантией она называется в повести «Час Дракона». Смена названия Говардом была не «очевидной ошибкой», по словам некоторых редакторов, но результатом тщательного выбора: Тарантия происходит от Тары, мистической и политической столицы Ирландии, которую ирландские кельты считали сердцем своего королевства. «И тебе не бывать больше на троне, если ты не разыщешь Сердце своего королевства!» — говорит Зелата Конану, и он уточняет: «Ты имеешь в виду город? Тарантию?» Таким образом, Сердце — это мистический камень, точный центр страны, символ связи, соединяющей людей и землю с их королем. Как только эта связь разрушена, «королевство лишается сердца», последствия чего для людей и страны ужасны и скоротечны:

_Но теперь лишь угли и пепел позволяли угадать, где стояли раньше дома земледельцев и виллы вельмож. ...Потому-то к западу от предгорий через всю страну протянулась широкая полоса пожарищ и разрушений. Конан ругался сквозь зубы, пересекая черные пепелища, бывшие когда-то тучными нивами, в стороне от которых вздымались к небесам остовы сгоревших домов. Земли вокруг быт пусты и безлюдны, и Конан казался себе самому призраком, явившимся из давно забытого прошлого._

Все это вполне логично, поскольку в историях о Граале страна превращается в бесплодную и опустошенную землю с того момента, когда король больше не может надлежащим образом править своим королевством: последствия поражения Конана от руки заговорщиков простираются намного дальше, чем пленение и лишения киммерийца. Проблема «Часа Дракона» состоит в том, что Конан, похоже, сперва не осознает мистическую связь между ним и его страной. Желание вернуть себе трон, отобрав его у врагов, обречено с самого начала, и даже его самые лояльные подданные отказываются участвовать в том, что они считают самоубийственным предприятием. Только когда Конан все понимает, он может отправляться на поиски приключений: «Нет, какой же я дурень! Сердце Аримана! Сердце моего королевства! «Разыщи Сердце своего королевства»,— сказала Зелата».

Таким образом, примерно к середине повести начинаются приключения, подобные путешествию Артура в поисках Грааля. За артуровской легендой просматривается известное стремление кельтов иметь общего короля, которого исторически у них никогда не было, того, кто должен был объединить их племена против общих врагов. Этот король, «реке», в противоположность римскому «императору», постоянному представителю сильной и централизованной власти, большую часть времени являлся военным лидером. И Говард рассказывает нам именно об этом: путешествие Конана в поисках Сердца — это поиск верного пути к тому, чтобы исполнить свой долг как короля-рекса, а не императора-тирана. Это отчетливо демонстрирует диалог между Конаном и Троцеро в середине книги:

— Так давай присоединим Зингару к Пуантену,— предложил Троцеро.— Там теперь не менее полудюжины принцев, и все рвут глотки друг другу. Мы легко завоюем ее, одну провинцию за другой, и присоединим к твоим владениям. Потом с помощью зингарцев покорим Аргос и Офир. Уж если кто создаст империю, так это мы!

И вновь Конан отрицательно покачал головой:

— Об империях пускай мечтают другие, я же хочу сохранить принадлежащее мне. Я не стремлюсь к тому, чтобы править империей, сколоченной огнем и мечом… Одно дело — когда народ вручает тебе трон и сам соглашается на твое правление. И совсем другое — захватить чужую страну и властвовать с помощью страха. Чтобы я превратился во второго Валерия? Нет, Троцеро. Я намерен править всей Аквилонией — и не более. Или ничем!

Тот, кому пришла в голову мысль переименовать повесть Говарда в «Конана-завоевателя», очевидно, не понял его суть: Конан по своей природе кто угодно, только не завоеватель. Если королевский титул Конана рассматривать как в некотором роде цель его жизни, то вывод из этого совершенно иной, чем тот, который предполагался многие годы: Конан-король обладает намного меньшей свободой и властью (поступать так, как он захочет), чем Конан-киммериец.

Если Конан — это Артур, возникает вопрос, где его Гвиневра. Королева играла особую роль в кельтских странах, и ее отсутствие в повести Говарда может показаться странным, по крайней мере читателю, не знакомому с киммерийцем. Многих читателей «Уэйрд тэйлз» наверняка потрясло, когда в конце повести Конан поклялся жениться на Зенобии. Может возникнуть вопрос, и он действительно возникал у некоторых критиков, сдержал ли Конан свое слово. У нас нет возможности ответить на подобный вопрос, хотя мы можем отметить, что коронация Зенобии еще больше приблизила бы повесть к артуровскому мифу.

Фактически каждая из трех женщин в повести — Зенобия, Зелата и Альбиона — похоже, воплощает в себе часть символической роли, предназначенной артуровской королеве. Зенобии (носившей в ранних вариантах повести имя Сабина) предстоит (вскоре) стать женой короля. Зелата играет свою роль на начальном этапе путешествия Конана — именно она помогает ему понять символизм Сердца Аримана, связи между королем и его королевством. Альбиона наделена именем и положением, которые помогают нам отождествить трех женщин в повести с составным образом артурианской королевы. Она, конечно, принадлежит к высшим слоям общества, но этимология имени ее выдает, поскольку Альбиона происходит от «альба», что по латыни означает «белый». Имя жены Артура имеет отчетливое кельтское происхождение: «гвен», корень, присутствующий во всех вариантах имени жены короля Артура (Гвиневра, Гвенивра, Гвенлвифар и т. д., гэльское «Йинн»), означает «белый» (или «светлый»).

Эквивалент для путешествия в поисках Грааля в Хайборийской эре можно затем обнаружить в последующих главах повести, после того как Конан узнает, насколько важна роль Сердца Аримана. В этих эпизодах описываются разнообразные приключения и битвы, подобные тем, что можно найти в большинстве артурианских текстов. Таково происхождение эпизодов о крепости Вальброзо и упырях в лесу, о Публии, о мятеже на корабле, о Хем и и об Акиваше, который, строго говоря, ничего не добавляет к повести, настолько, что Карл Вагнер предположил, что эта глава вполне могла потеряться в пути между английским издателем и страницами «Уэйрд тэйлз» и никто этой потери не заметил бы.

Возвращение Конана на трон начинается с того, что он находит Сердце Аримана. Это происходит в конце девятнадцатой главы: «И он торжествующе размахивал над головой огромным сияющим камнем так, что по всей палубе катились волны золотого огня». Следующая глава начинается со слов: «В Аквилонию снова пришла весна. Зазеленели молодой листвою ветви деревьев, проклюнувшаяся трава радовалась теплому южному ветру». Сердце вновь оказалось в надлежащих руках, и жизнь воскресла, бесплодная земля снова стала изобильной, землей Грааля. «…С расцветом весны гибнущее королевство обежал новый слух, буквально возродивший его к жизни». Эта картина страны, возвращающейся к жизни с появлением всадников с Граалем, неодолимо вызывает в памяти аналогичную сцену из «Экскалибура» Джона Бурмана. Поражение Ксальтотуна — теперь лишь вопрос времени. Заговорщики разобщены, в то время как силы Конана вновь объединились. Восстановление королевского трона и страны теперь неизбежно.

Говард явно писал свою повесть, имея в виду будущего читателя, и, вероятно, не случайно, что повесть содержит выражения признательности британским писателям. Начало «Сэра Найджела» сэра Артура Конана Дойла с большой вероятностью подсказало Говарду эпизод с чумой в его повести. Что еще важнее, он в очередной раз выразил почтение одному из своих любимых драматургов, Шекспиру, чей «Гамлет», похоже, постоянно присутствовал рядом с Говардом во время сочинения повести: фраза «Есть последовательность в его безумии» в главе 3 явно перекликается с самой знаменитой пьесой драматурга. (Говард явно хотел, чтобы эта фраза появилась в его повести, поскольку она появлялась три раза во втором его варианте!) Собственно, многие из произведений Говарда, где идет речь о королевской власти, напрашиваются на сравнение с этой пьесой. В случае «Часа Дракона» параллели очевидны, поскольку в обоих произведениях идет речь о деяниях короля (или будущего короля), низложенного узурпатором, которого он считал союзником! Конан, лишенный трона и мертвый (или считающийся таковым), фактически обладает всеми качествами датского короля-призрака. При виде Конана, которого он считал мертвым, пуантенский воин ведет себя подобно шекспировскому герою, и может показаться, будто мы находимся на стенах Эльсинора: «Он ахнул, и бледность расползлась по румяным щекам. «Изыди! — вырвалось у него,— Зачем ты вернулся из серых долин смерти и пугаешь меня? Пока ты ходил по земле, я всегда был тебе верен…"»

Говард написал пять вариантов повести, некоторые их части переписывались два или три раза. Хотя он говорил другим, что писать ему не составляет никакого труда, работа шла тяжело. Синопсис повести представляет собой прекрасный пример метода работы Говарда: занимая три плотно заполненные текстом страницы, он описывает первые пять глав в мельчайших подробностях, лишь с некоторыми отличиями от опубликованной версии, в то время как последующие главы гораздо менее детальны, а вторая часть произведения не описывается вообще. Говард построил на основании этого свои первые черновики, разрабатывая сцены и диалоги. Таким образом, мотивы Ксальтотуна, по которым он пощадил Конана, менялись несколько раз, по мере того как Говард в процессе написания черновиков все больше осваивался со своими героями и тем, как они должны действовать и взаимодействовать в разных ситуациях. Фрагмент, в котором Тиберий жертвует собой, поведя Валерия с пятьюстами воинами в смертельную ловушку в ущелье, был добавлен на последнем этапе, предлагая читателю ряд запоминающихся моментов и насыщая финал ощущением напряженности и неуверенности, которых иначе бы ему недоставало.

Изучение рукописей показывает, что Говард не начинал работу над своей повестью о Конане, пока не закончил как «Людей Черного Круга», так и детективный рассказ, полученные его агентом 10 марта. Вероятно, на самом деле он не начинал повесть, пока не отправил еще один рассказ своему агенту 17 марта. Есть предположение, что повесть была начата в День святого Патрика. Записи показывают, что агент Говарда ничего не получал от него в период между 19 марта и 20 июня. Если принять 17 марта плюс-минус несколько дней за дату начала работы над повестью, то «Час Дракона» был создан менее чем за два месяца: 20 мая 1934 года Говард писал Денису Арчеру в Англию: «Как Вы несомненно помните, в вашем письме от 9 января 1934 года Вы предложили мне написать полноразмерную повесть, на основе ранее представленных рассказов, для вашей компании-партнера «Поулинг и Несс, Лтд.». Под отдельной обложкой я посылаю вам повесть в 75 тысяч слов, озаглавленную «Час Дракона» и написанную в соответствии с вашими предложениями. Надеюсь, она окажется приемлемой…»

В течение этих двух месяцев Говард, видимо, не писал никаких других рассказов, сосредоточив все свои усилия на повести, примерно по пять тысяч слов в день, семь дней неделю. В тот день, когда он отправил повесть в Англию, 20 мая, Говард написал четыре коротких письма. В эти два месяца «Час Дракона» занимал почти все его время. Единственным, что отвлекло его за эти два месяца, был, вероятно, краткий визит Эдгара Хоффмана Прайса. Для того, кто не ожидал многого от британского рынка, два полных месяца работы, похоже, были серьезной затратой сил. Можно предположить, что Говард возлагал на свою повесть намного больше веры и надежды, чем он готов был признать. Он понимал, что если его повесть будет принята — и опубликована,— это будет для него, возможно, самым большим прорывом.

Как и следовало ожидать, Говард в июне сделал в работе перерыв на несколько дней: «После нескольких недель непрерывного труда я нахожу несколько часов для того, чтобы расслабиться и попытаться привести в порядок переписку, которой у меня накопилось чудовищное количество». Говард устроил себе небольшой отпуск и побывал в Карлсбадских пещерах, что в дальнейшем вдохновило его на очередной рассказ о Конане. Между завершением «Людей Черного Круга» и началом «Часа Дракона» прошло всего несколько дней. Вполне вероятно, что перерыв между «Часом Дракона» и следующей историей о Конане был таким же.

Рассказ «…И родится ведьма» был написан в конце мая или начале июня 1934 года, вероятно, в течение нескольких дней. Очевидно, он должен был пополнить запас историй о Конане, имевшихся у Фэрнсуорта Райта. В апреле 1934 года Райт опубликовал «Тени в лунном свете», за ним в мае последовала «Королева Черного побережья», и Говард знал, что «Железный демон» и «Люди Черного Круга» запланированы на август 1934 года. Для техасца это была совершенно новая ситуация. Теперь Райт принимал рассказы о Конане, как только они появлялись, иллюстрации к ним почти постоянно украшали обложку («Королева Черного побережья», «Железный демон», «Люди Черного Круга», «…И родится ведьма», опубликованные в течение семи месяцев, были представлены на обложке). Популярность Конана росла, и персонаж, вполне вероятно, привлекал новых читателей к «Уэйрд тэйлз». Женщины писали в журнал, прося больше Конана, которого они представляли себе, отчасти благодаря цензуре Райта, романтическим варваром. Для рассказа «…И родится ведьма» потребовалось всего два варианта, прежде чем Говард удовлетворился результатом. Нет никакого сомнения, что это в точности соответствовало ожиданиям Райта. В письме Роберту X. Барлоу, датированном 5 июля 1934 года, Говард писал: «Вот наконец то, что я обещал вам какое-то время назад. «…И родится ведьма». Это мой самый последний рассказ о Конане, и, как говорит мистер Райт, мой самый лучший».

Вряд ли «…И родится ведьма» — самый лучший рассказ Говарда, но это особая история о Конане в том смысле, что хотя она и достаточно проходная, но содержит самую знаменитую или скорее самую запоминающуюся сцену из всего цикла. При чтении рассказа может создаться впечатление, что Говард просто заимствовал идеи из написанного им за год. Чудовище в финале рассказа выглядит двоюродным братом того, что появляется в последней главе «Альмарика». Тарамис и Саломэ напоминают нам о том, что Говард был увлечен идеей братьев и сестер (в очередной раз трагически разлученных при рождении), а также о его интересе к двойственности. Паранойя, тема, проходящая через творчество Говарда начиная с рассказа о Кулле «Королевство теней» (1926-1927), главенствует и здесь, причем Говард не раз повторяет, что люди далеко не всегда таковы, какими кажутся. У Говарда часто можно прочесть, что зло таится за внешне невинными чертами. В рассказе «…И родится ведьма», похоже, лишь Конан — или Говард? — располагает всеми фактами. Все остальные персонален столь же слепы к тому, что происходит прямо у них перед глазами, как и Ольгерд Владислав.

Конан в «…И родится ведьма» становится персонажем-сверхчеловеком. Говард был все больше уверен в собственном творении, о чем свидетельствует структура рассказа. Здесь нет ничего похожего на обычную дешевую формулу: Конан — главный герой — дает жизнь всему произведению, присутствуя лишь в двух его главах. Заманчиво провести параллель между Конаном и тем, чего, по мысли Говарда, он достиг своим циклом о нем: техасец знал, что он победитель и что сможет справиться с чем угодно, даже если ведущий персонаж рассказа будет присутствовать лишь в его центральных главах. Конан доминирует во всем рассказе, и это становится ясно в сцене распятия. Как можно убить персонажа — в буквальном или переносном смысле, который в состоянии пережить сцену, подобную этой? Ибо сцена распятия автоматически побуждает к сравнению с Христом. Конан, вероятно, стал в этой сцене «бессмертным», и вопрос лишь в том, до какой степени сам Говард желал, чтобы это было так. Рассказ — сам по себе средний — выделяется уверенностью Говарда в своем творении. Он был с радостью принят Фэрнсуортом Райтом, опубликован следом за четырьмя последовательными выпусками «Уэйрд тэйлз», где звездой был киммериец, и снова попал на обложку. У Говарда были все причины для уверенности.

В начале 1933 года у Говарда был лишь один постоянный рынок сбыта. В середине 1934 года он появлялся почти в каждом выпуске «Уэйрд тэйлз», успешно пробился еще на один рынок, в «Эдвенче», где его печатали в каждом выпуске, полагал, что у него есть еще один постоянный рынок в «Файт сториз» Джека Демпси, публиковал свои рассказы в еще нескольких журналах благодаря своему агенту Отису Эделберту Клайну и, более того, считал, что только что продал повесть на британский рынок. Это была настоящая идиллия. Но она длилась недолго.

Патрис Луине