Летом он гонял в футбол на прекрасно утоптанном после весенних дождей песке подгорного пустыря. Был даже левым центральным защитником в команде «середняков» на матче с «городскими». Никто не назвал бы его теперь фуфлыжником, а тем более – крысой детдомовской.
Но основное время Принц уделял любимой работе. На майской студийной выставке взрослые хвалили его проект. Плавучий дом в виде раковины был представлен в чертежах с разных сторон и в разрезе. Теперь Принц строил макет. По его задумке, дом питался энергией ветра и водяного течения.
Руководитель студии увез макет в Москву на выставку «Зодчество» – очень серьезное мероприятие, где призы за лучшие труды получают большие архитектурные организации и строительные институты. Принца тоже наградили, но не призом, а дипломом первой степени в номинации детского конкурса «Самый оригинальный проект». Благодаря этому успеху Управление архитектуры и градостроительства родного города на радостях поощрило лучших студийцев поездкой в город Харбин.
Поселили их в нарядном отеле «Гонконг». Принц научился пользоваться китайскими палочками вместо вилки и пил на чайной церемонии зеленый напиток из особого чайника, в котором растет цветок. Сопровождающие, к недоумению ребят, повели их на дискотеку. Там дети еще больше удивились: на танцах полно было стариков и младших школьников, все с удовольствием отплясывали под русскую музыку. Каждый день наполнялся новыми впечатлениями и открытиями. Принц вознесся на Башню дракона, высотой больше трехсот тридцати метров. Узнал, как люди выращивают жемчуг в речных ракушках на специальной фабрике, а на острове Солнечном, где обитают триста видов кошачьих, любовался белоснежным тигром-альбиносом. Гулял в парке «Окно в Европу» среди миниатюрных копий знаменитых архитектурных объектов мира, и не просто отдыхал, а сравнивал, учился и разглядывал туристов. Вернее, высматривал в европейских группах Русалочку.
В художественных мастерских архитектурного института гостям предложили расписать керамические вазы. Цветные порошки-ангобы оказались похожими на акварель и разводились обыкновенной водой. Насыщенность мазков по сыроватой глине достигалась осторожным накладыванием их один на другой тонкими, нежными слоями. Принц забыл о своей группе и Китае. Забыл обо всем, рисуя море, подводный дворец и Русалочку чудными кисточками, необыкновенно податливыми и в то же время упругими. Юному художнику позволили остаться в мастерской до вечера.
Китайцы нашли роспись русского мальчика изумительной. Студенты факультета дизайна восхищенно лопотали вокруг вазы на резковато-певучем языке, напоминающем щебет взволнованных птиц. На другой день два студента доставили готовое изделие Принцу прямо в отель.
Руководитель тоже был в восторге. Водрузил привезенную вазу на застекленную полку с макетами и хвастался подарком всем, кто бы из взрослых ни завернул в студию. Ученику хотелось спрятаться под стол от стыда. Принц-то сразу отметил ошибки в рисунке: мазки в глянцевом покрытии проявились ярко, и какие-то получились излишне сочными, а где-то густоты не хватило. Только Русалочка вышла хорошо – легкая, воздушная в прозрачных голубых волнах. Плотные ангобы становятся прозрачными после полива глазурью и обжига…
А самой Русалочки в Харбине не было. Принц понял это не потому, что не увидел ее среди туристов. Просто почувствовал.
Мама встретила его в порту одна и на вопрос об Эдуарде Анатольевиче уклончиво ответила:
– Он на работе.
Домой отправились на автобусе. В Китае Принц путешествовал всего неделю, и за эту неделю Мама успела развестись с его приемным отцом. От Эдуарда Анатольевича в доме ничего не осталось, кроме деревца с мясистыми листочками, которое он любовно называл «денежным».
Не сказать, чтобы Принц сильно опечалился, но Мама неуловимо изменилась. От ее выдержанного лица, от спокойных, как всегда, движений и слов веяло чем-то горестным.
– Вы развелись из-за меня? – спросил Принц за ужином с непривычным для позднего времени медовым тортом.
– О нет, не думай так, – вздохнула Мама. – Мы с Эдуардом перестали понимать друг друга давно, до твоего у нас появления. В молодости очень любили друг друга… а поженились – и через несколько лет я в нем разочаровалась. Наверное, и Эдуард во мне. Но мы еще любили… еще долго надеялись, что все уладится, и пытались сохранить семью. Оказалось, напрасно… Он неплохой человек, незлой, умный, по-своему совестливый и порядочный, да ты и сам знаешь. Мы просто слишком разные.
Мама уставилась в окно на ближнее дерево, но, кажется, его не видела. Снова заговорила:
– Надеюсь, мой пример послужит тебе предостережением. Если ты, когда вырастешь, встретишь красивую девушку, и она вдруг покажется тебе лучшей в мире, не спеши с женитьбой, пока не присмотришься. Может обнаружиться, что она совсем не та, за кого ты принимал ее поначалу. Люди на первых порах всегда стремятся понравиться друг другу, а потом, в совместной жизни, в характерах супругов начинают проступать и раздражать их всякие мелочи. Досадные, обидные мелочи, не замеченные раньше, срастаются в снежный ком и ранят, и рушат… Так случается у взрослых, мой мальчик.
– Русалочка ничем меня не раздражает, – сказал Принц. – Я женюсь только на ней, когда вырасту и найду ее.
О фокуснике он уже не упоминал. Помедлив, добавил:
– Если найду.
Мама промолчала. Они оба не отличались большой разговорчивостью, мать и сын.
Эдуард Анатольевич сам настоял на алиментах и сам привозил Маме определенную сумму каждый месяц, но, насколько Принц знал, не интересовался его жизнью.
С человеком, давшим ему свою фамилию, он поговорил в последний раз, став почти взрослым юношей, в год окончания школы. Мизансцену дома застал такую: Мама неподвижно сидела в зале на диване, обняв колени, в наэлектризованном оцепенении, вызванном, очевидно, прошедшей без Принца ссорой; Эдуард Анатольевич, насвистывая молодежную песенку, плавно покачивался с пятки на носок у окна. Смотрел вниз на свой новый автомобиль. Во дворе Принц сразу обратил внимание на крутой «БМВ», красующийся у подъезда. Надвинув на лоб козырек кепки, в машине спал шофер. Очевидно, Эдуарду Анатольевичу удалось высоко взлететь на коммерческой «новорусской» волне.
Белокурые волосы его поредели и потеряли былое сияние, он располнел, но, несмотря на незнакомую корпулентность, выглядел по-прежнему красивым и здоровым. Мама, в свитере и старых «левайсах» Принца, казалась рядом с Эдуардом Анатольевичем подростком. В последнее время она сильно похудела, предпочла всем платьям-юбкам джинсы и перестала подкрашивать волосы, поэтому темно-русые с золотом пряди стали наполовину серебряными – седыми, что нравилось сыну. Наверное, только ему. Он любил ее, какой бы она ни была, и беспокоился за нее. Недавно врачи диагностировали у Мамы ишемическое заболевание сердца.
Беседовали не так уж долго, но за окном уже разыгралась маленькая трагедия дня и вечера. Крича голосами детей во дворе, день не хотел уступать, а вечер крался из углов и тихой сапой захватывал в тень все больше территории. Скоро гостиная утонула в сумерках и Принц включил свет.
– Уезжаю навсегда, – сказал Эдуард Анатольевич. – Вряд ли еще свидимся. Вот, принес деньги.
С этими словами он одну за другой выложил на стол перед Принцем три толстые пачки, и на лаке столешницы заиграли зеленовато-белые блики.
– Здесь довольно для учебы в приличном институте и приобретения настоящего дела. Дальше сам раскрутишься. А если выучишься на архитектора, как мечтал, деньги вам с Мамой все равно пригодятся. Их никогда не бывает много, они и крезам под мышками не жмут…
Мама слушала, упершись подбородком в джинсовые колени, и неприязненно думала, что муж и тут любуется собой…
Предупреждая невнятное движение Принца, Эдуард Анатольевич с горечью воскликнул:
– Не отказывайся! Я – торговец до мозга костей, «человек купи-продай», как утверждает твоя Мама… Возможно, так и есть, я не умею по-другому, но не привык оставаться кому-то обязанным. Это не просто деньги – это мой долг, сними его с меня, парень. Я не смог стать тебе отцом, хотя, видит Бог, искренне верил, что стану. Возьми, и я буду считать, что долг мною оплачен… и прощен.
– Спасибо, – поблагодарил Принц. Врач, обследовавший Маму, обмолвился о возможном хирургическом вмешательстве, а операции нынче дорого стоят…
Зеленые пачки месяц лежали в банке. В жестяной банке из-под чая на полке в кухонном шкафу. Когда в городе поползли слухи о квартирных кражах, Мама испугалась и переложила деньги в морозильную камеру. Полагала, что туда воры точно не сунутся.
При полной семье холодильник всегда был набит до отказа. Боязнь недоедания сидела у мужа Мамы в «печенках генов» – так он сам над собой шутил. Его бабушка жестоко голодала в войну. Поддатый после какого-то праздника, он однажды рассказывал о ней и плакал. Принц хорошо его понимал – у него тоже была когда-то бабушка…
Битая жизнью столовская повариха, бабушка Эдуарда Анатольевича представляла общество длинным столом: кому-то достается верхняя роскошь, обслуга довольствуется остатками, низший кухонный состав – объедками, иным и вовсе ничего не перепадает. Женщина, вырастившая внука одна, добросовестным ремнем вбила в него четкие позиции. Следуя им, Эдуард Анатольевич не доверял никому, полагался во всем на себя и не оставлял за собой ни долгов, ни следов…
Он испарился, как вечерняя дымка над озером, оставив ее, эту печальную дымку, в Маминых мыслях.
Что Принц, что Мама относились к столу без трепета: есть вкусненькое на обед – отлично, нет – переживем. Мама, правда, любила дорогой кофе, где-то заказывала и получала в бандеролях драгоценные зерна. Но врач категорически запретил кофе. Потом, учась в другом городе, Принц звонил Маме и первым делом спрашивал:
– Как себя чувствуешь? – а заканчивал разговор полумольбой-полутребованием: – Прошу тебя, кофе не пей!
– Ладно, – смеялась она. Слыша в смехе несвойственную ей натянутую кокетливость, он в отчаянии думал: «Лжет».
Мама, конечно, лгала. Без Принца она чувствовала себя одиноко. Кофе скрашивал бледные, безлюдные домашние выходные. В квартире уютно пахло горячим сладко-горьким шоколадом, как в то время, когда наваристый бульон и рыбный пирог ждали мужчин к обеду, а «отпускная» Мама, сидя перед телевизором, потягивала любимый напиток из большой, совсем не кофейной чашки. Теперь мужчин не было. Один уже не вернется – и пусть. Не сумела насадить супруга в семейное лоно огнем и мечом, как Екатерина Великая картофель… отболело, отпало. Второй мужчина… Мама любила своего мальчика той всеобъемлющей, тревожной любовью, что поражает женщину с первого взгляда. Раз и навсегда, независимо от того, родила мать ребенка несколько мгновений назад или впервые увидела его семилетним.
Мама сполна получала любовь сына в отражении. Он был для нее волшебным зеркалом. Она сама выправила, выпестовала, отшлифовала в Принце все светлое, что заложила в нем малоизвестная ей природа. Любая женщина в иные минуты кокетничает с зеркалом. Приятно же, если тебе твердят: «Ты на свете всех милее», даже если это неправда. Даже если ты знаешь, что на свете есть одна еще милее…
Принц учился на факультете архитектуры инженерно-строительной академии, которую они выбрали с Мамой вместе. Перед ним теперь отчетливо возникали смутно воображаемые в детстве перспективы и композиции главной потребности человечества – дома, и с плоского чертежного листа взмывала к дисплею виртуальная графика проектных пространств. Невероятной глубины профессия требовала разносторонних знаний во множестве наук. Творческая мысль впитывала в себя все, что касалось материального созидания. Строить – и означает созидать, восстанавливать разрушенное и создавать новое там, где не было ничего. Пока Принц осваивал навыки строительной механики, постигал свойства материалов сооружений в разделах точных и естественных наук, Мама поддерживала его скромный студенческий быт ежемесячными денежными переводами. Привыкший экономить, он сердился. Стипендии хватало, а деньги упрямо шли и шли, хотя зарплата у Мамы, бюджетницы, была куда ниже средней. Да и что значит в статистике, самой зыбкой из отраслей научного официоза, средняя зарплата? Мифическое, гибридное число, выведенное путем скрещивания зарплат гендиректора и уборщицы…К каникулам сына Мама готовилась тщательно. Делала дома кой-какой косметический ремонт, снова начинала подкрашивать волосы и губы. Старые коллеги с пониманием относились к ее оживлению…
Обожая блаженный покой дней, освященных голосом и улыбкой Мамы, Принц в то же время отмечал новые морщины под ее глазами. С печалью он думал, что возраст неумолим, и человек, при всей своей материальности, не поддается реконструкции. Увидев летом последнего курса, с каким усилием Мама перенесла наполненный водой чайник к плите, Принц ужаснулся и навестил ее лечащего врача.
– Мне кажется, она чувствует себя гораздо хуже…
– Кровообращение никуда не годное, – подтвердил подозрения доктор. – Возможна весьма ощутимая боль при физических нагрузках, даже малейших.
– Что же делать?.. Мама ни за что не ляжет на операцию, не согласится, чтобы я взял академический…
– Ну, потерпит еще годика три… максимум четыре. Но это предел, нестабильная стенокардия – штука торопливая.
По высоким лестницам театров Мама поднималась, отдыхая через каждые три ступени. Убедившись, что она скрывает боль, Принц стал отговаривать ее от непременных просмотров премьер. То спохватывался, что следовало бы подготовиться к зачетам, то якобы ждал трансляции футбольного матча, то затевал мытье полов… Ей разрешалось только вытирать пыль. Принц договорился со службой домашней уборки об уходе за квартирой во время его отсутствия. Страдая, что Маме придется платить за этот обыденный труд, пригрозил, что будет отсылать переводы обратно…
Вечерами засиживались в кухне: Мама в потрепанном кресле со стаканом зеленого чая, Принц на полу, сложив по-турецки ноги, с новомодным детективом вслух. И так хорошо, так кстати для отказа от прогулок накрапывал дождь! Летний грибной дождь спускал с оконного козырька моросящую завесь, сплошь в стразах заходящего солнца…