– Теперь, когда ты ближе познакомился с «чертовой травкой» и дымком, ты, надеюсь, можешь решить, кто из них нравится тебе больше, – сказал дон Хуан.
– Честно говоря, дымок меня пугает. Не знаю почему, но он на меня плохо действует.
– Ты любишь лесть, а «травка» льстит тебе и, подобно женщине, делает приятное. Дымок же благороден и чистосердечен. Он не соблазняет людей, не порабощает их, он вообще свободен и от любви, и от ненависти. Единственное, чего требует дымок от человека, – это мужества. «Травка» тоже требует мужества, но совсем другого. Она, как женщина, любит мужскую силу, а дымок любит мужество сердца. Ты его лишен! Как, впрочем, большинство людей. Поэтому займись-ка лучше дымком. Он укрепляет сердце. Он не похож на «чертову травку», исполненную страстей, ревности и насилия. Дымок надежен; твоими ошибками он не воспользуется.
19 января, во вторник, я курил галлюциногенную смесь. Я предупредил дона Хуана, что испытываю к дымку неприязнь и боюсь его, но дон Хуан сказал, что я должен еще раз попробовать, чтобы оценить его по достоинству.
Мы вошли в комнату дона Хуана около двух часов дня. Он достал свою трубку, я принес угольков, и мы сели друг против друга. Дон Хуан сказал, что надо согреть трубку, разбудить ее; если я буду смотреть внимательно, то увижу, как она засветится. Он несколько раз поднес трубку ко рту и потянул через нее воздух, нежно ее поглаживая. Вскоре он легонько кивнул, давая понять, что трубка пробудилась. Я посмотрел на нее, но ничего особенного не заметил.
Дон Хуан передал трубку мне. Я наполнил чашечку своей смесью и ухватил горячий уголек деревянной бельевой прищепкой, которую припас заблаговременно. Взглянув на прищепку, старик расхохотался. Я на секунду замешкался, и уголек пригорел к прищепке. Стучать прищепкой о трубку я побоялся и поплевал на уголек, чтобы его вытащить.
Дон Хуан отвернулся и закрыл лицо руками. Его тело содрогалось. Мне показалось, что он плачет; нет, он задыхался от смеха.
Наконец, немного успокоившись, дон Хуан ловко подхватил уголек, сунул в трубку и велел ее раскурить. Это было нелегко, так как трубка была набита очень плотно; к тому же после первой же затяжки мне в рот попала труха, и рот мгновенно онемел. Я видел, что смесь в чашечке занялась, но не почувствовал дыма, как чувствуешь дым сигареты, хотя я и вдыхал что-то, что заполнило сначала мои легкие, а потом и все тело.
Насчитав двадцать затяжек, я бросил считать. Меня прошиб пот. Дон Хуан пристально взглянул на меня и сказал, чтобы я не боялся и делал все, что он говорит. Я попытался выговорить «хорошо», но вместо этого издал жуткий утробный вой, который продолжал звучать и после того, как я закрыл рот. Дон Хуан вздрогнул и снова зашелся смехом. Я хотел кивнуть в знак согласия, но не смог и пошевелиться.
Старик осторожно разжал мои пальцы, взял трубку и велел лечь на пол, но ни в коем случае не засыпать. Я думал, что он поможет мне лечь, но он по-прежнему неотрывно глядел на меня. Вдруг комната резко крутанулась, и через секунду я уже смотрел на дона Хуана из положения «лежа на боку». С этого момента все, что я видел, стало расплывчатым, словно во сне. Смутно припоминаю, что дон Хуан много говорил, а я все время лежал неподвижно.
Я не испытывал тогда ни страха, ни других неприятных эмоций и, проснувшись на следующий день, чувствовал себя хорошо. Разве что мысли слегка путались, но и это часа через четыре прошло.
О вчерашнем дне дон Хуан со мной не беседовал и ни о чем не расспрашивал. Он только заметил, что я слишком быстро заснул.
– Единственный способ воспротивиться сну – это превратиться в птицу, кузнечика или еще в кого-нибудь, – заявил он.
– А как это сделать?
– Именно этому я тебя и учу. Помнишь, что я сказал вчера, когда у тебя не было тела?
– Не припоминаю.
– Я – ворона. Я учу тебя, как превратиться в ворону. Когда ты научишься этому, ты сможешь бодрствовать и легко передвигаться. Иначе тебе не оторваться от того места, где ты упал.
Второй опыт с дымком был проведен 31 января, около полудня. Проснулся я на следующий день вечером и понял, что могу вспомнить буквально все, что говорил вчера дон Хуан. Его слова как бы впечатались мне в мозг и очень отчетливо продолжали звучать во мне. И еще я понял: мое тело немело после того, как мне в рот при первых затяжках попадала труха. То есть я не только курил смесь, но и глотал ее.
Я начал рассказывать о своих ощущениях дону Хуану, но он сказал, что ничего особенного со мной не случилось. Я сообщил, что помню все происшедшее, однако он не пожелал меня слушать. Все мои воспоминания были точными и безошибочными. Очередной сеанс курения ничем не отличался от предыдущего. Казалось, они следовали друг за другом без перерыва, так что мои воспоминания о втором опыте начинались с того места, где кончался первый. Я хорошо помню, что после падения на землю ничего не чувствовал и ни о чем не думал. И вместе с тем ясность в голове сохранялась полностью. Помню, что в тот момент, когда комната, сделав оборот, встала «на дыбы», я подумал: «Наверняка я стукнулся головой об пол, но почему-то не чувствую боли».
После этого я только слушал и смотрел. Я мог повторить каждое слово, сказанное доном Хуаном, и следовал всем его указаниям, которые казались понятными, разумными и простыми. Старик заявил, что мое тело исчезло и осталась одна голова и что единственный способ не заснуть и передвигаться в этих условиях – это превратиться в ворону. Он потребовал, чтобы я собрался с силами и мигнул, добавив, что если я сделаю это, значит, способен и на все остальное. Еще дон Хуан сказал, что голова никогда не исчезает, поскольку именно она превращается в ворону.
Он снова предложил мне мигнуть. Должно быть, он повторил это указание, как и все остальные, много раз, так как я очень ясно их помню. По-видимому, я мигнул, ибо дон Хуан сказал, что я готов, и велел мне держать голову прямо. Он объяснил, что мой подбородок сейчас превратится в птичьи лапы. Он велел мне ощутить лапы и заявил, что они уже медленно растут. Потом сказал, что надо вырастить хвост и что хвост растет из шеи. Он предложил мне распустить хвост веером и ощутить, как он касается земли.
Затем дон Хуан заговорил о перьях и крыльях. Объяснив, что крылья растут из скул, и предупредив, что это очень трудное и болезненное дело, он посоветовал вытянуть крылья как можно дальше, иначе мне будет не взлететь. Он сообщил, что крылья уже появляются, что они длинные и красивые, и предложил помахать ими, чтобы к ним привыкнуть.
После этого дон Хуан заговорил о верхней части моей головы, объяснив, что она слишком крупная и тяжелая и это помешает мне взлететь. Он сказал, что голову можно уменьшить, для чего следует мигать – с каждым разом голова будет уменьшаться. Он велел мне мигать до тех пор, пока я не перестану ощущать тяжесть головы и смогу подпрыгивать. Вскоре старик сказал, что голова уже уменьшилась до нужного размера и теперь я должен немного походить и попрыгать, чтобы мои движения стали легкими.
Теперь осталось самое трудное, объявил он, и я должен неукоснительно его слушаться. Чтобы я смог взлететь, нужно научиться видеть, как видит ворона. Дон Хуан сказал, что мой рот и нос сейчас вырастут и превратятся в большой клюв. Он добавил, что глаза вороны обычно смотрят в разные стороны, и велел, повернув голову, посмотреть на него одним глазом. Если я захочу глянуть вторым глазом, я должен опустить клюв. Он потребовал, чтобы я смотрел на него поочередно то одним глазом, то другим. Наконец дон Хуан сказал, что я готов к полету и что он должен подбросить меня в воздух.
Я безо всякого труда вызвал у себя нужные ощущения, следуя указаниям дона Хуана. Сперва ощутил выросшие птичьи лапы, которые поначалу были очень слабыми и беспомощно подрагивали. Потом – хвост, выросший из шеи, и крылья, появившиеся из скул. Их появление далось мне нелегко, но больно не было. Мигая, я уменьшил голову до размера вороньей. Но самое поразительное случилось с моими глазами. Я стал видеть как птица!
Когда дон Хуан велел мне отрастить клюв, у меня возникло неприятное ощущение удушья. Затем что-то вытянулось вперед и образовало перед глазами преграду. Это продолжалось до тех пор, пока дон Хуан не посоветовал смотреть в разные стороны. Оказалось, что теперь я могу это сделать. Я не мог мигать обоими глазами одновременно, зато мог сосредоточиться на том, что видит каждый глаз в отдельности. Комната и все вещи в ней выглядели не совсем так, как обычно, хотя трудно было сказать, в чем разница: не то она перекосилась, не то изменилась фокусировка. Дон Хуан стал очень большим и засверкал. Казалось, он излучал тепло и ласку. Затем все образы поплыли, потеряли свои очертания и превратились в четкие геометрические фигуры, какое-то время продолжавшие мерцать...
В четверг, 18 марта, я снова курил галлюциногенную смесь. На этот раз процедура курения несколько отличалась от обычной. Трубку я набивал дважды. Когда я выкурил первую порцию, дон Хуан велел прочистить трубку и сам положил в нее смесь, так как у меня начисто отсутствовала координация движений. Мне и рукой-то пошевелить было трудно. Смеси в моем мешочке оставалось как раз на одну порцию. Заглянув в него, дон Хуан сказал, что в этом году это последняя моя встреча с дымком: запас курева подошел к концу.
Старик вывернул мешочек наизнанку и вытряхнул остатки смеси на блюдце с угольками. Казалось, на угли бросили листок прозрачной бумаги, который засиял оранжевым светом. Листок вспыхнул, на нем возник причудливый узор трещин, что-то забегало по ним быстрыми зигзагами. Дон Хуан велел мне внимательно смотреть на блюдце, и я разглядел нечто вроде небольшого шарика, катающегося взад-вперед по светящейся области! Дон Хуан наклонился, вынул шарик из блюдца, положил в трубку и велел мне затянуться. Я ясно видел, как он положил в трубку шарик! Я затянулся, и в ту же секунду комната закружилась. Меня охватило глубокое оцепенение, тело налилось тяжестью.
Очнулся я, лежа навзничь на дне мелкой канавы. Вода доходила мне до подбородка; кто-то поддерживал мне голову. Это был дон Хуан. Первой моей мыслью было: вода в канаве какая-то необычная – холодная и удивительно вязкая. Она легонько плескалась вокруг меня, и с каждым ее движением в голове у меня прояснялось. Сначала от воды исходило ярко-зеленое сияние, но вскоре оно исчезло, и вода стала обычной.
Я спросил у дона Хуана, который час. Он ответил: раннее утро. Немного погодя я окончательно пришел в себя и выбрался из канавы.
– Расскажи все, что ты видел, – предложил дон Хуан, когда мы вошли в дом.
Он добавил, что «возвращал» меня в течение трех дней и это оказалось нелегким делом. Я несколько раз пробовал пересказать то, что видел, но никак не мог сосредоточиться. Позднее, ближе к вечеру, я почувствовал, что готов говорить с доном Хуаном, и принялся рассказывать все, что запомнил с того момента, как упал на бок. Однако дон Хуан слушать не захотел. Он сказал, что его интересует одно-единственное: что я видел и делал после того, как он «подбросил меня вверх и я улетел».
Я вспомнил ряд картин или сцен, напоминающих сны. В них не было никакой последовательности, и каждая была похожа на пузырек, всплывающий перед глазами и улетающий прочь. Впрочем, это были не просто сцены, которые я наблюдал, ибо я и сам в них участвовал. Сначала, когда я пробовал восстановить их в памяти, я видел только бесформенные вспышки; сосредоточившись, я обнаружил, что каждая сцена – исключительно ясная, но воспринимается не зрением, отсюда и впечатление бесформенности. Картин было немного, и все довольно простые.
Едва дон Хуан упомянул, что «подбросил меня вверх», как я вспомнил его лицо, на которое глядел откуда-то издали. Лицо было огромным, плоским и ярко сверкало, а желтоватые волосы медленно шеве-. лились. Все в его лице двигалось и жило само по себе, излучая янтарный свет.
В следующей сцене дон Хуан подбрасывал меня вверх. Я помню, как «расправил крылья и полетел». Врезаясь в воздух, тяжело перемещаясь вверх и вперед, я чувствовал себя невероятно одиноким. Пожалуй, это напоминало скорее ходьбу, чем полет, и утомляло тело, не давая ощущения свободы и парения.
Я вспомнил, как застыл в полете, разглядывая острые темные хребты, окруженные мутным неприятным светом. Потом мне вспомнилось какое-то поле, усыпанное бесчисленными огнями. Огни двигались, мелькали, мерцали... Их свет слепил меня.
В следующий момент прямо передо мной возник толстый конус, от которого исходило розоватое свечение. Я ощутил в теле внезапную дрожь и тут же увидел множество розовых конусов, надвигающихся на меня. Я отпрянул в сторону.
Последнее, что я запомнил, были три серебристые птицы. От них струился металлический свет, как от нержавеющей стали, только очень яркий, подвижный, живой. Птицы так понравились мне, что я полетел с ними.
Дон Хуан выслушал мой рассказ молча.
На следующий день после рассказа о моем полете дон Хуан сказал:
– Превратиться в ворону нетрудно. У тебя это получилось, и отныне ты всегда будешь вороной.
– Дон Хуан, что случилось после того, как я стал вороной? Неужели я летал целых три дня?
– Нет. Ты вернулся с заходом солнца, как я и велел.
– Как я вернулся?
– Ты очень устал и быстро заснул. Вот и все.
– Я что, прилетел?
– Я уже сказал, что ты послушался меня и вернулся в дом. Не забивай себе голову пустяками. Это совсем не важно.
– А что же тогда важно?
– В твоем путешествии только одно было важно: серебристые птицы.
– Что же в них особенного? Птицы как птицы.
– Не просто птицы – вороны.
– Белые вороны?
– На самом деле вороны – серебристые. Они так сильно блестят, что другие птицы их избегают.
– Почему вороньи перья выглядели серебристыми?
– Потому что ты видел их глазами вороны. Птицу, которую люди видят черной, ворона видит белой. Белые голуби для нее – розовые или голубые, чайки – желтые... Постарайся теперь вспомнить, как ты встретился с ними.
Я напряг память, но увидел только смутный, распавшийся образ. Сказал, что помню лишь то, что летел вместе с ними. Дон Хуан спросил, где я встретился с ними, в воздухе или на земле, но я не смог ответить. Дон Хуан даже рассердился, требуя, чтобы я как следует подумал.
Он сказал:
– Все это гроша ломаного не стоит, если ты точно не вспомнишь!
Я старался изо всех сил, но вспомнить так и не смог.
Сегодня у меня всплыла в памяти еще одна картина из моего «сна о серебристых птицах». Я вспомнил, что видел какую-то темную массу с мириадами крошечных дырочек, как от булавочных уколов. Почему-то я решил, что масса эта мягкая. Пока я ее разглядывал, птицы летели прямо на меня. Одна из них что-то крикнула, затем все три оказались рядом со мной на земле.
Я описал эту картину дону Хуану. Он спросил, с какой стороны прилетели птицы. Я ответил, что понятия не имею. Старик потерял терпение и упрекнул меня в тупости. Он сказал, что я отлично бы все вспомнил, если бы постарался, но я боюсь дать себе волю. Он добавил, что я пытаюсь говорить как человек или как ворона, а ведь в то время, которое я вспоминаю, я не был ни человеком, ни вороной. Дон Хуан спросил, что мне сказали птицы. Я напряг память, но в голову лезли всякие посторонние мысли, и я никак не мог сосредоточиться.
Сегодня я долго гулял и вернулся, когда уже стемнело. Я размышлял о воронах, как вдруг мне в голову пришла странная мысль, даже не мысль, а скорее ощущение или впечатление. Птица, подавшая голос, сказала, что они летят с севера на юг и что, когда мы встретимся снова, они будут лететь тем же путем. Я сообщил дону Хуану то, что вспомнил или, возможно, придумал. Он сказал:
– Не ломай голову над тем, вспомнил ты это или придумал. Такие мысли годятся людям, но не воронам, особенно тем, которых ты видел, – вестникам твоей судьбы. Ты уже ворона, и этого не изменить. Отныне вороны будут сообщать своим полетом о каждом повороте в твоей жизни. В каком направлении вы полетели?
– Не помню.
– Подумай хорошенько – вспомнишь. Сядь на пол и покажи, где ты был, когда птицы подлетели. Закрой глаза и начерти на полу.
Я выполнил его указание и определил свое место.
– Не открывай глаза, – продолжал дон Хуан. – В какую сторону от этого места вы полетели?
Я сделал на полу другую отметку. Используя их, дон Хуан указал несколько направлений полета, которым вороны будут предсказывать мое будущее. Он связал эти направления с четырьмя сторонами света.
Я спросил, всегда ли, предсказывая судьбу человека, вороны следуют этим направлениям. Дон Хуан ответил, что эти направления – только мои. Все, что делали вороны в первую встречу, сказал он, невероятно для меня важно. Он настаивал на том, чтобы я вспомнил малейшие подробности, поскольку и «весть», и поведение вестников носят очень личный характер.
И еще об одном он настоятельно просил вспомнить: в какое время дня вестники меня покинули. Он посоветовал сравнить освещение в то время, когда я «взлетел», и когда серебристые птицы «полетели со мной». Я сказал, что, когда отправился в «тяжелый полет», было темно, а когда увидел птиц, все вокруг заливал красный цвет – алый, а может быть, оранжевый. Дон Хуан сказал:
– Значит, дело было под вечер, солнце еще не закатилось. Когда темнеет, ворону окружает белизна, а не чернота, как людей. Твои последние вестники тоже прилетят под вечер. Они окликнут тебя и, пролетая над тобой, станут серебристо-белыми. Ты увидишь, как они сверкают на фоне неба, и это будет означать, что твое время пришло. Ты умрешь и превратишься в ворону.
– А если я увижу их утром?
– Утром ты их не увидишь.
– Но ведь вороны летают целый день...
– Только не твои вестники, дурень!
– Дон Хуан, а когда прилетят твои вестники?
– Мои – утром. Их тоже будет трое. Мой благодетель говорил, что, если не хочешь умирать, можно криком превратить их в черных и тем самым отогнать смерть. Но теперь я знаю, что делать это нельзя. Мой благодетель был склонен к крику и ярости «чертовой травки». Дымок – совсем иное дело, он бесстрашен и справедлив. Когда за тобой прилетят серебристые вестники, кричать бессмысленно – лети вместе с ними, как летал раньше. Когда ты встретишь их, они повернут в другую сторону и исчезнут навсегда. Но теперь их будет уже четверо.
Я продолжал припоминать краткие и бессвязные состояния необычной реальности.
Одна деталь из галлюциногенного опыта с грибами особенно часто приходила мне на ум: мягкая темная масса с булавочными отверстиями. Я воспринимал ее как масляный пузырь; его центр как бы открывался и заглатывал меня. На краткий миг я погружался в состояние необычной реальности и очень страдал от сильного возбуждения и тревоги. Я был бы рад поскорее покончить с этими опытами.
Сегодня я сказал об этом дону Хуану и попросил у него совета. Он отмахнулся от моих слов и посоветовал не обращать на этот образ внимания, поскольку он лишен смысла, а точнее – ценности. Единственное, что важно и стоит моих усилий, – это воспоминания, в которых присутствуют вороны; все остальные «видения» – пустые порождения страха. Дон Хуан напомнил, что дымок требует от человека твердости и спокойствия. Мне же казалось, что я ступил на порог, за которым – опасность... Я заявил, что не могу идти дальше, ибо дымок вызывает у меня страх.
Изучая всплывающие в памяти картины из своего галлюциногенного опыта, я пришел к неизбежному выводу, что мое видение существенно отличалось от обычного восприятия. В других случаях, переживая состояния необычной реальности, я видел формы и образы в пределах обычного зрительного восприятия. Видение же под влиянием галлюциногенного дымка было принципиально иным.
Все, что я видел, находилось передо мной в одной плоскости: над ней и под ней ничего не было! Все образы были раздражающе плоскими и в то же время обладали бездонной глубиной. Точнее говоря, образы представляли собой скопление невероятно отчетливых деталей, помещенных в поле света, который, перемещаясь, вызывал эффект кругового движения.
Напрягая память и пытаясь описать пережитое мной, я вынужден был прибегнуть к ряду аналогии и параллелей – иначе мне трудно было бы «понять», что именно я «видел». Лицо дона Хуана, например, выглядело как бы погруженным в воду. Вода непрерывно струилась, настолько увеличивая лицо, что при желании я мог разглядеть каждую клеточку кожи и каждый волосок на голове. С другой стороны, я видел какие-то плоские угловатые массы, казавшиеся неподвижными, поскольку свет, исходящий от них, не менялся.
Я спросил дона Хуана, что это было. Он объяснил, что я впервые глядел глазами вороны и поэтому видел предметы неясно и не понимая их значения, но со временем я научусь распознавать то, что вижу. Тогда я спросил об особенностях, которые обнаружил в движении света.
– Все живое, – сказал он, – наделено внутренним движением. Поэтому ворона легко распознает мертвое и умирающее, чье внутреннее движение прекращается или замедляется. Точно так же она распознает слишком быстрое движение и движение естественное, соразмерное.
– Что значит «слишком быстрое»?
– Это значит, что ворона знает, чего ей следует избегать и что искать. Когда внутреннее движение чрезмерно, значит, это существо вот-вот взорвется гневом или нападет – и ворона избегает его. Когда же внутреннее движение соразмерно, вороне такое существо нравится.
– В камнях тоже есть внутреннее движение?
– Нет. Ни в камнях, ни в мертвых животных, ни в сухих деревьях... Зато смотреть на них приятно. Вот почему вороны кружатся над падалью – ее свет неподвижен, и вороны любуются им.
– Но когда тело разлагается, разве свет не меняется?
– Да, но это движение совсем иного рода. В этом случае ворона видит мириады крошечных светлячков, движущихся внутри тела, – именно это ей и нравится. Незабываемое зрелище!
– Ты сам это видел?
– Каждый, кто умеет превращаться в ворону, это видит. И ты увидишь.
Тогда я задал дону Хуану неизбежный вопрос:
– Дон Хуан, я на самом деле превращался в ворону? Если бы меня кто-нибудь увидел, принял бы он меня за обычную ворону?
– Ты не должен думать об этом, имея дело с силой гуахо. Твои вопросы бессмысленны. Превратиться в ворону совсем не трудно, но пользы от этого никакой. Я уже говорил, что дымок – не для тех, кто ищет силу, а для тех, кто хочет научиться видеть. Я превращаюсь в ворону потому, что эта птица – самая неуязвимая. Другие птицы на нее не нападают, за исключением разве что голодных орлов. А в стае вороны способны защититься и от них. Люди тоже не беспокоят ворон, и это очень важно. Всякий обратит внимание на орла или другую крупную птицу, но кому какое дело до вороны? Вороне ничто не грозит. У нее подходящие размеры, она может летать где угодно, не привлекая к себе внимания. Можно было бы превратиться в барса или медведя, но это довольно опасно. Эти звери слишком велики, и для превращения в них потребуется много энергии. Можно превратиться в ящерицу, в кузнечика или муравья, но это еще опаснее – их могут сожрать другие животные.
Я возразил: из его слов следует, что превращение в ворону или сверчка происходит на самом деле, но дон Хуан утверждал, что я неправильно его понял.
– Нужно много времени, чтобы научиться превращаться в ворону, – сказал он. – Но ты не менялся, ты оставался человеком. Это нечто иное.
– Что именно?
– Возможно, ты и сам уже знаешь. Если бы ты так не боялся сойти с ума или потерять свое тело, ты бы давно разгадал эту удивительную тайну. Ты боишься понять ее, и потому тебе надо дождаться, когда твой страх пройдет.