Они оба дивились — и Степан Акимыч и Санька. И каждый по-своему. Степан Акимыч — тому, с каким неистовым упорством Санька учила буквы, как легко поняла, что из букв можно складывать слова, и неожиданно быстро начала читать. Даже Анюточка, его любезная Анюточка, и та не могла сравняться с Санькой. Подумать только — хоть и не за один месяц, а всё же одолела и «Бедную Лизу», и «Наталью — боярскую дочь», и «Остров Борнгольм»! Чуть ли не всего Николая Михайловича Карамзина…
Санька же думала иное. Ох, и трудная же наука — грамота!
Семь потов сойдёт, пока все буквы вытвердишь… Долбишь, долбишь, а они, подлые, из головы так и выскакивают! Аз, буки, веди… Аз, буки, веди… А зачем нужна буква «ер», коли буква эта и вовсе не выговаривается?
Но главное ведь не в том: ладно, затвердила все до одной — и подряд можно сказать и вразбивку. Главное в другом: букв сколько? Не более четырёх десятков. А сколько слов из этих букв можно сложить? Несчётно! Все слова, какие человек говорит от малых лет до самого своего смертного часа, — всё из этих букв можно прочитать. Вот это диво дивное! И каждое словечко самое лёгкое, к примеру, «Маша» али «каша». И такое трудное, что язык свернёшь, пока выговоришь.
Иногда забавы ради Санька начинала складывать про себя буквы с буквами. Что, мол, получится? То вовсе ничего не выходило, то выходило знакомое слово, а то какое-то совсем непонятное. Спрашивала у дедушки Акимыча. Тот объяснял терпеливо, доходчиво. А сколько всего знал!.. Ведь надо же! И вот ведь судьба незавидная, жалела она Степана Акимыча: ума палата, а сидит в своей дыре, в суфлёрской будке, и только всем роли подсказывает. И какая-нибудь актёрка может накричать на него, как намедни Баранчеева: «Ты чего, старый дурак, себе под нос шамкаешь, ничего не слыхать!..» Она, Санька, убила бы эту самую Баранчееву, Задушила бы собственными руками. А дедушка Акимыч ничего ей в ответ, только жалобно замигал. Эх! Вот какая в жизни бывает несуразица.
К концу декабря Санька понемногу стала грамоту осваивать. А Степан Акимыч был хитрым учителем. Он было принялся ей читать «Бедную Лизу», разохотил Саньку да и перестал.
— Теперь, Санечка, — сказал ей, — изволь сама дочитывать. Словцо за словцом — и доберёшься до конца. Узнаешь, чем кончилась сия печальная повесть о любви несчастной Лизы и её негодного соблазнителя Эраста. Ты, сударушка, понятливая, захочешь одолеть — одолеешь. И Анюта у меня таким же манером обучалась.
Санька и не перечила. Принялась за трудное дело. И слёз же пролила, читая повесть о бедной Лизе! Сперва плакала от непосильных трудностей и непонятностей, какие попадались чуть ли не в каждой строчке и даже во многих словах. Гордость же не позволяла всякий раз бросаться за подмогой к дедушке Акимычу. Сама барахталась. Однако, барахтаясь, выучилась и плавать. И вскоре поплыла самостоятельно, радуясь тому, что может теперь преодолевать ранее непреодолимое.
Конечно, сразу же на место Лизы поставила она себя, и негодный дворянский сынок Эраст представлялся ей Федькой-сбитенщиком. И выходило, что повесть о бедной Лизе написана сочинителем Карамзиным вовсе не о Лизе, а о ней, о бедной, покинутой Саньке. И, читая о страданиях Лизы, проливая слёзы о несчастной судьбе её, Санька рыдала взахлёб и о себе, представляя самое себя во всех горестях её любви. Когда же Лиза, отчаявшись в изменнике Эрасте, утопилась в пруду возле Симонова монастыря, Санька ревела в голос. Шептала про себя: «Утоплюсь, беспременно утоплюсь… Лёд сойдёт, кинусь вниз головой и пойду ко дну. Тогда будет знать, истукан, злодейская его душа! Захочет взять меня замуж, а я буду на дне песчаном. Буду лежать бледная и прекрасная!..»
Вот уж чего не знал и не ведал Фёдор, что, сам обиженный Санькой, прослывёт он в её глазах истуканом и злодеем…
Однако нужно сказать в защиту Саньки: в те годы, подобно ей, все читательницы «Бедной Лизы» мечтали утопиться в пруду возле Симонова монастыря, а своих безвинных вздыхателей приравнивали к бездушному Эрасту.
Однажды вечером, подойдя к дверям своей каморки, Степан Акимыч в замешательстве остановился. Услышал чей-то незнакомый голос — низкий, грудной. И голос этот звучал великой печалью, произнося слова: «Сердце моё обливается кровию в сию минуту. Я забываю человека в Эрасте — готов проклинать его — язык мой не движется — смотрю в небо, и слёзы катятся по лицу моему».
Крайне заинтересованный, удивлённый свыше всякой меры, Степан Акимыч позволил себе заглянуть в замочную скважину. И что же увидел он! Санька, скрестив на груди руки и устремив глаза к потолку, произносит слова из Карамзина. В книгу не смотрит, говорит на память, точно — слово в слово. И такая грусть, такая печаль, такое горе было в её голосе и глазах, что Степан Акимыч, не зная, как обо всём этом думать, тихонько, на цыпочках, по-журавлиному поднимая ноги, отошёл от дверей, бормоча себе под нос: «М-да… вот так сударушка! А говорит-то как… с какими чувствами».
Кое-где походил, кое с кем словцом перекинулся, а как стал возвращаться обратно, громко крикнул, якобы с кем-то прощаясь:
— Доброго вам здоровья, сударь! Стало быть, до завтрева…
Так хотел деликатнейший Степан Акимыч предупредить Саньку о своём приходе.
Когда он вошёл в каморку, Санька с усердием подметала пол.
В самое сердце поразило Степана Акимыча не то, что Санька на память, не глядя в книгу, произносила слова из «Бедной Лизы», поразило его то чувство, то понимание, которое она вкладывала в каждое слово, поразило выражение её лица и чистый, красивый её голос. Степан Акимыч считал, что уж кто-кто, а он в этом разбирается получше многих, он-то знает, как надо актёрам роль произносить и есть ли у актёра подлинный талант. Слава те господи, многих перевидал на своём веку, может судить! «Ведь иную, — думал он, — с голоса учат. Не дни — месяцы проходят, а всё без толку. Никакого понятия в чувствах, никакого священного огня в груди… А эта? Ах, сударушка, сударушка…»
И решил он начиная с сего дня попристальнее наблюдать за Саней. А если понадобится, учить её актёрскому искусству. И от этих мыслей сам воспрянул он духом. Надежда, что он откроет для театра новый талант, что станет учителем сего таланта, веселила и радовала его душу, приводила его в неописуемый восторг…
А время шло. Старый год уходил восвояси, и приближался новый, 1812-й.
В самых последних числах декабря Анюта взялась уговаривать Саньку в канун Нового года вместе погадать.
— Санечка, душенька… — начала она и объяснила, что её госпожа 31 декабря пойдёт в дом Всеволожских. Там будет маскарад, и там она будет встречать Новый год. Гостям надобно собираться к восьми часам вечера, в полночь же будут пить шампанское, снимать маски и начнётся бал. — До утра будут плясать! А тётенька Фёкла посулилась пирогов напечь. С морковью любишь? И орехи, и пряники я припасла. Будем на снег воду плескать, песни петь, ореховые скорлупки по лоханке пускать. Узнаем, Санечка, каков уготовлен нам с тобой суженый.
Санька, потупившись, горько усмехнулась: она-то знала своего суженого, только он её знать не хочет. Сколько дней прошло, как они тогда на Арбате встретились, а ни разу не приходил в театр сбитнем торговать. Неужто она его так обидела в тот день?
А ведь она как его ждёт! Каждый вечер выглядывает. Только бы снова пришёл, она бы ему сказала: «Не верь мне, глупой! Наговорила я тогда на себя. Не потешалась я над тобой, Федя, наглядеться на тебя не могла, вот до чего ты мне люб!..»
Неужто сказала бы она ему такое? Нет, нипочём… Разве можно парню такие слова говорить? Неужто она про девичью гордость, про девичий стыд позабыла?
Но гадать она любила. Когда у матушки с батюшкой жила, ещё до мачехи Степаниды, вместе с подружками каждые святки гадала. Совсем ещё махонькой бегала вслед за взрослыми девушками в дровяной сарай. Там из сложенной стенкой поленницы — наравне с другими девушками пытала свою судьбу — таскала полешки. Девушки таскают и всё охают да ахают: им всё не так! То сучковатое полено попадётся, — стало быть, ерепенистый, сварливый характер будет у суженого. То и вовсе с трещиной, а это точно — будет муженек поколачивать. А Саньке всякий раз в руки лезли ровненькие да гладенькие дровишки. Девушки сердились, завидовали: «Небось наперёд себе подставляешь! Признавайся, Санюха, подложила такое поленце?» А Санька посмеивалась: «Хоть и не подкладывала, а заведомо знаю — за ворчуна, за драчуна не пойду! Хоть до старости сидеть мне в вековушках, а драчливого мужа не надо…» Девушки её всегда на смех поднимали: «Сосватают, так и за кривого пойдёшь! Ещё молоко на губах не обсохло — так рассуждать… Неужто спросят тебя? Зашлют сватов, и готовься под венец!»
А ещё любила Санька с девушками на птичник ходить, кур кормить. Сперва наложат для кур всякого разного, у кого что есть. Одна скинет с пальца колечко медное, другая — серебряное, а у Аниски, у той было даже золотое. Нальют в плошку воды, накрошат хлеба. А потом каждая свою курицу выпустит, и глядят они во все глаза, к какой приманке подойдёт: к золотому кольцу — за богатого идти; к серебряному — тоже не так худо, достаток в доме будет. Ну, а уж если хохлатка начнёт из плошки воду пить — пропащее дело: горьким пьяницей будет муж, вся жизнь пойдёт под гору.
— И прорубь пойдём слушать. Это всего завлекательнее! Только надо ровно в полночь. Тютелька в тютельку… — сказала Саня.
Нет, о такой ворожбе Анюта ничего не слыхала.
— Неужто? — У Саньки глаза засверкали, когда стала растолковывать про это гаданье. — Вот это да! Вот это ворожба! Такое иной раз привидится в тёмной воде, обомлеешь со страха… А главное, сбывается. Пойдёшь?
— Пойду, — согласилась Анюточка. — Рассказывай!..
И Санька принялась рассказывать разные случаи, когда гаданье это сбывалось в точности. Была у них девушка, Аниской звали. Увидела в проруби сани да коней. И сбылось: приехали за ней сваты из дальней стороны.
— Высватали?
— Не отдали отец с матерью. Семья там небогатая, Аниска же в богатстве выросла. Так ни с чем и воротились сваты.
— Стало быть, не сбылось гаданье?
Санька с досадой воскликнула:
— Как же не сбылось? Ведь на санях приезжали сваты, не на телеге. Сама подумай, разве не сбылось? Зимней порой приезжали…
Анюта подумала и согласилась: в точности сбылось. Надо им с Санечкой ровно в полночь на Москву-реку сбегать и прорубь послушать. Что-то они увидят в тёмной воде? О чём им поведает глубина реки?
А у Сани иное в голове. Пожалуй, и права Анюта: разве так сбывается гаданье? Ведь до нынешнего лета сидела Аниска в девках. А сколько ей уже? Не двадцатый ли год пошёл? Уже и перестарок…
Что там гаданье! Разве узнать человеку свою судьбу, глядя в прорубь?
Но странной выдалась для них эта новогодняя ночь…
Вначале всё было, как задумали. И погадали. И пирогов с морковью, какие кухарка Фёкла испекла, поели до отвала. И орехи все сгрызли: ни одна скорлупка не устояла против их крепких белых зубов. Не попалось и ни одного червивого ядра, только целые и сладкие. Всё сходились на том, что год подходит хороший, спокойный, весёлый…
Ближе к полуночи выскочили они на улицу и, взявшись за руки, побежали на Москву-реку. Вдруг Санька приостановилась.
— Гляди, — шепнула она Анюточке. — Гляди, какая звезда на небе!.. С хвостом. Никогда такой не видывала. Плохое это знаменье, как думаешь?
— Где, где? — затрепыхалась Анюта. — Покажи…
— Не туда смотришь… Вон она!
Миллиарды звёзд сияли на тёмном и высоком небе, и среди всех — одна с длинным прозрачным хвостом.
— Вижу, вижу! — вдруг закричала Анюта. — Там?
Но неохота ей было глядеть куда-то на небо, на звёзды, когда рядом такое завлекательное! Нарядные господа танцевали за окнами богатого особняка, возле которого они остановились.
Она досадовала, что не может хорошенько разглядеть всего, что творится внутри, в доме. Сквозь заиндевевшие стёкла окон лишь во множестве виднелись зажжённые свечи. Огоньки их сияли трепетно, радужно, многоцветно, искрясь и переливаясь в каждом, даже самом крохотном, кристаллике. И сквозь непроницаемые завесы инея на стёклах, там, за окнами, проносились смутные очертания танцующих пар.
А Саня всё смотрела и смотрела на рассыпанные по небу звёзды и на ту звезду, которая, прочертив поперёк небо, оставляла за собой длинный серебристый хвост… И вдруг почему-то расхотелось ей идти на Москву-реку. Вдруг почему-то страшно стало и непонятной тоской захолодело сердце.
И стояла она, заворожённая, смотрела на небо, на звёзды и думала: «Что-то готовит грядущий год?»
Тем временем за большими окнами барского дома нарядные господа и дамы, видно, стали поднимать вверх бокалы, стали чокаться. Через стёкла к ним донеслись весёлые голоса.
— Пришёл Новый год, — тихо сказала Анюта. Санька обняла её. Прошептала на ухо:
— До веку не забуду, как вы с дедушкой меня приветили, обласкали. Пока жива буду, не забуду вашей доброты и ласки.
Анюточка встрепенулась, топнула ногой и вскричала:
— Ах, mа bеllе, охота тебе такие пустяки на века помнить! Лучше давай так. Ну, повторяй за мною: «Отвяжись худая жизнь, привяжись хорошая! Отвяжись худая жизнь…»
Санька засмеялась, поцеловала Анюту в холодную щёку.
— И то правда — отвяжись худая жизнь… Да и зачем нам худая жизнь?
И Анюточка поцеловала Саню, а поцеловав, вдруг вскричала:
— Санечка, душенька, да ты, никак, плачешь?
— Нет, — сказала Санька и сквозь слёзы засмеялась. — С чего бы мне плакать?
— А щёки почему мокрые? Нет, ты мне скажи, ответь: почему плакала?
Да разве могла объяснить ей Саня свои слёзы и тоску, которая вдруг стеснила её грудь. Лишь сказала:
— Пойдём к дедушке.
— Да он спит.
— Не спит, нас ждёт…
И мог ли кто-нибудь знать в той полночной Москве, что наступивший год несёт тяжкие бедствия всей земле русской, всему народу русскому, а более всего — самой Москве. Веселясь и танцуя на маскарадах, балах и разных иных местах, люди поздравляли друг друга с наступившим 1812 годом, желая друг другу доброго здоровья, долгого благополучия и счастья.