— Элла? — немного неловко спрашиваю у воздуха. — Ты где? Как нам отсюда выбраться?

В ответ лишь тишина.

Ветер швыряет мне под ноги обрывок газеты. Нагибаюсь и поднимаю его. Это первая страница «Вашингтон пост»; так вот, значит, где я. Дата выпуска показывает, что прошло уже несколько лет. Это видение будущего, которое, я очень надеюсь, никогда не сбудется. Напоминаю себе, что именно так Сетракус Ра играет с нами. Всё это — его рук дело.

Но, даже зная это, у меня все равно перехватывает дыхание от фото на первой полосе: армада могадорских космических кораблей зависла под облаками над Белым домом. В заголовке лишь одно слово заглавными буквами:

«ВТОРЖЕНИЕ».

Заслышав грохот, отбрасываю газету и бегу на звук. Темный военный грузовик медленно едет по улице под сопровождением могадорских солдат. Я резко торможу и на всякий случай ныряю в ближайший переулок, но моги и так, кажется, меня не замечают.

За грузовиком тянется толпа народу. Это люди — бледные и изможденные, в рваном тряпье, грязные и голодные, многие ранены. Они бредут мрачным строем с опущенными головами и угрюмыми лицами. Их сопровождают вооруженные пушками могадорские воины с черными татуировками на гордо поднятых головах. В отличие от людей, моги все улыбаются. Что-то происходит... какое-то важное событие, которое могадорцы хотят продемонстрировать людям.

Снова порыв ветра: «Джон... сюда...»

Я смешиваюсь с толпой и, опустив голову, шагаю вместе с людьми. Украдкой, быстро оглядываюсь. Впереди тупым зубом торчит Монумент Вашингтона, половина верхушки отсутствует. Живот скручивает от ужаса. Таким станет будущее, если мы проиграем эту войну.

Толпа продвигается к Мемориалу Линкольна. На площади перед ним уже толкутся люди в ожидании начала какого-то извращенного могадорского представления. Флаги США, всегда висевшие над Мемориалом, сняты, вместо них развеваются черные полотнища со зловещим красным могадорским символом. Еще хуже валяющиеся вдоль дороги крупные каменные глыбы... то есть, так мне кажется в начале. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это вытесанное лицо Линкольна, через лоб к носу тянется широченная трещина. Могадорцы выломали статую с трона и сбросили вниз.

Я продираюсь в первые ряды. Кажется, никто из людей не жаждет находиться впереди, так что меня пропускают без проблем. У нижних ступеней стоит кордон из воинов могов, чтобы приглядывать за этими подавленными людьми — их пушки нацелены на толпу.

Сетракус Ра в небрежной позе восседает на троне, который раньше занимало изваяние Линкольна. Его крупная фигура одета в черную униформу, сплошь увешанную эполетами и медалями. На коленях покоится здоровенный могадорский меч в изукрашенных узорами ножнах. На шее болтаются семь лориенских кулонов, ярко-голубая поверхность лоралита сверкает в лучах полуденного солнца. Черные глаза лениво скользят по толпе... и прямо по мне — я вздрагиваю, готовый бежать, но, кажется, он меня не узнает.

«Джон... ты меня видишь..?»

С трудом подавляю судорожный вдох — рядом с Сетракусом Ра, на троне поменьше, сидит Элла. Только она старше и бледнее. Волосы выкрашены в смоляной цвет и заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо. На ней столь роскошное платье, что кажется, будто оно специально надето в издевку над лохмотьями людей, взирающих на нее с благоговейным ужасом. На лице Эллы застыло каменное выражение, словно она уже очень давно стала невосприимчива к таким жестоким сценам, как эта.

Сетракус Ра берет ее за руку.

Я едва сдерживаю порыв рвануть вверх по ступеням и попытаться убить его, вовремя напомнив себе, что все вокруг — иллюзия. А даже если б это было по-настоящему, у меня бы все равно не было шанса. Между мной и Сетракусом Ра стоит целая армия могадорцев.

Толпа раздается в стороны, пропуская к ступеням Мемориала Линкольна военный грузовик, который я видел на улице ранее. Задняя дверь грузовика открыта, и я вижу внутри двух съежившихся пленников — их головы опущены, на руках наручники. В них есть что-то неуловимо знакомое.

Когда грузовик останавливается, Сетракус Ра встает с трона. Толпа сразу затихает.

— Подведите их ближе, — громко приказывает он.

Из строя могадорских солдат отделяется кряжистый воин. Он не похож на других — он не бледен, и темные татуировки на голове выглядит совсем свежими. Один глаз закрыт повязкой, другой — не черный, но бездушный, как у могадорцев. Я невольно подаюсь назад, понимая, что смотрю вовсе не на могадорца.

Это Пятый. Какого черта он тут делает?! Почему на нем их униформа?

Пятый выводит из грузовика одного из пленников. Хоть тот и стал старше и обе щеки с носом рассекает длинный горизонтальный шрам, я все равно узнаю Сэма. Он шагает, не поднимая головы и не пытаясь встретиться взглядом с Пятым, Сэм выглядит затравленным и сломленным. Он сильно хромает, что становится особенно заметно, когда его заставляют подниматься по ступеням Мемориала. Он спотыкается, почти падает, и кто-то среди зрителей-могадорцев смеется над этим постыдным зрелищем. Внутри вскипает ярость, и мне приходится глубоко вздохнуть, чтобы усмирить начинающий разгораться Люмен.

Второй пленник идет не так смиренно, как Сэм. Даже скованная по рукам и ногам, Шестая стоит прямо. Светлые волосы неровно обрезаны, на лице застыла маска вечного гнева, и все равно она поразительно красива. Она впивается взглядом в толпу людей, и многие стыдливо отводят глаза. Пятый говорит ей что-то, но мне не слышно, хотя его рыхлое лицо выглядит почти извиняющимся. В ответ Шестая плюет ему в рожу. Пятый утирает плевок с щеки, а группа могадорцев хватает Шестую и тащит ее вверх по ступеням. Шестая до последнего вздоха остается бойцом.

Шестую с Сэмом заставляют опуститься на колени перед Сетракусом Ра. Он пристально разглядывает их секунду, затем обращается к толпе:

— Узрите, — громко произносит он, и его голос разносится над притихшими массами. — Последние лориенские повстанцы! Сегодня наше общество празднует великую победу над теми, кто посмел встать на пути могадорского прогресса.

Моги взрываются аплодисментами. Люди стоят молча.

Меня охватывают лихорадочные мысли. Если Шестая с Сэмом — последние, значит, в этом будущем я уже мертв, как и остальные. И кулоны, болтающиеся на шее Сетракуса Ра… один из них мой. Я снова напоминаю себе, что все это нереально, но все равно чувствую леденящий ужас.

Пятый поднимается по ступеням, встает возле Сетракуса Ра и принимает узорчатые ножны, когда Сетракус обнажает свой светящийся широкий меч и потрясает им всем напоказ. Затем Сетракус делает пробный взмах прямо над головой Сэма. В толпе кто-то вскрикивает, но тут же смолкает.

— Сегодня мы скрепим прочный мир между людьми и могадорцами, — продолжает Сетракус. — Мы наконец-то ликвидируем последнюю угрозу нашему славному существованию.

Славному? Не похоже. Людей определенно подавляли не один месяц, это были месяцы могадорской оккупации. Интересно, многие ли присоединятся ко мне, если я попытаюсь броситься на Сетракуса Ра? Вероятно, никто. Но я их не осуждаю и не злюсь, я зол только на себя. Я должен был спасти их, должен был подготовить к тому, что грядет.

Сетракус еще не закончил свою речь:

— В этот исторический день я решил удостоить чести вынести приговор той, кто однажды станет преемницей вашего Возлюбленного Вождя. — И важным жестом Сетракус Ра указывает на Эллу. — Наследница? Твой приговор?

Наследница!? Чушь какая! Элла не могадорка, она одна из нас.

Некогда выяснять, что все это значит. На моих глазах Элла, словно одурманенная, пошатываясь, встает со своего трона и смотрит вниз, на Шестую и Сэма. В ее взгляде — тьма и безразличие. Затем она переводит внимание на толпу, и ее взгляд останавливается четко на мне.

— Казнить их, — повелевает Элла

— Да будет так, — отвечает Сетракус Ра.

Он низко кланяется, а затем одним плавным движением меча отрубает голову Шестой. Когда её тело падает, в толпе воцаряется мертвая тишина, слышен только крик Сэма. Он падает на тело Шестой, плача и проклиная весь этот мир.

Дикая боль нового шрама обжигает лодыжку. Пятый отрывает Сэма от Шестой и разворачивает под клинок Сетракуса Ра. Я закрываю глаза, не желая видеть, что произойдет дальше, и понимать, как страшно я всех их подвел. Все это не по-настоящему, снова повторяю я себе.

Это все ложь, неправда, наваждение...

Глава 36

МАРИНА

Он умер, я знаю. Лодыжка все еще мучительно ноет от нового шрама. Наверное, эта боль будет преследовать меня до конца жизни.

Я должна попытаться!

Падаю на колени в грязь перед телом Восьмого. Удивительно, но рана выглядит не такой уж и страшной. Крови намного меньше, чем было в Нью-Мексико, а ведь Восьмой тогда выкарабкался. Значит, я способна вылечить и это, верно? Вдруг сработает? Должно сработать. Правда, на этот раз клинок прошел прямо сквозь сердце. Я упрямо прижимаю руки к ране и велю Наследию работать. Я делала это прежде — сделаю и сейчас. Я обязана.

Ничего не происходит. Я чувствую внутри холод, но это не холодок моего Наследия.

Если бы я только могла лечь рядом с Восьмым прямо в грязь и отрешиться от происходящего вокруг. Я даже не плачу — кажется, будто все слезы высохли, и внутри осталась одна пустота.

Всего в паре шагов от меня что-то кричит Пятый, но мой разум не в состоянии осмыслить его слова. Клинок, которым он заколол Восьмого, втянулся обратно в нарукавные ножны. Пятый схватился руками за голову, как будто не может поверить в то, что сотворил. Девятый, оцепенев от шока, валяется у подножия дерева. Ну что ему стоило сдержать свой длинный язык и не подстрекать Пятого?! Шестая наконец-то с трудом поднимается на ноги, ее шатает, она пытается разобраться, откуда взялся новый шрам на лодыжке. Моя реальность трещит по швам.

— Это была случайность! — лепечет Пятый. — Я не хотел! Марина, прости! Я не виноват!

— Молчи, — шиплю я.

И тут до меня доносится зловещий гул двигателей могадорского корабля. Тростник вокруг нас начинает бешено колыхаться — серебристое обтекаемое судно идет на снижение. Все это, от начала до конца, было спланированной Пятым ловушкой, так что естественно у него была и поддержка, которая только ждала своей минуты.

Я склоняюсь над Восьмым и нежно целую его в щеку. Мне хочется сказать что-нибудь, например, каким потрясающим он был, насколько лучше он делал эту ужасающую жизнь, на которую нас обрекли.

— Я никогда тебя не забуду, — шепчу я.

Кто-то кладет руку мне на плечо. Я резко оборачиваюсь — это Пятый возвышается надо мной.

— Все должно было быть иначе, — с мольбой говорит он. — Это чудовищная ошибка, клянусь! Но всё, что я говорил — правда!

Он сумасшедший. Сумасшедший, раз посмел прикоснуться ко мне. Не могу поверить, что ему вообще хватило наглости трогать меня после того, что он только что сделал.

— Заткнись, — предупреждаю я.

— Тебе не победить, Марина! — продолжает он. — Лучше присоединяйся ко мне. Ты... ты... — Пятый запинается, заметив, что его дыхание выходит облачком пара — влажность окружающего воздуха резко падает из-за внезапного холода. Пятый стучит зубами. — Ты что творишь?

Внутри что-то щелкает. Никогда прежде я не чувствовала такой злости, и это почти приятно. Леденящее ощущение моего Исцеляющего Наследия прорывается наружу, только оно как-то изменилось — стало морозным, жутким и мертвым. Я излучаю холод. Мутная поверхность болота вокруг меня и Пятого трещит, в один миг сковываясь льдом. Ближайшие растения увядают, поникая под мгновенной заморозкой.

— М-Марина? Прекрати... — Пятый обнимает себя за плечи, чтобы согреться, и пятится от меня, но едва не падает, поскальзываясь на льду.

Меня охватывает дикая ярость, и я действую с помощью этого нового Наследия на голом инстинкте. Выбрасываю руку вперед, и лед под Пятым обретает форму — из земли резко вырастает заостренная сосулька. Пятый не успевает отскочить, и она пронзает ему ступню, буквально пригвождая его к месту. Он орет, но мне безразлично.

Пятый падает, хватаясь за пронзенную ногу, и в тот же миг из земли вырывается новая сосулька. Она попадает Пятому прямо в лицо. Будь она чуть длиннее, скорее всего, убила бы его. А так она лишь выкалывает ему глаз.

Пятый с истошными воплями зажимает глазницу и, с по-прежнему проткнутой ногой, неловко заваливается на промерзшую грязь.

— Хватит! Умоляю, хватит!

Он монстр и заслужил это. И все же... Я не могу добить его. Я не такая, как он. Я не хладнокровная убийца своего народа — даже после того, что он натворил.

— Марина! — кричит Шестая. — Бежим!

Могадорский корабль уже приземлился и спускает трап. Около дерева, ветви которого провисли под коркой свежего льда, Шестая взвалила Девятого себе на плечо. Она протягивает мне руку.

Я бросаю последний взгляд на Пятого. Он держится руками за лицо, зажимая покалеченный глаз. Он плачет, и слезы замерзают прямо на щеках.

— Если я снова тебя увижу, ты, поганый предатель, — кричу я, — я выколю тебе и твой второй сучий глаз!

Пятый в ответ лишь невнятно булькает. Убожество.

Я уже собираюсь бежать к Шестой, но останавливаюсь. У моих ног в едином куске льда лежит тело Восьмого. Как только я понимаю, что наделала, воздух вокруг меня начинает теплеть. Я сажусь на колени и прижимаю ладони к плоской поверхности таящего льда, отделяющего меня от Восьмого. Мне хочется взять его с нами, унести подальше от могадорцев, и похоронить так, как он того заслуживает, но мы не можем ждать, пока растает лед. Шестая кричит мне спешить, и моги вот-вот будут здесь.

— Прости меня, — шепчу я, чувствуя, как внутри все немеет.

Затем бегу к Шестой и хватаю ее за протянутую руку. Мы становимся невидимыми.

Глава 37

ДЖОН

Я резко просыпаюсь, рывком садясь на кровати, причем явно не своей, и сразу же понимаю, что вернулся в реальность — жгучая боль нового шрама оказалась столь сильна, что смогла разбудить меня. Стоп... разве шрам не должен был остаться в кошмаре, это ведь был только сон? И все же я чувствую и ожог, и боль, терзающую и саднящую, но только гораздо глубже.