За серыми диабазовыми скалами, за лысыми сопками показался вдруг кончик мачты. Издали можно было подумать, что по скалам и сопкам, плавно скользя, движется влекомый странной силой шест. Но люди на берегу зашевелились; вглядываясь, показывая друг другу пальцами, все подались поближе к деревянному настилу пирса, зашумели, переговариваясь. И Володя понял, что это показалась за скалами мачта корабля. Длинный узкий флаг развевался на ней, подхлёстнутый холодным северным ветром.

И под этим флагом плыл отец.

Через короткое время теплоход должен был показаться из-за поворота.

Приближался давно ожидаемый час встречи.

Уже четыре дня, как Евдокия Тимофеевна с Володей приехали в Мурманск. И без малого месяц прошёл с того воскресенья, когда Володя и Ваня разглядели в подземелье Старого Карантина каменную зарубку о партизанских годах своих отцов.

Весна в Мурманске ещё только начиналась. Весна осталась там, далеко отсюда, на знакомых берегах тёплых морей. Там уже всё было зелено, солнце светило и грело совсем по-летнему, а когда поехали, лето словно начало отставать от поезда. С каждым днём путешествия становилось холоднее. В Москве, где надо было пересаживаться и ехать на трамвае с одного вокзала на другой, лил холодный дождь. Мама велела застегнуть пальто на все пуговицы и замотала Володе голову тёплым платком. Народу в трамвае было очень много. Как ни продирался к стёклам Володя, разглядеть ему ничего не удалось, тем более что мама укутала его чуть не по самые глаза. Так Володя и не разглядел Москвы.

В Петрозаводске, где он отпросился у матери сбегать с одним моряком на станцию за кипятком, стояли холодные, серые лужи. В них отражались сосны, мрачные, как будто зазябшие и не совсем ещё проспавшиеся. А тут, в Мурманске, на теневой стороне сопок ещё лежал снег, небо было по-зимнему бледным, а перед закатом приобретало какой-то странный серебристый отлив, переходивший в нежно-розовый тон. И на небе этом редко вырисовывались казавшиеся чёрными ели. Днём земля раскисала, и грязь хватала за ноги, стаскивая новые галоши, купленные Володе Евдокией Тимофеевной, а утром почва отзывалась на каждый шаг с кованой звонкостью, и белые скорлупки легко ломались над лужами, которые под коркой льда оказывались пустыми, словно их за ночь успели до дна выпить заморозки.

Однако оказалось, что это всё-таки не настоящая Арктика, челюскинцы жили на льду не тут.

Каждый день мать ходила в порт справляться, когда придёт теплоход «Леонид Красин», на котором плавал отец. Остановились в общежитии порта, где съехались семьи и других моряков из команды теплохода. Корабль возвращался из заграничного плавания. Из такой дальней дали, из тех стран и морей плыл отец, что и Ваня Гриценко ещё не учил по географии, а Валентина хотя и учила, но знала ещё нетвёрдо… Теплоход ждали со дня на день. И вот наконец в конторе порта сообщили, что «Леонид Красин» прибывает завтра в полдень.

Уже с утра в порту на стенке, где швартуются для выгрузки суда, возвращающиеся из дальнего плавания, собрались семьи моряков, местные и те, что приехали издалека, чтобы провести вместе со своими мужьями, отцами и сыновьями короткие дни моряцкого берегового роздыха.

Володя продрог на ветру, хотя одет он был тепло и старался укрыться от порывов нордового ветра за спиной матери. Уже год почти не виделся он с отцом. Мальчик и прежде всегда скучал по отцу, когда долго не видел его, а уж теперь было о чём поговорить с ним. Володя твёрдо решил, что непременно попросит отца рассказать ему о гражданской войне, о партизанах старокарантинского подземелья. Да и кроме этого, у Володи накопилось немало вопросов, которые он мог разрешить только с отцом.

Теплохода всё не было. Володя уже давно приставал к матери, чтобы она ещё раз сходила в контору и узнала, почему до сих пор нет «Красина». Он вставал на цыпочки, вытягивая шею, чтобы первым увидеть, когда появится мачта корабля за сопками.

В порту шла обычная работа: маленький широкотрубый, очень петушившийся и всё время покрикивавший паровозик, подталкивая вагоны сзади, осторожно загонял их за ограду порта. У берега старательно стучали, выхлопывая из труб колечки дыма, буксирные катера. Всё было занято своим делом. Словно и не касалось никого то, чего так ждал Володя. Только высокие портовые краны вытягивали свои длинные стальные шеи, будто пытались вместе с Володей заглянуть за те сопки, где должен был показаться флаг корабля.

И вот он показался! И под этим флагом плыл отец.

А потом из-за поворота медленно выполз высокий чёрный корпус корабля. И вот стал виден он весь: от носа, где, надвое разваленный, вскипал белый бурун, до красиво выгнутой кормы, за которой разбегались торопливые волны и три струи сплетались, как три пряди в косе. Низкое северное солнце осветило белую надстройку, чёрную трубу с красным перехватом, красный кормовой флаг, алый узкий вымпел торгового флота на мачте. Блеснули на носу золотые буквы: «Леонид Красин». Белые чайки, распластав чуть подрагивающие крылья, то падали плашмя на воду, едва касаясь поверхности её, то вдруг возносились над кораблём, наискось пересекая ветреное пространство бухты. Они, казалось, высматривали сверху теплоход и потом вели его за собой, кружась под его носом. Могучий, густого, низкого тона рёв внезапно огласил всю округу, отозвался в пакгаузах, пронёсся меж строений порта, над городом, вернулся из-за сопок, повторенный эхом, и уплыл туда же, замирая.

Это «Леонид Красин» могучим своим тифоном дал подходный гудок.

Уже махали с берега платками, шапками и отвечали тем же с борта теплохода, который был теперь совсем близким и оказался очень высоким, как стена большого дома. Стена эта надвигалась. Между ней и пирсом клокотала вода, пролетали со свистом тросы, которыми притягивали теплоход к берегу. Глаза Володи, полные жадного нетерпения, обегали палубу корабля, иллюминаторы, надстройку, мостик. Наконец Володя увидел и сразу признал: на мостике, перегнувшись через поручни, что-то крича матросам, которые подтягивали канат, перехватывая его руками, в кожаном чёрном пальто с меховым воротником, в шапке-ушанке с гербом торгового флота стоял отец его — Никифор Семёнович.

— Вон папа… смотри, мама!.. Вон, на самом верху, выше всех! — обрадовался Володя и крикнул: — Папа!..

— Да тише ты! — остановила его Евдокия Тимофеевна. — Ну, где ты увидал? Разве можно так кричать? Ведь не один ты тут…

Володя сконфуженно огляделся. Да, он был не один, кругом было много народу, но все, не стесняясь нисколько, кричали что-то, и трудно было разобрать, кто и что кричит в этом шуме.

— Здорово, Семён Тарасыч!..

— Коленька, родной, глянь сюда!..

— Подтрави носовой!

— Кранцы давай!

— Маша, здравствуй!..

— Э-гей, Васюха!..

— С благополучным прибытием!

— Как погодка?

Потом чёрная железная стена с круглыми иллюминаторами совсем нависла над головами встречающих. Завизжали блоки, и большая лестница-трап медленно опустилась сверху вдоль борта, и пеньковые леера, пропущенные через металлические стойки, протянулись как перила этой корабельной лестницы. Начальник порта и сопровождавшие его моряки и военные в зелёных фуражках (Володя знал, что это были пограничники) поднялись по трапу на палубу корабля. Володя стоял под самым бортом на пирсе, закинув голову. Там, наверху, над ним, все козыряли и здоровались. Отца сейчас уже не было видно на мостике; он скоро появился немного пониже, на палубе, перевесился через борт, закричал:

— Дуся, здравствуй!.. Приехала? Здорóво, Вовка! Ну, как ты там?..

Мать молчала, подняв голову, держась обеими руками за воротник пальто, не сводя с Никифора Семёновича устремлённых вверх истосковавшихся глаз, а Володя закричал:

— Папа! А я тебя первый увидал и сразу узнал. Ты на мостике командовал. Папа, можно к тебе?.. Папа, а Валя не приехала: она учится, у них ещё занятия не кончились!

И кругом все тоже переговаривались с моряками, стоявшими на борту корабля, и кричали что-то. Поэтому ответа отца не было слышно. Он помахал рукой и исчез. «Должно быть, его позвал сам капитан», — подумал Володя. Потому что кто же мог быть главнее, чем папа, плававший на «Леониде Красине», как известно, помощником капитана по политической части.

Немало времени прошло, пока наконец отец показался снова на палубе, и решётчатые ступени парадного трапа, окованные медными плашками, прострекотали звонко и коротко под его быстрыми каблуками, словно клапаны баяна под пальцами гармониста. И прежде чем Володя успел разглядеть вблизи отца, он вдруг увидел себя на мгновение отразившимся в круглом стекле бортового иллюминатора — так высоко подбросили его сильные руки отца. У него зашлось дыхание, и он изо всех сил обхватил руками твёрдую отцовскую шею, ни за что не желая больше расставаться с папой и отказываясь повторить полёт свой. Не спуская его с рук, Никифор Семёнович наклонился к жене, расцеловался с вей. А Володя, озорничая, чтобы скрыть ту внезапную застенчивость, которая вдруг сковала его, потому что он уже немножко отвык от папы, совался головой между щекой отца и головой матери и чмокал их обоих — то одного, то другого…

Вскоре все трое уже сидели на высокой, аккуратно прибранной койке в каюте Никифора Семёновича. Койка была просторная, у изголовья её ограждал деревянный бортик. Володя уже не раз бывал на морских судах, но никогда ещё не попадал на такой большой корабль. Он с интересом разглядывал красивую каюту, где всё сверкало, всё казалось гладким, чистым, носившим отпечаток того особого, скромного, строго выверенного, расчётливого уюта, который свойствен всем помещениям и суровым предметам на большом современном корабле. Где-то внизу, под ковриком, постеленным перед койкой, стучал движок, и свет в электрической лампе под потолком каюты слегка подрагивал в такт этому звуку. На стене каюты была укреплена полочка. Там в особом гнезде, как клушка, сидел толстобокий графин; из соседнего маленького гнезда высовывался стакан. Тяжёлая медная пепельница стояла на столе против стопки книг. Книги были тоже толстые, в крепких переплётах; вертящееся кресло перед столом выглядело тяжёлым и очень прочным. Всё было солидным, надёжным, ладно пригнанным, крепко сработанным, готовым служить моряку на совесть. Всё напоминало о том, что рядом, отделённая всего лишь тонкой стенкой борта, плескалась сила, с которой надо было считаться… И неожиданной, совсем уж никак не вяжущейся с корабельной обстановкой, показалась Володе хорошо ему знакомая домашняя фотография. На ней были сняты мать, сестра Валя и он сам, крепко прижавшийся к отцу. И ему сейчас же захотелось повторить в жизни то, что было изображено на карточке.

— Ну, барабулька керченская, как дела двигаются? — спросил Никифор Семёнович, прихватив сынишку крепко рукой за затылок и оттягивая его голову назад. — Растёшь ты, брат; гляди, какой парень стал!..

— Я уже маме даже выше самого локтя, — поспешил сообщить Володя, который на самом деле рос медленно, отставал от сверстников и относился к этому очень болезненно. — Ты, мама, встань, покажи папе, до чего я дорос.

— Очень уже самостоятельный стал, — пожаловалась мама. — Знаешь, Никиша, как он с детским садиком сообразил…

— Мама!.. Ну тебя… — Володя решил, что мать собирается рассказать про градусник.

— А ты не мешайся!.. Ты слушай, Никиша… Увидел он в прошлом году, что мимо нас руководительница детей водит на площадку. Он туда — раз-раз через забор и прямым манером становится в пару. «Ты кто такой? Чей это, откуда взялся?» А наш не сконфузился: так, мол, и так, Володя, мол, Дубинин.

— Я сказал: сын товарища Дубинина Никифора Семёновича.

— Да… Моряка, мол, дальнего плавания. И хочу заниматься в вашем садике. Ему, конечно, велели мне передать, чтобы я заявление написала, так он сейчас же домой и говорит: «Мама, тебе руководительница в детском садике велела про меня заявление писать». Что ты думаешь, так ведь и устроился! Целый год ходил. Озорной только, сил у меня нет справиться с ним.

— Я уж читать умею и писать знаю печатными буквами! — похвастал Володя.

— Да ну! — изумился Никифор Семёнович. — Это здóрово, если не загибаешь.

— Ну вели мне, чтоб я почитал чего-нибудь…

И Володя стал искать глазами вокруг. Он соскочил с койки отца, схватил со стола красивую цветную книжку, в один прыжок вернулся с ней назад и поднёс её к глазам.

— «Мы… А…» — прочел он и замолчал.

— Ну, что же ты, грамотей?.. — насмешливо протянул отец.

— А тут буква какая-то шиворот-навыворот… Это «Я»? — Он ткнул пальцем в жирно напечатанное на глянцевитой обложке латинское «R». — О, догадался, это «Я» оборотное!

— Весь свет обошёл, такой буквы ещё не слыхал, — засмеялся отец. И ткнул пальцем в обложку книги: — Ну, а это?

— Это?..

Володя растерянно уставился в незнакомую, изогнувшуюся змеёй букву, в точности похожую на рыболовный крючок.

— Это?.. У нас такой не учили.

— Эх ты, читатель! Вот не надо иметь привычки со стола без спросу книжки хватать. Тут же не по-нашему написано. Это книжка английская, морской справочник. Я в Лондоне купил. Сначала, друг, спросить надо, а потом уж за книжку браться.

Отец взял из рук Володи английскую книжку, бросил её на стол, вынул из стопки толстый том в красном переплёте и протянул Володе:

— Ну-ка, прочитай, что тут написано.

— «В… И… Ле… ни… н…» Знаю! «В. И. Ленин… Сочи… сочине… сочинения».

— Грамотный… ей-богу, грамотный!.. — закричал, подхватывая его на руки, отец. — Ты подумай, Дуся, до чего дожили: уже Вовка в грамоте разбирается. Вот время-то идёт!

Едва только речь зашла о грамоте, Володя мгновенно вспомнил надпись в каменоломне. Но, конечно, сразу спросить отца о ней он считал неуместным. Этот разговор надо было отложить до более подходящего случая. Тогда же следовало бы спросить и про градусник: действительно ли в гражданскую войну отец сражался из-за градусника, как утверждала мама… Для такого разговора надо было остаться с отцом вдвоём, с глазу на глаз.

И отец, словно чувствуя, что сыну хочется побыть вдвоём с ним, открыл шкаф, снял с полки форменную фуражку, бросил в шкаф походный треух, поправил китель и наклонился, чтобы глянуть в зеркало.

— Смотри, Дуся, похож на меня делается, ей-богу же! Не находишь?

— Да, это всем заметно. Глаза-то сравни: один в один!

— Ну что таращишься, пучеглазый, гляди сморгнёшь! — пошутил отец и легонько шлёпнул Володю по лбу. — Хочешь со мной по судну пройти, теплоход наш посмотреть?.. Отпустишь его со мной, Дуся?

— Да конечно, пусть идёт, ему небось интересно. А я тут побуду, вещи разберу твои.

— Ну и хорошо! — воскликнул Никифор Семёнович. — И в баньке помоемся. Никогда, верно, на корабле не парился? Знаешь, как моряки парятся? Семь шкур спустят, семь потов сгонят. Пойдём, сынок!

Никифор Семёнович долго водил Володю по теплоходу, показал ему все судовые помещения. Он поднялся с ним на мостик, познакомил со старшим помощником. Сам капитан съехал на берег и отправился в город. И Володя был нескрываемо разочарован, узнав, что у капитана, кроме папы, имелся ещё другой помощник, да к тому же ещё старший. Потом, придерживаемый отцом, скользя подошвами с железных ступеней почти вертикального трапа, хватаясь за толстые стальные скобы, Володя спустился вместе с Никифором Семёновичем в нижнее помещение теплохода. Тут было самое интересное — машина. Сейчас громада её была неподвижна. Люди в промасленных тёмных куртках ходили по скользким железным мостикам, что-то перевинчивали, мазали, вытирали тряпками. Всё здесь было железным и скользким. Ярко горели сильные лампы в железных сетках, напоминающих намордники. И хотя машина была сейчас молчалива и неподвижна, Володе казалось, что она каждую минуту готова встрепенуться, ожить и проявить свою чудовищную подспудную силу, которой следовало остерегаться: недаром она была везде ограждена стальными поручнями и решётками.

— Вот, Володя, знакомься, это главный над всеми духами начальник, дядя Вилюй, — сказал Никифор Семёнович, подводя Володю к огромному пожилому машинисту, который возился у какого-то механизма.

Дядя Вилюй разогнулся, выпрямился и оказался на полторы головы выше Никифора Семёновича. Потом он вытер замасленные руки веретьем[1] очень тщательно и протянул Володе широкую мясистую ладонь с резко вычерченными линиями, в которых темнело неоттёртое масло.

— Сынок? — пробасил он. — Встретились, значит? Машину показать привели, Никифор Семёнович? Интересуется? Звать как?.. Вова? Володя, значит. Ну, Владимир Никифорович, идём, я тебе всё наше хозяйство покажу.

И дядя Вилюй повёл Володю по узким железным мосткам, по скользким вертикальным лесенкам и решётчатым настилам, объясняя устройство машины.

— Вот это, видишь, у нас дизеля стоят. Потому что, что мы тут имеем? Теплоход. Коли был бы пароход, так тут бы котлы стояли, а у нас дизеля. Понятно тебе это слово? Так вот, стало быть, как! Ты, как большой будешь, кем стать собираешься? Моряком небось?

Это был нелёгкий вопрос. Когда-то Володя мечтал быть моряком. Потом, когда его спас рыбак, искусно вернувший маленького утопленника к жизни, и после истории с градусником ему захотелось стать доктором. Узнав происхождение таинственной надписи в каменоломнях, Володя стал мечтать о партизанской жизни, и каждое воскресенье они с Ваней Гриценко играли в «партизан». Но сегодня, после встречи с отцом на этом громадном и дивном корабле, он опять вернулся к своим первоначальным намерениям, решив про себя, что сперва можно стать моряком, а потом, на земле, выучиться и на партизана.

— Моряком, значит?.. Хорошее дело. Папаша у тебя моряк справный. Давай и ты в эту линию… Ну, а вот у нас тоже не хуже, чем на пароходе, и котёл имеется.

Они остановились у чёрной железной громады, от которой шёл жар. Внутри неё что-то гудело, и казалось, железный пол возле дрожит.

— А для чего нам котёл, спрашивается? А очень просто: для всяких хозяйственных нужд. Горячую воду в камбуз подаём, на кухню. Вот видишь, краники всякие — синие, красные… И в душевую, в баню. У нас, между прочим, и баня имеется. Русская, настоящая. За границей таких нет. Так что живём, видишь, прилично. Вот сейчас как раз вахта мыться пойдёт.

А сверху уже доносился голос отца, звавшего Володю в баню.

В бане пахло так, как пахнет во всех обыкновенных банях, — мокрым пареным деревом, мочалкой, щёлоком, душным паром. Отец снял с себя китель и оказался в тельняшке, которую носил по старой краснофлотской привычке. Он нагнулся, закинул за плечи руки, выставив вперёд локти, и стащил с себя фуфайку. Володя с уважением и восторгом посмотрел на его мускулистую спину, на шарообразные мускулы, катавшиеся под кожей рук.

— Ну, давай, давай, чего же ты? Разоблачайся! Клади вот сюда, — говорил отец, растирая сильную и выпуклую грудь. — Идём, я тебя поскребу как следует. Давно я тебя не мыл… А ты ничего, масластенький. Это у тебя отчего тут?.. Дрался, что ли?.. А это?.. Э-э, да ты, видно, тёртый калач! Бывал в деле. Доставалось не раз, гляжу!..

Пахнуло прохладным воздухом, и в баню, на ходу стремительно сдирая с себя спецовки, пропахшие мазутом и маслом, с грохотом бросая под лавки тяжёлую обувь, ворвались какие-то чёрные люди, со сверкающими белыми глазами и блестящими зубами. Володя оторопело глядел на них и на всякий случай подвинулся к отцу.

— Машинная вахта мыться пришла, — объяснил отец.

Моряки сразу напустили горячего пару в бане, стали обдавать друг друга водой, с размаху пускать из рук в руки летящие по скользкой скамье шайки. Они шумели, фыркали, отплёвывались, громко разговаривали, стараясь перекричать ими же поднятый шум. Тела их, окатываемые горячей водой, побелели на глазах у Володи, и теперь можно было рассмотреть якоря, змей, корабли, русалок и орлов, вытатуированных на коже у некоторых машинистов. Отец, посадив Володю на высокую полку, крякая от удовольствия, яростно тёр ему спину намыленной, нестерпимо горячей мочалкой.

— Уй-юй-юй!.. Папа, больно же!.. — не выдержал Володя.

— Терпи, терпи, здоровее будешь! Надраю так — блестеть станешь. А ну, закрой глаза, да крепче! Я тебя сейчас окачу…

И Володя захлебнулся в обжигающей горячей воде, разом хлынувшей на него сверху. Казалось ему, что он сейчас уже не выдержит, наглотается, задохнётся. Но вот всё кончилось, рот и ноздри его втянули горячий воздух, сильные руки отца обжали его волосы на голове, согнали остатки воды с лица. Он осторожно открыл глаза.

— Вот теперь чисто! — сказал довольный отец. — Ну, иди одевайся, а я ещё немножко тут попарюсь… Парфёнов, поддай пару ещё!

Что-то свирепо зашипело, ахнуло на всю баню, и Володя стремглав выскочил из огромного облака пара в предбанник. Там он быстро оделся, хотя и чулки, и штанишки, и рубашки с трудом налезали на распаренное тело, ботинки показались грубыми и тесными, а пальцы рук стали смешные — с белыми кончиками, сморщенные, шершавые, как грецкие орехи.

От жаркой духоты, от пара, которым надышался Володя, в голове у него было мутно, и, когда он вышел в узкий коридор, где вдоль противоположной стены шли длинные поручни, он совсем забыл, откуда они пришли с папой и куда теперь надо идти. Где-то высоко над головой бухали шаги и словно проползало с шумом что-то длинное, тяжёлое. Слышались приглушённые железом голоса. На минуту Володе показалось, что он снова очутился в узкой галерее старокарантинских каменоломен, глубоко под землёй. Но здесь было светло и под ногами вместо каменной тверди что-то зыбко подрагивало.

Володя побродил по коридору, прошёл в один конец его, осторожно пробуя дверные ручки кают, потом вернулся назад, дошёл до большой жёлтой стены с окошками, перехваченными тонкими медными прутьями; поднялся, заглянул: внизу под ним, за стеклом, была гулкая бездна, из пучин которой поднимались стальные массивы, оснащённые колёсиками, медными приборами, похожими на часы, с неподвижными стрелками под стеклом. Володя узнал эти скользкие мосточки, переходы, вертикальные лесенки, решётки, настилы.

Приоткрыв дверь с окном, также забранным медной решёткой, он вошёл туда и по знакомой лесенке, прижавшись животом к её жёстким стальным круглым перекладинам, нащупывая их сперва носком одной ноги, а затем приставляя к ней вторую, спустился на нижнюю железную решётку. Вот и котёл, о котором говорил дядя Вилюй. Володя сразу узнал эти красные, синие колёсики кранов на толстой трубе, укутанной во что-то промасленное и немного похожее на клеёнку. Рядом никого не было. Володя принялся с интересом разглядывать краны. Сперва он тронул синий и чуть-чуть повернул его влево. Острая стрелочка за стеклом прибора, похожего на часы, ожила и быстро закачалась из стороны в сторону, словно запрещая: «Ни-ни, не трогать!» Володя не стал спорить со стрелочкой и взялся за другой кран — красный. Он легонько повернул колёсико влево, опасливо покосившись на прибор. Но стрелка на этот раз оставалась невозмутимой. Подбодрённый её молчаливым согласием, Володя стал поворачивать красное колёсико влево.

И вдруг под ним что-то заверещало, засвистело, сразу запахло баней, из-под решётки повалил густой пар и заволок всю машину. Послышались перепуганные голоса, топанье босых ног. Кто-то налетел в облаке пара на Володю, споткнулся, упал через него. Мимо свалившегося Володи, перепрыгивая через него, проносились голые ноги, с которых стекало жидкое мыло. Володя видел только ноги, потому что всё остальное закрывал пар. Наконец кто-то, должно быть поняв, в чём дело, быстро повернул рукоятку крана и перекрыл паропровод. Пар стал медленно рассеиваться, и Володя увидел перед собой совершенно голого, огромного, показавшегося ещё более высоким, чем прежде, Вилюя. Но дядя Вилюй не видел Володи, потому что густая белая пена, взбитая, как сливки, на его намыленной голове, теперь сползла ему на глаза. И дядя Вилюй, отплёвываясь и протирая кулаками глаза, которые нещадно ела мыльная пена, кричал:

— Тьфу, будь ты неладно! Вот наелся мыла досыта. Да дайте, братки, мне лицо-то сполоснуть!.. Все очи мне выело… Ух, щиплет, окаянное!..

Кто-то принёс в кружке воды и плеснул в лицо дяде Вилюю. Он, отдуваясь, приоткрыл красные, ещё подслеповатые глаза.

— Это кто ж тут начудил? Кто пар на баню перекрыл?

И тогда под ногами у него возник из пара перепуганный Володя.

— Это я… нечаянно… Я только чуть-чуть, а оттуда сразу как ухнет…

Но крепкая рука отца уже сильно сжала его повыше локтя и вытащила из машинного отделения в коридор. Отец был ещё босым, но уже в клёшах, хотя и голый до пояса. Он сердито тряхнул Володю:

— Ты что же это себе позволяешь? Ты имеешь представление, где находишься? Это что тебе — корабль или игрушка? Ты видишь, что людям натворил? А ну, стой здесь, пока я оденусь. И сейчас же я тебя вон с корабля! Списывайся отсюда живо на берег. Пойдёшь сейчас в общежитие. Видно, ещё не дорос ты, рано тебя на судно пустили… Ты только посмотри, что наделал!..

Отец хотел добавить ещё что-то более сердитое, но вдруг схватился рукой за рот и быстро отвернулся от Володи, бессильно отмахиваясь другой рукой; а вокруг в узком коридоре, прикрываясь кто скомканной тельняшкой, кто шайкой, а кто просто так, руками, стояли намыленные люди, выковыривали пену из ушей, таращили залепленные глаза. Они слушали разговор отца с сыном, поглядывали на переконфуженного, готового зареветь Володю, и вдруг один за другим прыснули, захохотали, только брызнуло мыло во все стороны.

Через полчаса Володя молча плёлся за мамой в общежитие.

— Хорошо! — приговаривала мать. — Главное — красиво! Пустили его, как человека, на морское судно и в бане с людьми помыли, а он сообразил… Как ещё, спасибо, беды не наделал… А отцу-то, думаешь, за тебя не совестно? По политической части помощник капитана, а у сына сознания ни на столечко!..

Володя только покряхтывал сзади, а мать волокла его за руку по дощатым настилам да иногда оборачивалась, чтобы сказать ещё:

— Ну, иди как следует! Разучился? Что тебя волоком-то тянуть приходится! Погоди, будет тебе ещё баня!..

Володю в наказание оставили одного в маленькой комнате общежития, а мать вернулась в порт и пошла с отцом гулять в город. Ей было жалко Володю, и она бы охотно его простила, но знала, что Никифор Семёнович в таких делах строг и, пока не отойдёт, лучше с ним о Володе не заговаривать.

А Володя сидел один на железной кровати, покрытой толстым, колючим одеялом, на котором, совсем как на письме, только в десять раз больше, стоял штемпель: «Мурманск. Порт». Мать строго-настрого велела ему никуда не выходить и оставила еду на тарелке, прикрытой сверху газетой «Полярная правда».

Володе было очень скучно одному. За окном быстро темнело. Кончился короткий мурманский день. Володя сидел, прислушиваясь к гудкам пароходов. Порт был совсем рядом. И там стоял теплоход «Леонид Красин». И на нём был отец, вернувшийся уже, наверное, из города. Володя понимал, что теперь уже ему не скоро удастся поговорить с отцом по душам, спросить о каменоломнях и про градусник. Но тут ему вдруг так захотелось сейчас же оказаться рядом с отцом и сделать всё так, чтобы он больше не сердился, что Володя решительно соскочил с койки, надел пальтишко, шапку, обернул шею шарфом, осторожно приоткрыл дверь в коридор общежития. Там никого не было. Он вытянул изнутри ключ из замка, вставил его со стороны коридора, запер дверь, положил ключ в карман и вышел на улицу.

Вахтёр у ворот порта окликнул его.

— Я с «Красина», — поспешил ответить Володя.

— Ну ходи!

Вахтенный у трапа «Леонида Красина» давно уже заметил маленькую фигурку, бродившую в темноте по пирсу возле теплохода.

— Эй, малый! — крикнул он вниз с борта. — Чего тут выхаживаешь, кого дожидаешься?

— Дядя, — послышалось снизу, — я к помощнику товарищу Дубинину, по политической части.

— Чего? — удивился вахтенный. — Что за дело такое по политической части у тебя?

— Вы ему только скажите, что Вова его просит.

— Вова? Есть доложить, что Вова! А чей ты будешь, Вова? Вов на свете знаешь сколько?

— Нет, не знаю… А вы ему скажите, что Дубинин Вова.

— Стой! Ты кем же помполиту нашему будешь?

— Я ему буду сын.

— Го-o! Ну, силён… Это ты давеча полундру устроил, пар упустил, всех наших духов на прогулку голяком выпустил?

— Ну, я… — сказал Володя, вздохнув, и зашагал прочь от корабля. Видно, все уже знают про ту историю с паром и нечего больше соваться на корабль.

— Го-o! Стой! Куда же ты? Помполит сейчас придёт. Куда пошёл?..

Володя остановился, потёрся щекой о плечо, подумал, опять вздохнул и тихо побрёл прочь. Но в это время с борта «Леонида Красина» послышался очень знакомый раскатистый, низкий голос:

— Эй, Дубинин-второй! Владимир Никифорович, погоди! Стой ты!.. Стой, помощник по паровой части, обожди, не тушуйся!..

Володя узнал голос дяди Вилюя. Забухали его шаги по трапу. Гигантская фигура приблизилась к Володе.

— Зачем после бани по ветру гоняешь? Простынешь! — пробасил дядя Вилюй. — Что?.. Была надрайка от отца? Но про то разговор окончен. Идём на судно.

— Мне папа не велел… Он меня на берег списал.

— Э-э, плохо твоё дело! Ну, погоди, он из города вернётся, я тебе выхлопочу обратную приписку. Чего стал? Идём, говорю, а то простынешь. Э-э, буду я тут с тобой толковать! Сказано — пошли!

И Володя взлетел вверх, поднятый могучей рукой дяди Вилюя, который посадил мальчика к себе на плечо. Было уж совсем темно, и Володе показалось, что он плывёт в воздухе. Потом он почувствовал, что подымается всё выше и выше, увидел перед собой свет, его быстро опустили вниз, и под ногами у него оказалась опять твёрдая, размеренно подрагивающая палуба.

Когда помполит вернулся из города, вахтенный доложил ему, что его дожидается у старшего механика сынишка. Никифор Семёнович спустился на жилую палубу и ещё издали услышал хохот, доносившийся из каюты дяди Вилюя. Он подошёл поближе, но войти в каюту не смог, хотя дверь её была открыта. В коридоре толпились матросы, механики, машинисты. Из каюты густо валили клубы табачного дыма и слышался звонкий голос уже осмелевшего и, видно, хорошо прижившегося на судне Володи. Его заставляли в десятый раз рассказывать историю с паром, так как в коридор прибывали всё новые в новые слушатели.

— Ну, ну, так, стало быть, как же это у тебя получилось? Как тебе дядя Вилюй устройство объяснил?

— Он мне показал краники и говорит: «Тут пар, и мы живём прилично, с баней даже». А потом я помылся, и мне стало жарко. Я пошёл маму искать. А где машина, там никого нет. Я стал разбираться в краниках, а оно как фукнет, и тут все стали голые бегать, без всего, только с мылом. А оно с них капает…

Новый взрыв хохота.

— Вовка, ты что это там разговорился? — раздался голос помполита, и все разом смолкли, расступились. — А вы уж тут рады, аврал устроили! Гляди-ка, и председатель судкома и комсомольский секретарь!.. Так вас не соберёшь, когда надо, а тут полная явка налицо.

— Да больно мальчишка забавный, Никифор Семёнович, — оправдывались моряки.

— Вот орёл!.. Устроил маскарад!

— Ну, хватит тебе, идём, — сказал Никифор Семёнович и повёл Вову к себе в каюту. — А мама где? Наверху? — спросил он по дороге.

Володя молчал.

— Чего молчишь? Мама, спрашиваю, где? Глухой, что ли? Паром уши заложило?

— Я не знаю…

— Как так — не знаешь?

— Я один, — чуть слышно признался Володя. — Я всё сидел и сидел один, ну и пошёл к тебе… Я думал, мама тут. Я к тебе захотел… я соскучился.

— Ф-фу! — только выдохнул отец. — Ну, погоди, будет тебе сейчас от матери! Ключ-то ты где оставил?

— Он вот.

Отец, выхватив у него из рук ключ, побежал куда-то.

До Володи донёсся его голос:

— Парфёнов! Будь друг, снеси этот ключ в общежитие портовое, там небось жена с ума сходит. Галчонок этот мой удрал и ключ взял.

Парфёнов спросил что-то, и отец ответил:

— Да у меня он. Я бы сам сходил, да мне скоро на вахту заступать. А потом, разве его можно одного тут оставить!

— Шустрый…

— Вот я возьмусь за него сейчас, за шустрого!..

Вернувшись в каюту, Никифор Семёнович плотно закрыл за собой дверь, медленно прошёл к столу, сел в вертящееся кресло. Володя угрюмо перебирал на занавеске у койки помпоны, похожие на огрубевшие одуванчики.

— Ну, Владимир, — начал отец, — давай разговаривать. Брось ты там занавеску щипать! Иди сюда. Что же это, Вова?.. Долго это у нас так будет продолжаться с тобой? Мать на тебя жалуется — сладу, говорит, с тобой нет… То чуть не утонул, то в каменоломню провалился, всех перепугал. А сегодня только ногой ступил на корабль — и опять тарарам на весь белый свет! Это, по-твоему, хорошо? И опять: мать сажает тебя в комнату, велит до вечера ждать её, а ты самовольничаешь. Кто тебя сюда звал?

— Я не хочу на берег… — Володя хныкнул. — Папа, ты меня не списывай!..

— Будешь ещё так безобразничать, и спишу мигом! Если хочешь быть на корабле, так изволь подчиняться. У нас тут дисциплина, брат! Ах ты, Вовка, Вовка, отчаянная ты голова! Ну, лезь сюда. Что, самому небось совестно?

Володя забрался на колени к отцу, и, хотя ему было уже совсем хорошо, он пробормотал: «Совестно», — сам в душе ужасаясь, до чего же он бессовестный, потому что никаких угрызений он в эту минуту больше не чувствовал.

— Ну, расскажи что-нибудь, — попросил отец. — Как ты там в садике занимаешься, как Валя? Ссоришься всё с ней?

Володя, чувствуя, что всё утряслось и наступил самый подходящий момент для разговора, пока не пришла мать, устроился поудобнее на коленях у отца и, заглядывая ему прямо в глаза, задал вопрос, который давно уже мучил его.

— Папа… — сказал он, — папа, а правда ты за градусник воевал?

— То есть как это понимать, в каком смысле за градусник? — удивился Никифор Семёнович.

— Вот мама говорит, что ты воевал за градусник.

— Это ты чего-то, Владимир, сочиняешь.

— Ну честное же слово!.. Я, когда градусник разбил… ну, нарочно, так… а она говорит, это был общий, а папа воевал не за свой, а за общий градусник. И велела отдать потом.

— Погоди, давай-ка разберёмся по порядку, — сказал отец. — Ты уж выкладывай всё, как было.

Пришлось Володе рассказать всю историю с крапивой и термометром. Никифор Семёнович, хмурясь, но с невольным уважением посмотрел на пухлые, отмытые ладони Володи и ласково взял его за кончики пальцев:

— Однако же! И вытерпел? Ведь она жжётся, наверное… Больно, чай, было?

— Ещё как!.. Нет, правда, не очень, так, чуть-чуть.

— Ну, вот что, — проговорил отец и стал очень серьёзным. Лицо его как будто отвердело, и большие глаза под тёмными густыми бровями наполнились каким-то торжественным светом. — Вот что я тебе скажу, Вовка: хорошая у нас с тобой мамка! Это она тебе всё правильно сказала. Она главное тебе объяснила, а мне уж мало что и осталось. Честно говоря, я бы с тобой и толковать не стал, если бы ты всю эту штуку с градусником ради самого себя сочинил. Оно и так дело вышло противное, но всё-таки уж тут одно тебе прощенье, что действовал ради слова, которое товарищу дал. Только вот запомни на будущее: слово надо давать с умом, когда твёрдо знаешь, что в силах его сдержать. А ты сперва нахвастался, а потом уж пришлось тебе расхлёбывать. Ну, а насчёт своего да общего это тебе, Вовка, мать всё верно сказала. Это она тебе хорошо объяснила, правильно: и за общий градусник мы воевали, чтобы для всех ребят детские сады были, и чтобы игрушки у всех были в тех садах, и градусники — за то, брат, тоже дрались. Ясно?

— Ясно.

— Ну вот то-то. И заруби себе на твоём курносом… — Отец легонько потрепал Володю за нос, но тотчас отнял руку и очень серьёзно проговорил: — Лучше сто раз своё собственное отдать, чем то, что общим стало, над чем народ хозяйствует, себе присвоить. Мы, когда надо, жизни своей не жалели ради общего дела. А ты — градусник…

Володя взглянул в лицо отцу, облизал свои от волнения пересохшие губы и тихо сказал:

— А я знаю, папа, где ты жизни не жалел…

— Ну, ясно где: когда в гражданской воевали.

— Нет, я то самое место видел, где ты воевал… Я туда сперва провалился… Я, папа, честное слово, не виноват. Там даже корова дяди Василия один раз провалилась. Я как съехал — стал там шариться — мы в прятки играли, — а потом сверху свет пошёл через дырку, и я прочёл на стене, как вы с дядей Гриценко расписались, когда ещё вы были партизаны.

— Брось! Быть того не может! — проговорил отец, откинулся в кресле и как бы издали посмотрел на Володю, словно художник, проверяющий точность картины. — Да неужели сохранилось до этих пор? Ты, признайся, не сочиняешь?

— Да нет, папа, ты слушай… Мы сперва думали — это про нас там написано, потому что там неразборчиво… и темно было. А потом, как я ртуть достал, мне Ваня поверил. И мы пошли туда опять с фонарём… Только мы маме не говорили, а то она меня заругала бы опять. И это вовсе оказалось не про нас, а про вас с дядей Гриценко. Так и написано: «Н. Дубинин», потом такая закорючка и — «И. Гриценко». Значит, про тебя с дядей. И под этим ещё вот такие цифры, как на часах бывают. Сперва один час, потом девять часов, а потом опять один и опять девять. Это почему?

— То написано: одна тысяча девятьсот девятнадцатый год, сынок! — произнёс Никифор Семёнович, бережно снял сынишку с колен, встал с кресла, поднял на сиденье Володю, чтобы стал сын сейчас ростом вровень с ним, чтобы можно было разговаривать, как с большим.

А сам прошёлся по каюте, словно помолодев, затем остановился перед креслом и положил обе руки Володе на плечи:

— Ну, Вовка, это такое ты мне сказал, прямо словно сердце теплом обдало… Погоди, подрастёшь, всё тебе расскажу.

— Папа, да я уж давно подрос… Я уж маме выше даже локтя. А сейчас я, смотри, даже выше тебя стою. Я всё пойму. Вот увидишь!

— Ну, слушай тогда, коли поймёшь. Слушай, Вовка, как мы в девятнадцатом году белую моль из Крыма выбивали. Дядя Гриценко лихой был пулемётчик. А я тогда из батраков в партизаны пошёл. Белые Крым захватили. Понимаешь? Белогвардейцы.

— Буржуи, знаю, капиталисты, — быстро пояснил Володя и тотчас же добавил: — Скопидомы…

— Ну да, правильно, кулаки, помещики. А мы все были за Советскую власть, пролетарии, бедняки.

— А ты, папа, был бедняк?

— Ну ясно, батраком был у помещика, ничего у меня не было — ни своего, ни общего. Понял? Только жизнь своя была молодая. Да вот общее было то, что все мы с народом одну общую думку имели, чтобы была у нас наша Советская власть. И ушли мы в каменоломни. Они ведь с тех пор так и зовутся — Краснопартизанские. Слышал, наверное? И, как ни хотели нас беляки из-под земли выковырять, ничего у них не получилось. Ушли мы под землю, вклещились в камень, — попробуй вытяни! Мы, как дубы, корнями в землю ушли. Кто сунется — тому пулю. Круто нам пришлось. Но и мы им из-под земли давали жару. Английские миноносцы пришли. Ну, пришли… Начали бить по нашим каменоломням. За один день три сотни снарядов выпустили. А что?.. Только камень перекрошили. А у нас народ крепче камня был. Правда, один раз пришлось нам туго. Полезли на нас со всех сторон. Генеральную атаку повели. Вот мы тогда как раз с дядей Гриценко в том штреке и отбивались. Как вышла передышка, закурили мы с Иваном Захаровичем, он и говорит: «Давай хоть на камне о себе памятку оставим. Может, будем живы, а может, и нет». Вот я тесаком тогда и вырубил расписку. Насчёт грамоты я тогда был слабоват… Ошибок-то там нет? Эх, Вовка, досталось вашим батькам… Вот однажды было, помню…

Евдокия Тимофеевна, которую привёл на корабль матрос, посланный Никифором Семёновичем, остановилась у двери каюты и прислушалась. Она уже представляла себе, как сейчас попадает Вовке от отца. Она слышала громкий голос Никифора Семёновича, что-то грохало в каюте, как будто кулаком били по столу. Евдокия Тимофеевна не выдержала и постучалась.

— Входите! — крикнул Никифор Семёнович и увидел, оглянувшись, входившую в дверь Евдокию Тимофеевну. — Погоди, Дуся… — И, стуча кулаком по столу, продолжал: — Тут, понимаешь, мы их с левого фланга — бах-бах-бах!.. Погоди, мать, не мешай, прошу минуточку, это я Вовке про девятнадцатый год рассказываю…

— Погоди, мама… правда, погоди… — нетерпеливо прошептал Володя. Глаза его горели. Он стоял на кресле и восторженно слушал рассказ отца.