Дел было много. Люди едва успевали справляться. Беспрерывно слышался стук и металлический лязг в оружейной мастерской, которую устроил Жученков на нижнем ярусе. В любой час дня и ночи можно было застать на камбузе хлопотливого дядю Манто. Неизвестно было, когда он спит, но всегда у него находилось что-нибудь поесть сменявшимся с караула партизанам. Не забывал он собирать объедки и мосольчики для Пирата, комиссарова легаша, которого держали на нижнем горизонте. Пират находился на попечении Жоры Емелина. Самому Котло сейчас было не до собаки. Забот у комиссара прибавилось. Ежедневно под руководством Корнилова и Петропавловского проводились «подземные манёвры», то есть тактические учения: разрабатывались всевозможные способы ведения боя под землёй, в потёмках и тесноте на разных ярусах и у входов в штольни.

Каждый участок возможного сражения был изучен, заранее пристрелян из определённой точки, точно обозначен на особой карте, составленной Петропавловским.

Специальные аварийные команды партизан, в каждую из которых входило три человека, по нескольку раз в сутки вызывались по телефону с постов в верхние ярусы подземной крепости и в дальние штольни. Немцы теперь то и дело бросали в глубокие шурфы-колодцы большие глубинные бомбы и фугасы. Гитлеровцы решили, должно быть, оглушить партизан, завалить их камнями под землёй. Эхо частых взрывов днём и ночью раскатывалось в подземных помещениях, мигали фонари, больно закладывало уши.

Иногда гитлеровцы сбрасывали в каменоломни дымовые шашки. Густой чёрный дом обволакивал подземные коридоры. В нём тонул свет лампёшек и фонарей. Люди натыкались в темноте друг на друга, ушибались о стены. Когда дым рассеивался, на земле оставался чёрный слой сажи толщиной в палец. Сажа прилипала к подошвам, пропитывала одежду, проникала в горло, в лёгкие.

Люди сплёвывали чёрную слюну, приходилось надевать противогазы, но и они не всегда спасали от чёрной летучей копоти, проникавшей во все поры.

Партизаны подозревали, что немцы под покровом чёрного дыма собираются незаметно проникнуть в каменоломни, и каждый раз, когда фашисты сбрасывали шашки, изрыгавшие клубы чёрного, как тушь, дыма, в подземной крепости объявляли тревогу.

Несколько раз гитлеровцы пытались задушить партизан газами, но у Пекермана, запасливого начальника санитарной части, имелся прибор, определявший присутствие газа. По первой же тревоге все обязаны были надеть противогазы.

Постепенно партизаны свыклись и с этим. Они видели, что мины и бомбы бессильны сделать что-нибудь с подземной каменной твердыней, в которой засел отряд. Стоявшие на постах охранения верхнего яруса слышали, как над их головами немцы бурят поверхность каменоломен, чтобы заложить взрывчатку и поднять в воздух «крышу» подземной крепости. Но от этих взрывов происходили лишь частичные обвалы, не причинявшие большого ущерба партизанам. Однако надо было всё время держаться настороже, готовить себя к любой неожиданности.

Лазарев запретил подходить к шурфам и штольням, которые вели наверх. Туда ходили только разведчики Шустов, Важенин, Макаров.

Важенин и Макаров так сдружились под землёй, что стали совершенно неразлучными и всё делали вместе, сообща: отдыхали, дежурили, обедали, ходили наверх. Важенин был комсомолец. Он пришёл в партизанский отряд из истребительного батальона, который был собран в Камыш-Буруне. Батальон этот прославился тем, что захватил в плен двух фашистских лётчиков, которые выбросились на парашютах с подбитого немецкого самолёта и пытались уплыть в море на резиновой лодке. В этом деле и отличился Влас Важенин. Весёлый, находчивый, прямодушный парень, Важенин был желанным гостем на любом горизонте крепости. «Авторитетный комсомолец», — говорили о нём молодые партизаны. «Власок, ласковый телок», — подшучивали пожилые, намекая на излишнюю полноту Важенина, служившую предметом постоянных шуток.

Николай Макаров был более чем вдвое старше Важенина. Очень подвижный, узкоплечий, с суховатым морщинистым лицом, острый на язык, но очень незлобивый, он обладал почти таинственной способностью неожиданно и беззвучно появляться сразу, чуть ли не одновременно, в самых разных уголках подземелья. Только что его видели возле штаба, а через мгновение он уже звонил по телефону с одного из далёких постов, а спустя ещё несколько минут дядя Яша, собиравшийся посылать ему обед на пост, вздрагивал, слыша за своей спиной его голос в камбузе. Макаров был необыкновенно гибок и быстр в движениях. До войны он работал в уголовном розыске и теперь любил говорить, что умение двигаться бесшумно и быстро, как кошка, осталось у него от этой работы.

Он и других партизан научил особому шагу разведчиков. Макаров ступая не на полную ступню, а сперва на каблук, мягко затем перекатывая ногу на носок. И шаг у него был действительно совершенно неслышный. Однажды он увидел, что Петропавловский, желая уточнить какое-то показавшееся ему сомнительным место на карте, отправился в опасный район каменоломен. Макаров счёл долгом сопровождать начальника штаба. Но он знал, что Петропавловский не любит этого, поэтому применил здесь всё своё искусство оставаться неслышным. Целый час неотступно следовал он за Петропавловским, в нескольких шагах за ним, а начальник штаба даже не подозревал, что его везде сопровождает Макаров.

Важенин, перенявший у своего старшего приятеля эту походку, говаривал: «Мы с Макаровым в разведке как на крыльях плывём. Не шелохнёмся на ходу».

Друзья проникали в далёкие, глухие районы подземелья, в чёрные подземные пустыни, простиравшиеся по ту сторону стен, что перегораживали коридоры. Находясь вдалеке от сердца подземной крепости и не боясь навлечь на неё врагов, Макаров и Важенин иногда нарочно подымали шум, вызывали переполох на поверхности, заманивали в какой-нибудь расчищенный ими проход фашистов и меткими выстрелами из темноты били их наповал.

Ходил в подземную разведку не раз и моряк, интендант Александр Бондаренко. Во время одной из разведок он обнаружил, что в старой шахте, шурфе № 7, имеются остатки лестницы, которая когда-то доходила по стене до самого шурфа. Она уже давно подгнила и местами разрушилась. Бондаренко всё же решил подняться по этой лестнице как можно выше и поглядеть, насколько возможно использовать шурф «семёрку» для выхода наверх. Партизаны полагали, что немцы считают этот шурф заваленным: таким он выглядел с поверхности, и над этим местом никогда не замечались гитлеровские солдаты.

Бондаренко провожали к шурфу Лазарев, Котло, Корнилов, Петропавловский и Жученков. Прихватили с собой Володю Дубинина, на тот случай, если придётся спешно посылать за подмогой.

Бондаренко смело полез вверх по вертикальной лестнице. Поднимался он бесшумно, но иногда под его ногой с лёгким шорохом обламывалась подгнившая перекладина. Он поднялся уже до половины, метров на пятнадцать, как вдруг сверху в отверстие «семёрки» заглянул гитлеровский часовой. Он, очевидно, лежал на земле и свесил голову в пролом. Первым заметил эту голову Корнилов. Он подал немедленно условный сигнал тревоги. Думать было некогда, и Бондаренко, не теряя ни одной доли секунды, прыгнул прямо в шурф с высоты примерно третьего этажа, успев на лету крикнуть: «Полундра!» — чтобы не задеть кого-нибудь из стоявших внизу.

Бондаренко неминуемо бы разбился, если б не его морская привычка к прыжкам с высоты и умение соскальзывать по трапу, почти не прикасаясь к нему ногами.

Пол в шурфе был, на счастье, гладким, без камней. Спрыгнувшего Бондаренко мгновенно рванули в сторону отпрянувшие вместе с ним Котло и Петропавловский. Начальник штаба своим телом прикрыл подхваченного Володю. И в ту же секунду в шурфе грохнуло: разорвалась брошенная сверху связка гранат. Осколки зачиркали по стенам. Дым и ракушечная пыль закрыли свет. И долго ещё что-то рокотало и сыпалось в «семёрке».

Но никто из партизан не пострадал: все успели укрыться в поперечном ходе.

День за днём ходили партизанские разведчики по ту сторону подземных крепостных стен. Они приносили малоутешительные сведения: немцы держали под обстрелом все замеченные ими входы в каменоломни. У партизан оставалось всё меньше и меньше возможностей не только для связи с внешним миром, но даже для обозрения поверхности района каменоломен. Завалы препятствовали притоку свежего воздуха. Внизу с каждым днём всё труднее становилось дышать.

Но горстка непреклонных патриотов, ушедших под землю и оттуда грозивших самонадеянным захватчикам, жила в чёрной духоте, стиснутой камнем, по всем законам той мудрой и светлой жизни, к которой они привыкли у себя дома, наверху. В свободные от караулов и работы часы Котло и Корнилов вели политзанятия. Жученков и Петропавловский устраивали для молодых партизан учения по военной технике.

Молодёжь подземной крепости устроила себе жильё в одном из широких, хорошо укреплённых штреков. Место это молодые партизаны назвали кубриком, но почему-то название это не удержалось, а привилось другое — «общежитие». Так и говорили: «Это у комсомольцев, в общежитии».

Здесь всегда, даже в самые тяжёлые дни подземной осады, можно было услышать сипловатые звуки отсыревшего баяна. И царил тут дух того заразительно бодрого товарищества, которое заставляет даже самого робкого человека постепенно смелеть и в конце концов думать про себя: «А ей-богу же, я тоже не из робкого десятка, не хуже других».

Во всех самых опасных делах — и в вылазках, и в труднейших подземных разведках — партизаны-комсомольцы были первыми. Они постоянно просились, чтобы их выпустили в разведку на поверхность, подползали к заваленным выходам и через щели между камнями стреляли в караульных гитлеровцев. Однако комиссар иной раз, вместо того чтобы похвалить особо отличившихся своей бесшабашной храбростью комсомольцев, со своей обычной грубоватой прямотой охлаждал их излишний пыл за «делибашьи», как он выражался, повадки:

— Нам отчаянные не нужны. Не то у нас сейчас положение. Это в стихах хорошо. Как это сказано? «Мчатся, сшиблись в общем крике. Посмотрите, каковы! Делибаш уже на пике, а казак — без головы»[11]. А нам нужны бойцы с головой. У нас людей раз, два и обчёлся. Так что вы делибашить бросьте.

Котло говорил, как всегда, медленно, тяжело и прочно ставя каждое слово на своё место — не сдвинешь. Но комсомольцы видели, что ворчит комиссар больше для порядка. Хочет этот суровый насупленный человек уберечь каждую молодую жизнь от всяких опасных случайностей. И, пряча улыбки, отвечали комсомольцы:

— Есть, товарищ комиссар! Не будем делибашить!

В «общежитии» часто проводились комсомольские летучки — короткие собрания, на которых молодёжь отчитывалась в выполнении заданий всякого рода. Тогда приходили сюда и Надя Шульгина с Ниной Ковалёвой.

Их всегда встречали шутками, весёлыми приветствиями, какими-то загадочными намёками насчёт всяких симпатий и страданий, которые тут же придумывались неутомимыми балагурами. Нина смущалась, а языкастая Надя Шульгина срезала на ходу остряков и заставляла их самих прикусить язык. Но лейтенант Ваня Сергеев, выбранный секретарём подземной комсомольской организации, быстро наводил в таких случаях порядок.

Ваня Сергеев давно уже стал общим любимцем. Он чувствовал себя в подземелье как дома, потому что до войны ещё был шахтёром в Донбассе, а потом работал на строительстве московского метро. Он умел двигаться под землёй без всякой скованности, никогда не задевая при этом каменных выступов и стен. Точный шахтёрский глазомер спасал его от неприятностей, которые сыпались на злополучную голову долговязого дядюшки Манто. Красивый, ладный, даже здесь, под землёй, высоко несущий голову на богатырских плечах, с неизменной участливо-терпеливой улыбкой на пригожем лице, он появлялся везде, где требовалась помощь очень сильного, спокойного и бесстрашного человека. В движениях молодого атлета даже под землёй не переставала жить какая-то пленительная свобода, хотя они и не теряли при этом строевой собранности. Несмотря на несмываемую копоть, осевшую на лицо и голову Сергеева, он был хорош собой. Вскинутые к вискам тёмные брови и белокурые волосы его заставляли вздыхать украдкой обеих девушек.

Но Ваня Сергеев был человек серьёзный, держал своих комсомольцев в строгости и даже намёков на какие-нибудь нежности — или, как он называл, глупости — не допускал.

Когда фашисты почти окончательно замуровали и отрезали от внешнего мира отряд, комсомольцы решили предложить командованию свои услуги и, если надо, погибнуть, но выручить отряд. Старший сержант комсомолец Дерунов, опытный сапёр, ещё в финскую войну награждённый орденом Красной Звезды, предложил Петропавловскому свой план:

— Вы только приказ отдайте, товарищ старший лейтенант, а я пойду наверх, руками разминирую. Ясное дело, я вам за успех на сто процентов полностью не ручаюсь: в темноте там да на ощупь, без миноискателя, можно, конечно, и загреметь, — а всё ж таки прикажите, товарищ старший лейтенант. Надо же людей наших спасать, и вообще действовать нам надо. Вполне возможно, и не подорвусь. А уж если ошибка выйдет, так ведь и то польза: пока то да сё, проходик образуется, разведку выслать успеете. Честное слово, товарищ старший лейтенант, прикажите…

У него были необыкновенно чувствительные пальцы. Много раз во время разведок Дерунов в полной тьме непостижимо и точно нащупывал самые коварные минные ловушки, приготовленные гитлеровцами в дальних ходах каменоломен. Дерунов научил и других комсомольцев распознавать припрятанные мины. Он специально занимался также с пионерами-разведчиками. И Володя не раз дивился волшебному чутью, которым были наделены пальцы сапёра-комсомольца.

Дерунов тоже был доволен Володей: «Памятливый парень. То, что требуется для сапёра. Соображение быстрое, а память долгая. Далеко пойдёшь, Вовка, если только с умом ходить будешь».

Уважали партизаны и других комсомольцев: Митю Заболотного, отличного связиста, вечно занятого своими проводами; вежливого, заботливого Жору Жданова, санитара. А дядя Гриценко, сам старый пулемётчик, не мог нахвалиться Ушаковым, который изумлял всех своим необыкновенным искусством стрельбы из пулемёта. Он однажды в подземном тире, к восторгу пионеров и к великому смущению Нины Ковалёвой, пробуя отремонтированный пулемёт, одной очередью вывел на каменной стене пулями: «Нина»…

Ушаков уверял, что он может даже полностью расписаться за себя пулемётом.

Комсомолец Лёня Колышкин взял на себя обязанности парикмахера. Петропавловский и Корнилов, люди военные и придирчивые ко всяким нарушениям армейского порядка, требовали, чтобы партизаны следили за собой, держали в порядке одежду, брились. Работы Колышкину хватало. Брил он тщательно, но от постоянной копоти мыльный порошок его становился похожим на порох.

Из этой пещерки, где устроил свою парикмахерскую Колышкин, частенько слышались лёгкие вскрики и укоры партизан, изнемогавших от чрезмерного усердия подземного брадобрея: «Легче ты! Ты же прямо с мясом дерёшь! Ну, дай я хоть послюнявлю. Да хватит тебе, зверь!»

Партизаны ходили с расцарапанными, но чисто выбритыми лицами. Корнилов был доволен.

И никого не удивило, когда в красном Ленинском уголке на нижнем ярусе состоялось отчётное комсомольское собрание, на котором сам комиссар выступил с большой речью о чистоте языка.

— Я примечаю, товарищи комсомольцы, — говорил комиссар, — что некоторые из вас, в целом хорошие ребята, и даже девушки немного распустили свои языки. Некоторые эту привычку принесли с поверхности, а тут уж решили, что в темноте совсем можно распуститься. Так вот, я хочу вам сказать, друзья, что тот, кто сорит языком зря, тот постепенно и думать начинает мусорно. Вот, например, хорошая активная, боевая девушка Надя Шульгина… (Все посмотрели на Надю, которая поспешила скрыться в тень фонаря.) Работящая, энергичная девушка. А считает, что для партизанского будто бы шика обязательно надо через каждые два слова разные штучки вставлять. Только и слышишь от неё: «Ох, вчера у нас шухер был!», «Айда, посидим побаландерим», «Баланду травить», «Убиться можно», «Будьте любовны» и прочее.

Комиссар так смешно и верно передал манеру Нади Шульгиной, что все чуть не покатились со смеху.

— Ай да здорово, Иван Захарович! Вот это подловил ловко! Ну точь-в-точь… Ой, Надюша, прикуси язычок…

А комиссар продолжал:

— Товарищи, может быть, и смешным покажется, что я в такой обстановке, когда мы зажаты в осаде и потеряли почти связь с миром, занимаюсь как будто пустяками, так сказать — к изящной словесности вас приучить собираюсь. Нет, друзья. Мы отказались добровольно от солнца, от свежего воздуха, от жизни, к которой привык всякий человек. Отказались, чтобы вести отсюда, из-под земли, борьбу с врагом. Но от того, что в нас заложено, что для нас свято, мы не откажемся даже вот настолько…

И комиссар отмерил краешек ногтя на толстом своём пальце.

Внезапно тяжёлый отдалённый взрыв качнул пламя в фонаре. Послышалось ещё несколько ударов послабее. Наверху глухо затукали быстрые шаги. Кто-то вбежал в уголок, крича ещё из темноты:

— Газовая тревога! Газы!..

— Собрание закрыто. Все по местам по боевому расписанию! — быстро, но в то же время без тени торопливости и не очень громко сказал комиссар. — Бойцы химкоманды, к штабу!

Володя и его пионеры бросились на своё место: им полагалось по тревоге находиться при штабе для несения службы связи.

В штабе беспрерывно гудели сигналы телефонов. С верхнего яруса сообщали, что немцам удалось взорвать завал одного из шурфов и они сбросили в каменоломни бомбы с удушливыми и угарными газами. Застигнутые наверху партизаны сперва не поняли, что происходит, но вскоре почувствовали себя плохо, хотя держались ещё кое-как на ногах… Задыхаясь, они обмотали головы снятыми с себя стёганками, но не уходили с постов. Вниз уже натягивало сладковатый, дурманящий угар…

Лазарев, Котло, Корнилов, Петропавловский, быстро надев противогазы, бросились бежать по наклонным галереям к верхнему ярусу. Вскоре туда же побежали военные фельдшерицы — тоже в противогазах.

Через несколько минут все обитатели подземной крепости превратились в странных существ с выпуклыми стеклянными глазами и резиновыми хоботами. Под землёй и без того было душно, а теперь, когда лицо плотно облегала тугая резина, люди совсем обессилевали от нехватки воздуха. Некоторые в удушье срывали с себя противогазы, ничком падали на каменный пол, тёрли глаза, рвали на груди у себя гимнастёрки. Володя и его пионеры, все в противогазах, набрасывали на лица изнемогавших мокрые платки, уводили их на нижний горизонт, в санчасть.

Там хозяйничал расторопный Асан Османович Аширов, начальник подземного лечебного пункта. На поверхности земли ему врачевать не приходилось. Но, когда началась война, его отправили на какие-то специальные курсы при штабе противовоздушной обороны, и он там успел пройти санитарную науку и познал кое-какие лечебные премудрости. Под землёй всё это очень пригодилось. Человек он был заботливый и неутомимый. Если уж принимался кого-нибудь лечить, так больной не знал, как от него отделаться… Аширов следовал за своими пытавшимися от него удрать пациентами в самые отдалённые от лечпункта галереи. Даже на сторожевых постах верхнего горизонта и там нельзя было избежать забот Аширова. И бывало так, что часовой, притаившийся полулежа за глыбой ракушечника, недалеко от поверхности земли, слышал вдруг за собой мягкий, вкрадчивый шорох, ощущал бережное похлопывание по своему плечу и, обернувшись, замечал подползшего Аширова. «Ничего, ничего, дорогой, — говорил Асан Османович, — ты себе лежи, полёживай, неси службу, а я тебе пока что баночки поставлю. Ну-ка, дорогой, заверни-ка со спины стёганочку да поясок сними, гимнастёрочку освободи, дорогой. Вот так. Очень прекрасно. Ну, теперь не крути спиной… Так, очень прекрасно, дорогой! Первая присосалась. Ставлю второй номер!..» И на спине лежавшего часового, как грибы, вырастали стеклянные банки.

Недаром, чуть кто из ребят под землёй начинал чихать, тотчас же слышалось со стороны: «Это ты что? Простыл? Насморк схватил. Смотри, к Аширову попадёшь…»

А сейчас Аширову хватало работы: подземная санчасть была полна отравленных газами.

Наверху уже возводили защитную стену, замазывали её цементом, который быстро замешивал в кадке Манто, затыкали промасленными мешками все пазы. В то же время на секторе «Киев» подорвали один из фугасов, чтобы внутрь каменоломен проник свежий воздух.

Немцы сунулись было к этому отверстию, но два метких выстрела Корнилова стоили жизни двум гитлеровцам, которые заглянули в провал.

Обе фельдшерицы, а с ними Надя Шульгина и Нина Ковалёва сбились в этот день с ног, ухаживая за отравленными партизанами. Наутро все больные были уже в строю, но с этого дня вышел приказ всем партизанам всегда иметь при себе противогазы.

Мальчики постепенно освоились со своими пионерскими пушками-самопалами. Ежедневные занятия с Корниловым в тире сказались. Конечно, ребятам не терпелось скорее применить своё оружие в настоящем деле, и они были очень обрадованы, когда командование разрешило старшим пионерам стоять вместе со взрослыми на посту охранения — правда, не на самом опасном участке, но всё же в одном из важных мест: на верхнем ярусе, где пересекались недалеко от главного ствола многие коридоры.

Выходы всех этих галерей к главному стволу были давно уже заделаны искусственными стенками. Караул располагался за одной из них. Здесь надо было сидеть в полной темноте, не подавая ни звука, и следить, не предпримет ли что-нибудь противник, который взрывом уже расчистил завал главного ствола. Немцы несколько pas бросали в этот шурф бомбы, но крепкие, двойные стенки, построенные поперёк галерей партизанами, не обрушились.

Однажды Володя, вооружённый своим обрезом-самопалом, дежурил здесь вместе с дядей Гриценко и старым Шустовым. Оставив Володю подле стенки, в которой имелось отверстие для наблюдения, оба старых партизана отошли в глубь штрека, чтобы покурить. Володя слышал, как они шептались, вспоминая былое.

— Помнишь, Иван Захарович, — доносился до Володи шёпот Шустова, — не забыл ещё, как девятнадцатого мая, тогда, в девятнадцатом году, наседали тут на нас деникинцы?

— Эге ж, как про то не помнить! Такого не забудешь, — отвечал немногословный дядя Гриценко.

И Володя видел, как во мраке едва заметно возникало маленькое светлое пятнышко и тотчас исчезало: это дядя Гриценко затягивался цигаркой, которую держал прикрытой в кулаке.

— А помнишь, как англичане миноносцы свои подвели да и давай садить по нашим каменоломням? Я так считаю, что снарядов триста выпустили.

— Не меньше того.

— И тоже некоторые газком были заправлены. А?

— Как же то не помнить! А только что толку для них с тех снарядов было?

— Толку не было.

— Эге ж, и теперь не будет.

— Я то и говорю, — соглашался Шустов.

На этом и закончилась беседа двух старых друзей, много лет подряд проведших вместе на земле и на море, где оба рыбачили, и вот теперь опять сошедшихся под землёй.

В это время в боковой галерее послышался короткий стук, будто что-то упало. Шустов велел Володе остаться на месте, а сам с Гриценко пошёл в поперечный штрек, чтобы узнать, что там происходит. Володя остался один. Как раз в этот час на проверку постов вышли Корнилов и Шульгин. Они шли с затемнёнными лампами, держа в руках, по подземным правилам, пистолеты с открытыми предохранителями. Когда они вошли в галерею, которая вела к главному стволу, из темноты раздался негромкий голос Володи:

— Кто идёт?

Привыкшие действовать в темноте, партизаны уже узнавали друг друга по голосу, и Корнилов, услышав Володин голос, вместо пароля тихо ответил:

— Свои, свои…

Он двинулся дальше, не снимая чехла с лампы и осторожно щупая неровности стены. Неподалёку от него тотчас же послышался шорох и снова настойчиво прозвучал голос Володи Дубинина:

— Стой! Пароль!

Корнилов шагнул было вперёд и вдруг почувствовал, как в грудь ему больно упёрся холодный ствол.

— Вовка, да ты что! Не узнаёшь, что ли?

— Пароль или стрельну! — прозвучало в темноте.

— Фу ты! — уже рассердился Корнилов, но поспешил всё же произнести: — Москва!

Обрез отодвинулся от его груди, и в темноте близко прозвучал отзыв:

— Мушка! Проходите, дядя Гора.

— Ты что это выдумал, Вовка? Ведь так и застрелить меня мог бы… Голоса моего, что ли, не узнал?

— Узнать-то узнал… только вы сами велели всегда по уставу выполнять, на слух не надеяться… а сами нарушаете.

Корнилову очень хотелось сказать: «Ах ты поросёнок эдакий, ещё учить берётся…» Но он сдержался и пробормотал:

— Гм… Это ты, конечно, правильно делаешь.

Из боковой галереи, осторожно шагая через разбросанные камни, вышли Шустов и дядя Гриценко. Они легонько осветили шахтёрками Корнилова.

— На посту всё в порядке, товарищ политрук, — сказал Гриценко, — происшествий никаких. Немцы сверху камешками лукаются, нервы наши пробуют. Ну и шут с ними!

Сменившись с караула, пообедав, Володя отправился в красный уголок, где он каждый день собирал своих пионеров. Он застал всех ребят уже на месте. Они сидели у стола, на котором стоял зажжённый фонарь, и Ваня Гриценко читал вслух про Тома Сойера.

Пахло сыростью от ковров, на которых не двигались круглоголовые тени заслушавшихся ребят. Володя тихо подошёл к столу. Ваня читал как раз то место, где Том Сойер вместе с Бекки Тэчер заблудились в подземной пещере и у них догорает последняя свеча.

— «Дети не сводили глаз с последнего огарка свечи, следя за тем, как он тихо и безжалостно тает, — читал Ваня. — Наконец осталось всего только полдюйма фитиля. Слабый огонёчек то поднимался, то падал и вот вскарабкался по тонкой струйке дыма, задержался одну секунду на её верхнем конце, — а потом воцарился ужас беспросветного мрака…»

Тут Ваня остановился, заметив, что все его слушатели, склонившись к самому столу, заглядывают в мутное стекло фонаря и неотрывно, испытующе, со страхом и надеждой смотрят, как там ведёт себя подрагивающий, зазубренный, плоский огонёк горелки, похожий на бледный петушиный гребешок.

Смотрел туда и Володя.

— Ну что ж, будем дальше читать? — спросил Ваня.

Все зашевелились, вздохнули.

— А они потом выбрались, спаслись? — полюбопытствовал Вова Лазарев, заглядывая через плечо читавшего.

— А ты потерпи и узнаешь, — сказал Ваня, загораживая книгу. — Вот не люблю, когда вперёд заглядывают!

— А зачем он туда, в пещеру, полез? — спросил Жора Емелин.

— Ты что же, не понял ничего, когда я прошлый раз читал? — упрекнул его Ваня. — Там же клад был. А они все этот клад искали.

— Ну это, положим, ты путаешь, — вмешался Володя. — Клад они в другом месте искали, а потом уж он тут оказался.

— А какой это бывает клад? — заинтересовался Вова Лазарев, который пропустил два дня чтений, так как у него болела голова от сырости.

— Ну, сокровища всякие.

— А это что — сокровища?

— Золото, значит.

— Часы.

— Ну, почему обязательно тебе часы? Золотые деньги могут быть, кольца, вообще всякие драгоценности.

Видно было, что Вова Лазарев не прочь бы спросить, как это понимать: «драгоценности», но он с опаской посмотрел на Володю и сказал:

— А они ему для чего были?

— Ну, он хотел на них жить богато, поехать куда-нибудь, путешествие сделать…

— В экскурсию? — спросил Жора Емелин.

А Вова Лазарев мечтательно произнёс:

— А мы, когда ещё войны не было, тоже путешествовали! Меня мама к тёте в Ростов возила. А в этом году мы хотели на Кавказ путешествовать. Только вот война стала…

— И мы поехали в деревню, — раздалось из-под стола, и оттуда вылезла четырёхлетняя Оля Лазарева.

Так как перед уходом отряда под землю Лазаревы для сохранения тайны говорили всем, будто они эвакуируются к родным в деревню, то Оля до сих пор была уверена, что каменоломни и есть та самая обещанная ей деревня.

— Молчи уж ты! — пригрозил ей брат. — Если пустили тебя сюда, так помалкивай, а то отведу сейчас к матери на второй горизонт!

— А почему в деревне всегда как вечер? — не унималась Оля.

— Слушай, Олька, будешь много спрашивать, я тебя отсюда сейчас…

Оля сделала губы толстыми, вывернула их и приготовилась зареветь. Володя поспешно подхватил её и посадил к себе на колени:

— Что ты её гонишь? Пусть сидит слушает, развивается. Пригодится ей в жизни.

Володя отодрал уголок газеты, согнул его раз, другой, третий, повернул, сложил, вывернул, и перед Олей оказался бумажный кораблик.

— А почему всегда в деревне целый день вечер, — опять спросила Оля, — и окошков нет?

— Потому что затемнение у нас тут, — нашёлся Володя.

— А мы всегда тут будем?

И все ребята взглянули на своего вожака, — как он ответит. Володя заметил, с какой тревогой ждали от него ответа.

— Зачем всегда? Вот скоро фашистов сверху… то есть, я хотел сказать, из посёлка… выкинут, и мы из деревни домой поедем.

— Дома хорошо! Там столько окошков, и всё видно, — почему-то шёпотом, как о чём-то самом сокровенном, сказала маленькая Оля.

И все замолчали. Всем вдруг так захотелось посмотреть в окошко и увидеть солнце и море и жить снова так, чтобы были не только вечер и ночь, но чтобы и утро было каждый день.

Потом опять заговорили о кладе, который искал Том Сойер.

— Конечно, как свечка у него сгорела, — сказал Толя Ковалёв, — так он подумал, что без света ему совсем уж не вылезти.

— Да ещё неопытный он был, — объяснил Ваня Гриценко. — Вам с непривычки тоже целый день тут не очень-то весело показалось?

— А что, если бы мы клад нашли? — сказал Жора.

— Какой такой клад? — спросил Володя. — У нас это называется раскопки. Нам учитель Ефим Леонтьевич по истории объяснял, и мы в музей с ним ходили, в лапидарий… Ну, если б нашли такой клад, тоже бы отдали в музей.

— Ясно, отдали бы, — подтвердил Ваня Гриценко. — Что ж, себе бы забрали, что ли?

— А себе ничего совсем не оставили бы? — поинтересовался Жора Емелин.

Володя строго пояснил:

— Сперва бы всё отдали, а потом бы уж за это нам благодарность объявили или школу нам восстановили.

— А денег бы совсем не дали за это? — спросил Жора.

— Ну, наверное, премировали бы — не в том счастье, — решил Володя. — Меня вон премировали за авиамодели, и я в Артек ездил. Так не за то ж работал!

Жора заявил:

— Я бы только фотоаппарат себе выпросил.

— А я бы ещё попросил, чтобы мороженого дали целый ящик! — размечтался Вова Лазарев.

— А то ты мороженого никогда в жизни не ел! — упрекнул его Толя Ковалёв. — Живот бы от жадности лопнул.

— А я б сразу всё не ел. Я бы порций десять съел сразу, а остальное на погреб бы снёс.

Стали думать, на что бы мог ещё пригодиться клад. Устроить для всех пионеров праздник? Всё равно лучше, чем Первое мая, не выйдет. Ходить каждый день в кино по три раза? А когда же уроки учить? Жить, ничего не делая? Ну что делать тогда? Купить в магазине на Кировской выставленный в окне корабль? Так почти такие Володя без всякого клада сам умел строить.

— Нам и без клада до войны хорошо было, — сказал Жора. — Жили себе — лучше не надо! Мне уж папа фотоаппарат обещал…

— Конечно, — сказал Вова Лазарев, — это у них за границей, в Америке, нужны всякие эти сокровицы.

— Как, как ты сказал?

— Ну, сокровицы…

— Не сокровицы, а сокровища, — поправил его Ваня Гриценко. — Нет, я считаю, сам этот Том Сойер — парень, в общем-то, был хороший, смелый. Только целоваться любил чуть что… А так он потом этот клад со своим товарищем честно пополам разделил в конце книги. А тот был совсем бедный, почти беспризорник. Ему и учиться было не на что. Ведь у них там, за границей, без денег и учиться нельзя.

— Ясно. У них же капиталисты, — солидно заметил Толя Ковалёв. — У них там как? — продолжал он убеждённо. — У них там — я читал в одной книжке, название только забыл — каждый хочет для себя побольше набрать и друг у дружки отнимают. А у нас же самое главное — это всё общее.

— Потому что у нас скоро будет уже совсем коммунизм.

Это сказал Володя, и все повернулись к нему. А Вова Лазарев сперва повторил тихонько про себя: «Коммунизм», — а потом решился спросить:

— А вот как это, Володя, будет, что — коммунизм?

Володя, подумав, твёрдо ответил:

— Коммунизм когда станет, так всё у всех будет.

«Всё у всех!» — повторили про себя младшие пионеры.

— Да, — продолжал Володя, — это значит: каждый будет работать как может, на что он способный, а ему всего дадут, сколько ему нужно. Отказа ни в чём не будет. Всего будет достаточно, потому что техника везде пойдёт! И люди станут все развиваться, сделаются могучими и всю природу покорят! Только тут ещё дела хватит, папа говорит. Так сразу, легко, конечно, не выйдет. Тут надо ещё всем будет потрудиться. И следить, чтоб не разорял никто!.. Я про это книжку читал…

— Володя, а скоро будет коммунизм?

— Да он бы уж, наверное, у нас совсем скоро стал, только война вот… фашисты против. Неохота им, чтоб у нас коммунизм был.

— Я тогда знаю, на что бы клад отдал! — воскликнул вдруг Толя. — В фонд обороны СССР! Чтобы на тот клад танк сделали и назвали от нашего имени «Юный партизан».

И все замолчали, задумавшись. Где-то далеко, должно быть в крайней штольне верхнего горизонта, заглушённо зарокотал обвал.

— Это в секторе «Киев», — прислушавшись, уверенно пояснил Володя и почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо.

Он поднял голову — к нему склонился Корнилов. Политрук уже давно стоял тут, неслышно подойдя по мягкой пыли ракушечника, никем не замеченный в тени. Он слышал конец разговора, но не хотел вмешиваться. Глаза у него странно блестели, и, посмотрев на политрука, Володя понял, он всё слышал.

— Ничего, пионеры, — сказал Корнилов, — всё будет хорошо. Самый дорогой на свете клад, самое драгоценное сокровище мы ещё вместе с самим товарищем Лениным Владимиром Ильичом в 1917 году отвоевали. Это наша свобода, та жизнь, к которой мы с вами уже привыкли. Мы этот клад сейчас с собой под землю укрыли, чтоб фашисту не отдать, и этот клад в верных руках: его с нами по ленинскому завету партия бережёт. — А потом Корнилов негромко сказал: — Володя Дубинин, Ваня Гриценко, пройдите в штаб. Вас командир вызывает.

Уже два дня командование отряда изыскивало всякие способы, чтобы установить связь с поверхностью. В посёлке Старый Карантин жил один человек, который должен был сообщать подземным партизанам о действиях вражеских войск, о продвижении их к Керчи и о мерах, которые принимаются фашистами против партизан. То был Михаил Евграфович Ланкин, болезненный, тихий человек, работавший прежде комендантом каменоломен. По заданию командования партизан и крымского подпольного партийного центра он остался в посёлке. «Куда уж мне, со здоровьишком моим, с места на место мыкаться», — объяснял он удивлявшимся соседям. И при этом покашливал и сам себя стукал сзади кулаком по сутулой, почти горбатой спине.

В Крым он перебрался из амурского города Благовещенска ещё совсем молодым — доктора посоветовали. Несколько лет он был смотрителем Павловского маяка — того, что высится между керченской крепостью и Старым Карантином. Здесь он долго жил бобылём, лишь в редких случаях появляясь в городе, и, может быть, привычка к одиночеству сделала его малоразговорчивым, нелюдимым. Когда Ланкин стал комендантом, он перебрался в крохотный домишко на поверхности каменоломен, в посёлок, который носил со времен гражданской войны название «Краснопартизанский». Домик Ланкина приютился в выемке горы, откуда вырезали с поверхности камень-ракушечник.

Жученков и Лазарев давно знали Ланкина как человека щепетильно честного, исполнительного, верного своему слову и преданного делу. Ещё задолго до ухода партизан под землю они доверили Ланкину тайну отряда. Комендант каменоломен помогал отряду готовиться к подземной жизни. Вместе с Жученковым он подвозил и укрывал в каменоломнях подрывные материалы. Целые дни и ночи он вместе с рабочими механического цеха заряжал гранаты или приспосабливал подземные пещеры для жилья. Покойный Зябрев, который до войны был секретарём партийной организации Камыш-Бурунской электростанции и хорошо разбирался в людях, тоже знал Ланкина. Он полагал, что немногословному коменданту можно довериться во всём. Ланкин был беспартийным и, значит, оставаясь на поверхности после ухода отряда, вызывал бы меньше подозрений со стороны фашистов. Зябрев согласовал вопрос о Ланкине там, где полагается. И вот этот тихий, незаметный, согбенный человек с готовностью принял на себя смертельно опасное задание Зябрева: он остался на поверхности связным между подземными партизанами и подпольным большевистским центром.

Незадолго до войны Ланкин женился. Как только началась организация отряда Зябрева, комендант отослал жену к своей сестре в Старый Карантин, а сам остался в своём домишке, врезанном в гору над каменоломнями. Никто не знал, что в маленьком погребке под домиком коменданта спрятан телефон, провод которого уходил под землю, где на далёком его конце находился другой походный аппарат, — тот, что стоял на командирском столе в штабе партизанской крепости. И ни один человек, который вошёл бы в домик Ланкина, даже при тщательном осмотре не смог бы догадаться, что одна из массивных каменных стен, если умело, особым способом, нажать на секретный выдвижной камень, без особых усилий сдвинется с места, открывая ход в погреб, откуда шёл узкий подземный лаз в самые каменоломни.

В первые дни после прихода гитлеровцев в Старый Карантин Ланкин несколько раз спускался в верхний горизонт каменоломен и оставлял в условленных местах записки, в которых и сообщал командованию партизан очень важные сведения с поверхности. По ночам он вызывал штаб по телефону. Но затем связь внезапно оборвалась.

Макаров и Важенин, ходившие в разведку наверх, пока это было возможно, узнали, что гитлеровское командование выселило всех жителей из домов, находившихся над каменоломнями или вблизи от них. И, должно быть, Ланкин, как это было предусмотрено на такой случай, переехал к сестре в Старый Карантин. Потом разведчики партизан, попытавшиеся было выйти на поверхность через подполье комендантского домика, убедились, что фашисты взорвали его. Подземный ход оказался заваленным.

Связь с Ланкиным была окончательно потеряна.

Необходимо было связаться с ним, но все попытки взрослых разведчиков выйти на поверхность ни к чему не привели. Фашисты сторожили выходы из каменоломен, патрули шныряли по всей округе.

Скрепя сердце Лазарев и Котло решили опять послать наверх пионеров.

На этот раз в разведку были назначены Володя Дубинин и Ваня Гриценко. Комиссар с расстроенным и, как всегда в таких случаях, немножко виноватым видом долго втолковывал мальчикам задание. Их опять хорошо покормили на камбузе и одели в тёплые стёганые куртки. Корнилов, усадив маленьких разведчиков, ещё раз проверил, хорошо ли они усвоили задание, и через час Влас Важенин, опытный, юркий, коренастый разведчик, повёл их в одну из крайних штолен, которая выходила на поверхность далеко от посёлка. Там вчера партизаны незаметно расчистили старый завал и убедились, что немцы не заметили этого. К тому же на противоположном конце каменоломен Лазарев приказал подвести пулемёт к одному из лазов и открыть огонь. Это должно было отвлечь внимание немцев, и разведчики могли незаметно выйти на поверхность.

Шедший впереди мальчиков Важенин, оставив в штольне пригашенный фонарь, подполз к выходу и, внимательно осмотревшись, скомандовал:

— Выходите, дружочки, в добрый час!

Отверстие, из которого перед рассветом выбрались на поверхность мальчики, было почти невозможно заметить снаружи. Сама природа искусно замаскировала его. Здесь в одной из глубоких выемок у основания отвесной каменной стены находилось углубление. Если смотреть сверху, оно походило на небольшую яму, но на дне этой ямы было отверстие, открывавшее ход под каменной стеной.

Взрослый человек вряд ли бы смог пролезть через эту узкую дыру, но гибкие мальчишки легко выбрались наверх. Важенин остался сторожить изнутри; к шести часам вечера пионеры должны были вернуться через этот лаз обратно.

Мальчики проползли метров двести по ложбинке, засыпанной рано выпавшим снегом, и, оказавшись за пределами района каменоломен, поднялись, отряхнулись и зашагали к посёлку. Оба держали себя так, как учили их командиры. Вид у них был беззаботный — они гоняли ногами круглые камешки, перебегали с места на место. Вскоре ребята оказались на шоссе, которое вело в Старый Карантин. Здесь, если бы кто-нибудь из фашистов и заметил их, это уже не было опасно.

Двигаться мальчикам было не так-то легко: с восходом солнца у них нестерпимо разболелись глаза, отвыкшие от дневного света. Ребята старались щурить их, прикрывали ладонями. И всё же белизна снега слепила, вызывала болезненную резь и непрерывное слезотечение.

Володя вспомнил первую разведку:

— Вот ещё незадача, Ваня… В тот раз реветь надо было, чтобы немцы думали, будто я это из-за Лыски, — так хоть плачь, а слёз не было. А сейчас, когда не нужно, сами текут.

Пришлось посидеть на дне попавшегося по дороге овражка и подождать, пока глаза немного освоятся с дневным светом. Потом мальчики встали и двинулись в путь. Им хотелось узнать, что делается в Керчи. Они забрались на холм, откуда открывался далёкий вид на море и город. И вот в дымке ноябрьского дня, в чёрном дыхании пожаров завиделся вдали Митридат. Керчь горела. Даже сейчас, днём, дымное небо над ней было багровым. Справа, полузакрытый туманом, тянулся пролив. Всё было там мертво, ни одно судёнышко не показывалось на море. Куда девались все пароходы, катера, танкеры, шаланды, которые обычно бороздили здесь поверхность пролива, оглашая простор гудками, сиренами, черпая ветер широкими белыми ковшами парусов…

Сейчас только тяжёлое бухание немецких пушек, от которого словно передёргивало всю округу, доносилось оттуда.

Но там, в тумане, по ту сторону пролива, прорисовывались контуры Таманского берега. Там были свои. Там была Красная Армия.

Шоссе казалось пустынным. Изредка в сторону Керчи по укатанному снегу проносилась одинокая немецкая машина — низкая, неуклюжая, запятнанная маскировочной окраской.

Мальчики свернули с шоссе на тропинку, чтобы быстрее пройти в Старый Карантин. В это время со стороны Керчи послышался нарастающий гул моторов. Гул постепенно заполнял всё небо. Пионеры увидели, как внезапно, завизжав тормозами, остановилась на шоссе мчавшаяся грузовая машина. С обоих бортов её из-под тента посыпались немецкие солдаты. Они бежали в разные стороны от шоссе, бросались ничком в ложбинки, плюхались в ямы. А из-за холмов, оглушая всю округу рёвом разъярённых моторов, пронеслись штурмовые самолёты. Они оставляли внизу, позади себя, дым, пламя, ад кромешный, меча короткие частые молнии из-под крыльев, на которых мальчики с восторгом разглядели красные пятиконечные звёзды. С грохотом, покрывшим все звуки на свете, пронеслись и исчезли в небе краснозвёздные машины.

На шоссе догорали обломки взорванного грузовика.

В той стороне, куда унеслись штурмовики, высоко к небу поднялись лохматые чёрные исполины — головой под облака. Они встали, зашатались, исторгая грохочущий стон, и, разметав огненные лохмотья и космы дыма, медленно рухнули, совсем как вставшие из гроба мертвецы в «Страшной мести» у Гоголя.

— Вот дают им наши! — приговаривал Володя, стоя во весь рост на холме, забыв совсем о том, как должен вести себя разведчик. — Ох, дают!

В эту минуту Володе казалось, что сам он неуязвим, самолёты с красными звёздами прикрывают его путь сверху, он даже и не думал о том, что любой случайный осколок близко упавшей бомбы мог бы смести его с лица земли.

Вскоре мальчики вышли к восточной окраине посёлка. По дороге они успели заметить, что примерно в четверти километра от посёлка, недалеко от шоссе, в одной из глубоких выемок немцы устроили походную ремонтную мастерскую. Там, скрытые тенью выемки, незаметные для авиации, притаились машины с зенитными установками. Возле них копошились ремонтники в комбинезонах, перебирали моторы. Слышался лязг металла.

— Эге, — шепнул Ваня, — примечай!

— Ты головой не верти в ту сторону. Иди себе прямо. Я давно приметил.

— Володя, — заговорил вдруг опять Ваня, — ты глянь глазком одним: там, в соседней выемке, дом взорванный видишь?

— Вижу, а что?

— Так имей в виду: там бомбоубежище было, оттуда есть лазок в штольню, к нам ход.

— Ну? — оживился Володя. — Это надо нашим сказать. Они отсюда свободно могут всю ихнюю мастерскую расчесать.

— Вот про то и разговор.

Мальчики уже отошли довольно далеко от ремонтной мастерской, когда их остановил окрик сзади. Они обернулись. Солдат в пилотке и сером стёганом замасленном комбинезоне, с засученными по локоть рукавами, подзывал мальчиков жестами и кричал:

— Эй, рус! Ком! Ком!

— Чего ему ещё? — насторожился Ваня. — Заметил, что ли? Может, убежим?

— Идём, раз зовёт. Ты давай посмелее. Помни, что комиссар говорил. Держись вольно.

Мальчики подошли к немцу. Солдат сунул в руки Володе ведро, показал на него пальцем:

— Бринг маль эйн эймер вассер. Гешвинд!

— Воды, что ль, принести велит? — Володя вопросительно посмотрел на Ваню.

Солдат показал на ведро, погрозил пальцем, потом согнул его так, словно нажимал гашетку, кивнул на ведро и сделал вид, будто прицеливается воображаемым пистолетом в мальчиков.

— Пук-пук! — сказал он и строго подмигнул: дескать, не вздумайте удрать с ведром — застрелю.

— Принесём? — спросил Ваня.

— А что ж… Приходится, — сказал Володя. И, когда они отошли, шепнул Ване: — Ничего. Зато поглядим поближе, как они там мастерскую устроили. Скажем тогда нашим, как подобраться сюда лучше.

В колонке, которая была недалеко от шоссе, воды не оказалось, пришлось пройти к колодцу на окраине посёлка. Увидев двух женщин, бравших воду, Ваня немного поотстал: он боялся, как бы кто-нибудь не узнал его. Володя пошёл один. Он надел ведро на крючок, спустил его в колодец, придерживая лоснящийся, наполированный сотнями рук деревянный вал, с которого сматывалась вниз верёвка, а потом, с размаху нажимая обеими руками на толстую железную ручку, вытащил полное ведро наверх. Колодезный ворот визжал, как поросёнок, но Володя всё же расслышал, о чём говорили удалявшиеся с вёдрами женщины.

— Одни уходят, других ставят, — жаловалась пожилая женщина. — Чего те не захватили, так эти тащат. До чего жадные, это ужас!

— И ведь никуда от них не денешься, чуть не в каждый дом поставили. Всё хапают, а чуть слово скажешь, так сразу начинают орать: «Партизан, партизан!» И на землю — пальцем! Во все колодцы пуляют, все погреба засыпать велели.

Женщины ушли. Володя снял с края колодца полное ведро и подошёл с ним к Ване. Они вдвоём понесли ведро к немецкой мастерской. Солдат, пославший их, беседовал с двумя другими немцами, стоявшими возле грузовика с открытым капотом мотора. Мальчики молча поставили перед ним ведро.

— Корош! — сказал немец, подмигнул своим собеседникам, и все трое громко захохотали, глядя на мальчиков.

У Володи стало вздёргиваться плечо. Ваня осторожно подтолкнул его сзади. Плечо у Володи опустилось на место. Немец, решив показать, что он благодарен за услугу, протянул мальчикам две сигареты, зажатые между грязными, замасленными пальцами.

Оба разведчика решительно замотали головами. Солдат побагровел, надул щеки и внезапно с размаху ткнул сигаретой в нос Володе. Тот невольно оттолкнул её рукой. Тогда немец вдруг затопал обеими ногами в толстых ботинках и замахал над головой сжатыми кулаками, делая вид, что сейчас набросится на ребят. Те, мельком переглянувшись, бросились наутёк. Они бежали, тяжело дыша от обиды, а сзади доносился громкий хохот трёх солдат. Мальчики уже далеко отошли от мастерской, а трое немцев всё ещё хохотали им вслед.

— Разобрало как, — пробормотал Ваня. — Это они над нами.

— Ничего, поглядим ещё, кто потом смеяться будет. Ты видал, сколько в выемках перьев нащипано? Это они кур у людей поотнимали. Значит, они и живут там, возле мастерской, в заваленной штольне. Понятно это тебе?

Не укрылось от внимания разведчиков и то, что происходило вдали, у разрушенного входа в главный шурф каменоломен. Там враги устроили что-то вроде колодезного журавля, при помощи которого они сбрасывали вниз, в подземную крепость, мины. Кое-где на поверхности каменоломен стояли высокие треноги, очевидно для бурения. К юго-западу от каменоломен, на шоссе, которое вело в Феодосию, скопилось много машин; сюда же подвозили орудия. Очевидно, в Старый Карантин прибывали войска. Немцы что-то затевали. Может быть, Ланкин уже знал, к чему готовятся гитлеровцы. Надо было во что бы то ни стало разыскать его.

Мальчики и прежде знали дом сестры Ланкина, в котором теперь жил бывший комендант каменоломен. Они были у него в этом доме накануне ухода отряда под землю, когда Зябрев посылал их оповестить об этом партизан, живших в посёлке. Из осторожности они сначала прошли мимо домика Ланкина, заглянули как бы невзначай во двор, но не заметили там ничего подозрительного. Только после этого они вернулись обратно и постучались в дверь.

За дверью раздались шаги, загремел железный шкворень.

— Ну, теперь ты молчи, я буду говорить, как комиссар велел, — успел сказать Володя Ване, и в это мгновение дверь приоткрылась.

Из неё высунулась женщина, простоволосая, в накинутом на плечи платке. Она вопросительно взглянула на мальчиков:

— Вам, хлопчики, чего?

Володя быстро проговорил, как требовалось:

— Мы к вам, тётя, насчёт овса. У нас коней кормить нечем, а у вас, говорят…

Женщина быстро оглядела двор, втянула обоих мальчиков за собой в сенцы, захлопнула дверь, заложила её шкворнем и исчезла в горнице, оставив разведчиков одних.

В сенцах было темно почти так же, как в каменоломнях. Но сейчас же открылась дверь из комнаты, показался невысокий, чуть горбатый человек, в котором ребята сразу узнали Ланкина.

— Заходите, заходите, дружочки. Ну вот, хорошо! А то уж я тревожился. Столько дней никого…

— Мы к вам пришли узнать насчёт овса, — многозначительно сказал Володя.

— Да ладно уж тебе, — Ланкин махнул на него рукой, — вы садитесь лучше… Люба, дай оттуда табуреточку… Что ты мне темнишь, не знаю я вас обоих, что ли?

— У нас, дядя, кони не кормлены, а у вас, говорят… — не сдавался Володя.

— Брось ты это, — добродушно сказал Ланкин, — я к тебе, видишь, и так с полным доверием. Я ж тебя там видел. Да и заходили ко мне, когда вас командир посылал. Тебя вроде Вовой кличут. Верно?.. Ну, а уж тебя, Ваня, говорить нечего, ещё таким вот помню. Ну, давай быстро, выкладывай всё. Как у вас там? Наделали вы немцам дел. Тут такой был переполох, целая ярмарка! Начальство их приезжало. Войска нагнали! Всех, кто от каменоломен близко жил, выселили. И меня с ними. А домишко мой подорвали. Уж я бился, бился, как опять с вами связаться… Ну, а что теперь Александр Фёдорович затевает?

Мальчики переглянулись. Ваня вздохнул тяжело, а Володя, опустив глаза, перебирал шапку в руке.

— Дядю Сашу похоронили, — проговорил он еле слышно.

— Это как же!.. — Ланкин подался весь вперёд, голова его совсем ушла в плечи. Он схватился за неё руками. — Это как же, детки, беда такая случилась? Как же вы там Александра Фёдоровича-то не уберегли? Ведь человек-то уж очень прекрасный…

Он сразу стал маленьким, сгорбился пуще прежнего.

— Слышала, Люба? — крикнул он в соседнюю комнату. — Ах ты, горе-то какое! Кто бы думал… Ах, беда!.. Кто ж теперь вместо него?

Мальчики передали всё, что наказывал Лазарев, рассказали о положении в каменоломнях. Ланкин выслушал это и посоветовал скорей возвращаться в подземную крепость. Он сообщил, что Керчь занята немцами.

Шестнадцатого ноября, когда фашисты были уже на Митридате, рассказывал Ланкин, из города вырвалась последняя грузовая машина. На ней покинули город секретарь горкома партии, командующий военными силами и председатель горсовета.

Немцы обстреляли машину трассирующими пулями. Теперь гитлеровцы везде ищут партизан. Расклеены приказы, в которых всем велят заделать каменными стенами все подземные ходы, катакомбы, даже подвалы и погреба. За неисполнение — расстрел. Опасаются каждой дырки в земле: вдруг оттуда партизаны полезут…

Ланкин сказал также, что гитлеровцы, по его наблюдениям, готовятся к штурму каменоломен. Они тщательно обследуют все лазы. Кто-то из местных оказался, видно, предателем, показал ходы. Немцы подтаскивают артиллерию, ночью освещают ракетами и прожекторами весь район над каменоломнями. Среди фашистов ходит слух, что под землёй скрывается целая партизанская армия. Со вчерашнего дня к району каменоломен беспрерывно подвозят орудия, боеприпасы. Над главным шурфом даже звукоуловители поставлены. Весь район по ту сторону шоссе, примыкающий к каменоломням, объявлен запретной зоной. Вокруг расставлены часовые. Сегодня туда привезли бетономешалки — должно быть, хотят наглухо замуровать все выходы, чтобы партизаны оказались в ловушке.

Ланкин повёл пионеров на чердак. Здесь у него оказался припасённый, сверху прикрытый соломой, сильный артиллерийский бинокль. Ланкин дал мальчикам по очереди посмотреть в него. Через слуховое окно можно было разглядеть часть района над каменоломнями.

— Вон, видишь? Справа, — пояснил он, — у вас там как раз под тем местом приходится сектор «Волга». Вот они, видно, через ту штольню к вам зайти хотят. Сектор «Киев» отсюда плохо видать, но я вечером выходил, заметил и там скопление. Так что скажи Лазареву: они вас штурмовать будут с обоих секторов. Да и с центрального, видно, собираются нажать на вас. Пусть ваши подготовятся. И вы давайте скорей, а то могут и сегодня… Кто знает…

— А больше насчёт овса ничего не надо передать? — спросил Володя, считавший, что разговор звучит уж слишком просто.

Ланкин даже огорчился:

— Опять ты мне насчёт овса! Я ему уже полчаса всё разъясняю, а он заладил про овёс. Ты вот лучше погляди… Как там, с того краю, где вы вылезли, ничего не замечаете? А то как бы вас на обратном пути…

Володя навёл бинокль на дальний край возвышенности, где находились каменоломни. В большом светлом круге, в центре которого маячил чёрный крестик, а рядом стояли нанесённые на стекле палочки делений и цифры, он увидел казавшееся совсем близким шоссе, знакомую местность и… Бинокль качнулся в его руках. Володя не сразу опять смог найти нужную точку. Он ясно увидел, что в том самом месте, где они утром вылезали из-под земли, движутся тёмно-зелёные фигуры гитлеровских солдат.

Обратный путь был отрезан.