Половину следующего дня мальчики провели также в работе под началом дяди Яши. Кончили возиться с сухарями, пришлось перебирать сухие грибы, перетаскивать ящики с консервами на более удобное место.

Гул наверху всё усиливался. Ребята пытались пробраться к одному укромному лазу, чтобы выглянуть наверх, но часовой в верхнем горизонте не пустил их, да ещё пригрозил, что позвонит в штаб. Пришлось вернуться.

Когда шли обратно на нижний горизонт, из-за поворота одной галереи вдруг показался незнакомый человек. Мальчики мигом юркнули за угол бокового хода.

— Гэй, хлопчики! — донёсся к ним голос из темноты. — А ну ходите до меня, а то я тут блукаю-блукаю, нияк не могу на волю выйти!

— Молчи! — прошептал Ваня, прикрывая ладонью свет фонаря.

— Надо нашим сказать сейчас же, — решил Володя.

И оба со всех ног кинулись обратно к часовому, который не пустил их на верхний горизонт. Часовой тотчас же позвонил в штаб. Оттуда пришли Иван Захарович Гриценко и Шульгин.

— Кто здесь ходит? — крикнул дядя Гриценко в тёмный коридор, где слышались шаги неизвестного.

— А с кем имею честь? — донеслось оттуда.

— А ну слушай! — рассердился Гриценко. — Я с тобой шутковать времени не имею! Выходи сюда, на свет, к фонарю. Тогда вот и будешь иметь честь.

Очевидно, хозяйский, спокойный тон дяди Гриценко подействовал на неизвестного, и через минуту в свете фонаря показался молодой остроглазый парень со знаками старшего сержанта в петличках, в плащ-палатке, наброшенной на плечи, и расстёгнутой гимнастёрке, под которой была видна тельняшка. В руке он держал автомат.

— Слухайте, деды, — примирительно сказал подошедший, — я сюда зашёл, а обратно ходу не знаю. Я с нашими от немцев отбивался, а патроны у меня все… и гранату остатнюю кинул. Еле ушёл. Загнали они меня сюда, к чертям в пекло.

— А ты насчёт чертей полегче, а лучше доложи как полагается, кто такой! — строго приказал дядя Гриценко, медленно поднимая винтовку.

— Старший сержант роты морской пехоты Сосюра Степан… Прибыл без вашего приказания! — Он усмехнулся и покачал головой, поморщившись. — Ну некуда мне, деды, деваться, некуда! Может, вы мне дорожку скажете, как на волю выйти? Там же наши погибают…

— А ну идём с нами! — скомандовал дядя Гриценко и добавил слегка подобревшим голосом: — Выходит, вроде в нашем полку прибыло.

Так партизанский отряд пополнился ещё одним человеком — комсомольцем Сосюрой.

Через полчаса в штаб привели ещё одного заблудившегося под землёй. Это был моряк, интендант Александр Бондаренко. Вместе с бригадой морской пехоты, действовавшей на поверхности и отбивавшейся от наседавших гитлеровцев, он держал оборону возле одного из входов в каменоломни. Во время боя у него отказал автомат. Бондаренко отстреливался из пистолета. Фашисты отрезали его от товарищей; они окружили одинокого, но продолжавшего отстреливаться офицера. Бондаренко увидел среди камней спасительный ход, скатился в него и оказался в каменоломнях. Здесь он сейчас же начал приводить в порядок свой автомат. Тут его и застали обходившие галереи партизаны. В штабе тщательно проверили документы Сосюры и Бондаренко и предложили обоим пока остаться в отряде. Они с полной готовностью согласились. Истомлённые бессонными боевыми ночами, обросшие, тяжело дышащие, оба ещё неуверенно осматривались в подземелье. Глубоко запавшие глаза их доверчиво и внимательно смотрели в лица собравшихся партизан.

— Словом, пополнение прибывает, — радушно заключил Зябрев.

После обеда Манто подкатил свой мотоцикл к штабу и пристроил его в одной из маленьких тупиковых галерей. Володя помог ему тянуть провод в штаб. Вскоре, два раза стрельнув выхлопом и этим едва не вызвав тревогу в каменоломнях, мотоцикл дяди Яши весело затрещал, и в штабе над столом зажглась яркая электрическая лампочка, ввёрнутая Володей в патрон, пристроенный на потолке. И командир Зябрев, и комиссар Котло, и начальник штаба Лазарев, и главный подрывник Жученков, находившиеся в тот момент здесь, в штабе, — все хвалили Манто и его молодого помощника.

— От имени командования выражаю благодарность, — сказал Зябрев. — Освещение — лучше не надо! Только давайте-ка его выключим сейчас, а то от твоей электростанции, Яков Маркович, звуку больше, чем свету. Очень уж тарахтит движок твой. Нам до поры до времени давать знать о себе врагу — дело излишнее.

Воспользовавшись хорошим настроением командира, Володя, собравшийся было уже уходить, вернулся к столу, за которым сидел Зябрев.

— Можно мне сказать вам, Александр Фёдорович? Мы вот все — и Ваня, и я, и ещё Толя Ковалёв, — все, кто уже пионеры, мы сегодня решили, что вы нас должны послать в разведку. Мы ведь тут знаем все ходы… Сегодня даже лазили… И нас наверху не заметят совсем… И мы решили…

— Это кто же так решил? — поинтересовался командир.

— Ну, мы все так решили…

— Ага, — серьёзно протянул командир, — вы решили? Ну, тогда всё. Зови сюда всех, кто решал.

Через минуту Володя привёл в штаб Ваню Гриценко и Толю Ковалёва.

— Так, — сказал командир, оглядывая всех троих мальчиков. — Вот Дубинин Володя сообщил мне, будто вы решили, что мы должны вас послать в разведку. Верно это?

— Верно, — в один голос подтвердили Ваня и Толя.

— Вы решили, а мы, значит, должны? Так? — переспросил командир. Он встал и обратился к комиссару: — Ну, Иван Захарович, слезай со своего места. И ты, товарищ Лазарев, вставай. Наше дело теперь очень упростилось. За нас всё решают. Нечего нам с вами и головы ломать… Прошу вас, товарищи, — сказал командир, поворачиваясь к ребятам. — Это я вам говорю, Володя, Толя, Ваня. Вот садитесь сюда. Ну, что ж стоите? Садитесь сюда.

Командир поднялся, подошёл к ребятам и стал их подталкивать к табуреткам, которые стояли возле стола. Ребята слегка упирались, но сильные руки командира сграбастали их всех троих и перенесли к тому месту, где только что сидели сам командир, комиссар и начальник штаба. Затем Зябрев, всё так же сохраняя серьёзное выражение на лице, усадил всех на табуреты. Котло, Лазарев и Жученков уселись в стороне на койках и с любопытством следили за действиями командира.

— Ну, Дубинин Володя, — сказал Зябрев, — раз вы уже всё решили, так действуйте. Вот ты, Дубинин, теперь командир, и ты отвечаешь за каждого из нас, за каждую из пятидесяти живых душ. Что бы ни случилось в каменоломнях, за всё ты в ответе с этой минуты. За каждого человека с тебя спрос будет. И ответ тебе придётся держать не только перед собственной совестью, но и перед всем народом, перед партией. Понял? Принимай дела. Вот тут всё записано. Раз вы всё так просто сами решили, так вам, верно, это дело проще даётся, чем нам вот с товарищем комиссаром и начальником штаба.

В штаб, приподняв плащ-палатку, — висевшую у входа, заглянул Важенин. Он увидел командиров, сидевших на койках, и трёх мальчуганов, которые хотя и восседали за командирским столом, но сейчас совсем не походили на начальников и, видно, не знали, куда им деваться. Важенин стал осторожно пятиться, убирая голову из-под завесы, но командир уже заметил его:

— Давай, давай, Важенин, заходи!

— Товарищ командир, — сказал Важенин, входя, — там, на секторе «Киев», движение какое-то в верхней штольне. Надо бы держать усиленный пост да так дело организовать, чтобы им питание туда носили, прямо на место, чтобы никто не отлучался. А потом, хорошо бы нам оружейную мастерскую поставить. От сырости затворы заедает… Потом я ещё хотел сказать, товарищ командир…

— Вот ты со всем этим к нашим пионерам обращайся, — отвечал командир, — они за нас всё решать взялись…

Володя и два его приятеля сидели за столом потупив голову: уши у них горели от конфуза. Они уже не чаяли выбраться отсюда. Володя впервые наглядно представил себе, какое это трудное и непомерно тяжкое бремя — быть в ответе за стольких людей, руководить ими, решать самые большие дела и тотчас же совсем малые, знать, что на тебя надеются люди и доверяют тебе свою жизнь, свою судьбу, своё дело. На одну лишь минуту и, конечно, ради шутки и поучения посадил его командир на своё место, а место это уже жгло Володю. Каково же было вот этому высокому, красивому человеку с чёрными блестящими глазами, который ни на минуту не снимал с себя такого бремени!

А Важенин, ничего не понимая, переводил взгляд с ребят на командира и обратно.

— Что же ты человека держишь, ответа не даёшь? — спросил командир.

Володя встал за столом, оправил рубашку:

— Александр Фёдорович… ну что вы над нами смеётесь? Мы же не командовать хотели, а в разведку только просились.

— Значит, установим первое: с командованием ты пока что не справляешься. Вот человек к тебе пришёл с простым делом, а ты не можешь дать распоряжение, а решать брался.

— А откуда же я знаю, Александр Фёдорович, насчёт того, что он спрашивает?

— Верно, и я полагаю, что тебе знать про это неоткуда. Но беда, друг мой, что и в разведке-то ты пока не очень силён, как я подозреваю. И вряд ли ты так уж всё хорошо знаешь о положении на поверхности, чтобы за нас всё самому решать.

— Так мы ведь только попросились.

— Позволь, позволь! Вот свидетели есть. Ты как сказал? «Мы решили, что вы должны»… Это значит — вы решили, а мы должны. Так, что ли? Нет, брат, не так! Решать командование будет. — Он шагнул к столу, протянул над ним руку и легонько ладонью смахнул Володю с его места. — А ну-ка, герои, с чужого коня среди грязи долой! Не справляетесь, вижу. Давайте уж мы сами как-нибудь будем без вас разбираться да решать.

Зябрев посмотрел в переконфуженные лица мальчиков и вдруг залился своим заразительно-раскатистым, звучным смехом. Захохотал гулко комиссар, негромко засмеялся Лазарев. И тут смех разобрал всех присутствующих. Уже начал хихикать Толя Ковалёв, и неуверенно улыбнулся, а потом фыркнул Ваня Гриценко.

Но Володя вдруг оттолкнул его в сторону, резко провёл подбородком по плечу, рванулся к выходу. Важенин, раскинув руки, хотел было перехватить его, но Володя мгновенно нагнулся и проскочил под локтем Важенина.

— Обиделся малый, — сказал Зябрев.

— Ничего, простит, — добавил комиссар.

— Можете идти, ребята, — обратился командир к оставшимся мальчикам. — Скажите вашему Дубинину, чтобы зря не расстраивался. Если нужда придёт — и вас отправим в разведку. Только прямо скажу: это уж в самом крайнем случае. А сегодняшний разговор вы запомните. Может быть, вам теперь яснее будет, кто должен решать, а кто обязан выполнять.

Выбежав под добродушный смех командиров из штаба, Володя едва не сбил с ног часового, стоявшего у входа, и бросился по направлению к своему штреку. Ему хотелось убежать подальше, побыть одному, чтобы в темноте отошли горевшие щёки. Но за поворотом тоннеля он чуть было не столкнулся с шедшими навстречу людьми. Свет фонаря на мгновение ослепил его, он зажмурился, но тут же разглядел партизан Шустова, Колышкина и ещё двух, уже знакомых. Пятый, светлоглазый, совсем молодой, с лейтенантскими кубиками защитного цвета на петличках, в шинели, вымазанной белым, был незнаком. Лицо у него обросло редкой щетиной, он шёл, неуверенно ступая, втянув голову в плечи, сгибаясь больше, чем требовалось, — как ходят люди, впервые попавшие в шахты. Володя прижался к стене, пропуская идущих. По обрывкам фраз, которыми обменивались партизаны и незнакомец, Володя понял: случилось что-то очень важное; и он повернул обратно к штабу, куда, должно быть, партизаны вели незнакомого лейтенанта. Он слышал, как Шустов говорил впереди:

— Тут спуск маленько, не зашибитесь, товарищ лейтенант.

А тот усталым, осевшим голосом допытывался:

— А долго ещё идти-то? С дороги не собьёмся?

— Как можно сбиться, товарищ лейтенант, тут каждая пупырочка на камне нам знакомая. Недалече осталось.

Володя бесшумно шёл позади, жадно прислушиваясь к доносившимся до него словам.

Он не знал о том, какая трагедия разыгралась только что над каменоломнями.

Вторую неделю отступала с боями рота морской пехоты под командой старшего лейтенанта Петропавловского. Командование поручило морским пехотинцам прикрывать отход советских войск из Камыш-Буруна. Враги теснили роту со всех сторон; она была отрезана от моря и рассечена на части. Но ночью все, кто уцелел, снова собрались вместе, решив держаться до последнего патрона и выполнить приказ хотя бы по славной морской поговорке: «Погибаем, но не сдаёмся!»

Недалеко от посёлка Старый Карантин немцы окружили оставшихся в живых морских пехотинцев — их было всего лишь сорок два человека. Местность тут была холмистая, изрытая какими-то ходами, зиявшая провалами; обороняться здесь было удобно. Но что могли поделать сорок два человека, измученные многодневными беспрерывными боями, отрезанные от своих, потерявшие надежду на спасение и теперь думавшие лишь о том, как бы с честью умереть и подороже отплатить врагу за свою гибель! Командир роты старший лейтенант Петропавловский и политрук Корнилов лежали на дне котлована, по краю которого бойцы держали круговую оборону. Возле них две женщины — военфельдшерицы Надя Юштина и Марина Савина — перевязывали одного из тяжелораненых. Немцы подползали со всех сторон. Уже совсем близко, всего в двадцати пяти метрах, не дальше, застрочил немецкий автомат. Кто-то из бойцов в сгущавшейся темноте швырнул на звук гранату. Раздался взрыв, пискнули в воздухе осколки. Автомат умолк, но тут же ударил другой, с противоположной стороны.

— Слушай, командир, — хрипло проговорил Корнилов. — Сергеев сообщает, что патроны на исходе. Связь с КП батальона вчера ещё потеряна. Да, наверное, и батальона самого уже нет. Что думаешь делать?

— Моё мнение такое, Георгий Иванович, — негромко отозвался Петропавловский, — дело мы своё как будто на земле сделали…

— Ты что ж, на небо уже стал собираться?

— Зачем на небо? Есть ещё третья возможность: не на земле, не на небе, а под землёй. Помнишь, что нам в посёлке Мариенталь сказали? Тут как раз где-то под нами каменоломни. В народе слух ходит, что там партизаны засели. Что бы нам туда, а, политрук?

И лейтенант Сергеев с двумя моряками был снаряжён в разведку. Петропавловский ещё засветло приметил, что на одном из склонов котлована зияет какая-то чёрная дыра. Сергеев вместе с сопровождавшими его бойцами проник в неё и оказался в полуобвалившейся штольне. Решено было с наступлением полной темноты всему отряду укрыться в этой галерее и забаррикадировать вход в неё глыбами распиленного известняка, валявшимися у входа внутри штольни.

Немцы, как только стала спускаться ночь, начали освещать местность ракетами. Ракеты взвивались в чёрное небо и, хищно изогнувшись, заглядывали в котлован сверху. Мертвенный бенгальский свет их надолго заливал весь котлован, который при этом становился похожим на лунный кратер. Лица людей делались бледно-зелёными, словно ракеты обескровливали их. Моряки хоронились за камнями, припадали к земле и ползли к штольне. Вскоре весь отряд без потерь втянулся в отверстие подземного хода. Сейчас же принялись возводить стенку, оставив в ней бойницы для пулемётов и винтовок. Сергеев, собрав все спички, которые имелись у его товарищей, прихватив двух бойцов, пошёл по наклонной галерее в подземелье. Оставшиеся с надеждой смотрели ему вслед. Сперва они видели еле заметные мутные вспышки: это Сергеев жёг спички, освещая дорогу под землю. Потом пропали и эти отблески, затихли вдалеке шаги, но долго ещё сидели люди, всматриваясь вниз и прислушиваясь к чёрной тишине, которая стояла в разверзавшемся перед ними подземном лабиринте…

Теперь слышно было только, как стонал раненый боец, от которого не отходили обе женщины, да иногда кто-то громко вздыхал или еле слышно бранился про себя. Загорелись огоньки цигарок. В их слабо раздувавшемся розоватом свете глаза с трудом различали бойцов, сидевших с пулемётом у амбразуры в стенке, сложенной из глыб ракушечника и закрывавшей теперь выход на поверхность. Один пулемёт на всякий случай направили в глубь штольни: ещё неизвестно, кто явится оттуда, из безмолвия и мрака подземелья.

Между тем Володя и его друзья так и вертелись возле штаба, снедаемые любопытством. Через завесу, отделявшую штабное помещение от штрека, до мальчиков доносились звучный голос командира, сдержанный бас комиссара, тихий, прерывающийся и хриплый голос незнакомца. Потом оттуда выбежал Шустов, исчез куда-то и вскоре вернулся с Манто, который нёс, оставляя за собой аппетитный запах, дымящийся котелок с торчавшей из него ложкой. Мальчишки давно бы приникли к плащ-палатке ушами, которые чуть не шевелились от жгучего любопытства, но часовой сердито отгонял их, приговаривая:

— Ну, что уши наставили? Чего надо? Ходи мимо подалее, а то сейчас комиссару скажу.

Наконец завеса откинулась. Вышел командир отряда, за ним комиссар. У обоих были фонари в руках. Не взглянув даже на ребят, все пошли по галерее в сторону «Киева». Володя хотел было последовать за ушедшими, но из темноты раздался бас комиссара:

— Это кто там шлёпает? А ну вернись сейчас же! Слышу ведь…

Прошло очень много времени. Наверное, целый час, а может быть, и два. Но вот мальчики услышали со стороны «Киева» катившийся по подземелью рокот, отзвуки множества голосов, звяканье металла. Ребята сперва даже перепугались и вскочили, когда из боковой галереи, примыкавшей к штреку, где они находились, вывалилась несметная, как показалось в темноте, толпа. Она заполнила весь штрек; трудно было разглядеть в полумраке и тесноте, кто тут свой, а кто пришедший. Володя заметил прежде всего смуглого командира с твёрдо размеченными и резкими чертами лица. Он был весь увешан оружием, под мышкой у него были две винтовки. На груди висел один автомат, другой он нёс в свободной руке. Из-под бушлата, слегка оттопыривая его полу, торчала жёлтая деревянная кобура пистолета. На плечи командира была наброшена пятнистая плащ-палатка, разрисованная точно так, как рисуют местность в военных макетах. Володя сразу вспомнил военный кабинет Дома пионеров. Потом пришедшие расступились и пропустили вперёд тех, кто нёс носилки, на которых недвижно лежал человек, накрытый плащ-палаткой. Позади носилок шли две женщины с клеёнчатыми сумками, и одна из них тихо сказала обладателю разнообразного оружия:

— Политрук, что мы тут делать будем? Пропадать здесь, что ли?

— Спокойно, Марина, спокойно, — тихо отвечал ей человек, увешанный оружием.

— Ох, политрук, жутко тут что-то! Верно, никогда уже отсюда не выйдем…

— Ну, тихо, Марина… Всё будет хорошо — выйдем.

Он ещё что-то сказал, но всё заглушил зычный голос Зябрева:

— Вот, товарищи, и прибыли. Пока вам больше идти некуда. Придётся стать на якорь у нас. Раз такая судьба, будем воевать вместе. Товарища комроты и политрука прошу ко мне в штаб. Вызовите Манто. Лазарев, распорядись, чтобы людей накормили. Где Жученков? Пусть разместит их в четвёртом и пятом отсеках, там у нас есть свободное помещение. Располагайтесь, товарищи. Как говорится, в нашем полку прибыло.

Пока в штабе шло совещание вместе с командирами вновь прибывшего неожиданного пополнения, мальчишки, во главе с Володей, носились по всем штрекам, сообщая о новости. Впрочем, она опередила их, что очень огорчило ребят, так как никого удивить не удалось. Все уже слышали о том, что население подземной крепости увеличилось на сорок два человека. Зато мальчики получили полное удовольствие, когда разводили вновь прибывших на отведённые для них места. Приятно было, размахивая фонарём, шагать по подземным галереям, подбадривать робко ступавших позади, спотыкавшихся с непривычки, ещё не освоившихся с новой обстановкой бойцов.

— Вы идите смелее, дядя! Идите, тут прямо!.. А сейчас голову наклоните, а то зашибётесь. Вот тут у нас, между прочим, кладовая, а здесь семейный штрек, а тут вы будете. А как вещи сложите свои, так мы вас в камбуз поведём. У нас дядя Манто шеф-повар.

Шеф-повар с подоткнутым фартуком уже орудовал в своём камбузе; он нещадно стукался головой о потолок, уже не чувствуя боли, кричал на своих помощниц, производил вслух какие-то вычисления по части рациона и приваркам, причём твердил, что за всё он, дядя Яша, должен отвечать своей головой, которая к тому же от этого проклятого потолка вся в шишках…

В «девичьей», как называли партизаны маленький каменный тупичок, где спали Надя Шульгина и Нина Ковалёва, девушки гостеприимно устраивали прибывших женщин. Через несколько минут оттуда уже слышались смех, звонкие словечки Нади Шульгиной, взвизгивания смешливой Нины Ковалёвой и такой шумный разговор, будто там было по крайней мере человек двадцать, давно уже хорошо знающих друг друга.

Усталые бойцы располагались на ночь, снимали оружие. Мальчики с уважением принимали в руки тяжёлые и грозные принадлежности воинов, ощущая в руке вес, прочность, упоительный холодок этих желанных предметов боевого оснащения. Окончательно их покорил политрук, обладатель самого разнообразного оружия. Володя мигом подскочил к нему, как только он вышел из штаба:

— Ух, дядя, сколько у вас всего!

— А ты что тут делаешь? — спросил политрук Корнилов. — Тоже партизанишь?

— Эге… Дядя, а где вы его набрали столько? Я гляжу, тут и немецкие у вас есть. Вон тот автомат немецкий, я знаю. Системы «Шмайсер». Вот здорово!.. Гляди, Ваня, видишь?.. Дядя, откуда у вас?

— Это мне гансы на хранение сдали, — отшутился Корнилов.

— Какие гансы? — удивился Володя.

— Да те, которых я на тот свет спровадил.

— Вы сами?

— Частично сам, а кое-кого товарищи подсобили… Так кто же ты будешь? Тебя как звать?

— Вова… — Он досадливо поправился: — То есть Володя… Владимир. Фамилия — Дубинин.

— Ну добро, Вова, то есть Володя. Ты мне покажешь, где наши люди расположились? А то я в темноте у вас тут ещё не разберусь.

— Это я сейчас. Идёмте за мной. Я уж тут всё знаю. Мы с ребятами в темноте привыкли. А вас как звать, дядя?

— Корнилов Георгий Иванович. Можно ещё: дядя Гора, а можно и просто: товарищ политрук. Ну, пошли…

По дороге, ведя за собой Корнилова, Володя то и дело останавливался и, приподнимая фонарь, просительно заглядывал в лицо политруку:

— Дядя… товарищ политрук, у вас вон сколько оружия! Подарите мне один пистолетик.

— Нет, это так не годится, Вова. Оружие в боевой обстановке не раздаривают.

— Ну, тогда дайте я хоть понесу вам, а то ведь вам тяжело, наверное…

— Ничего, справлюсь. Вот завтра мы зарегистрируем всё оружие, тогда уж будем распределять, что кому…

— А нам, ребятам, достанется?

— Если будешь хвататься за оружие, так достанется по первое число. Убери руки и запомни: с оружием не балуются и зря его не трогают. Стрелять-то ты умеешь?

— Умею, дядя! Я в тире стрелял, у нас в Доме пионеров. Пойдёмте, я стрельну, а вы поглядите.

Володя схватил политрука за руку и собрался потащить его куда-то в поперечную галерею.

— Что ты, дружок, куда ж тут стрелять-то — тьма-тьмущая кругом. Эдак мы с тобой людей напугаем да и подстрелим ещё кого-нибудь ненароком.

— А я вас к выходу поведу, дядя, я тут все ходы знаю. Мы подползём… с вами-то меня караул пропустит!.. Подползём, и я в фашистов выстрелю. Ну хоть разок, ладно?

— Чересчур ты, видно, прыткий. А ведь фашисты тоже стрелять умеют, — напомнил политрук. — А что, если промажешь?

— Раз промажу, другой раз попаду. Я поближе стрелять подлезу, и потом — раз, раз, раз, подряд! Уж один-то разок не промахнусь. А, товарищ политрук?

— Нет, брат, так стрельбе не обучаются. Вот погоди: если можно будет оборудовать здесь где-нибудь тир, сделаем мишени, тогда и подзаймёмся с тобой. А до этого не советую тебе с оружием играть. Это плохая игрушка.

Враг, окруживший роту Петропавловского, загнав моряков в котлован, уверился в том, что деваться последним защитникам посёлка уже некуда: западня прихлопнулась, из неё не вырваться. Оцепив ложбину, где попали в окружение советские моряки, гитлеровцы решили подождать до утра, чтобы с рассветом окончательно расправиться с остатками отряда. Они то и дело освещали ракетами котлован, прочёсывали его очередями из автоматов и пулемётов. С вечера моряки перестали почему-то отвечать на огонь. Ночь прошла тихо, а утром обнаружилось, что отряд окружённых советских моряков исчез. Немцы были озадачены: куда мог деваться целый отряд, который они преследовали уже несколько дней? Как он мог пропасть вместе со своими ранеными, пулемётами? Не сквозь землю же провалился?

Но когда обследовали тщательно весь котлован, оказалось, что дело обстояло именно так: отряд ушёл в землю.

Вскоре фашистам стало известно, что под их ногами, в каменоломнях, скрывается, по слухам, целая армия партизан. Говорили, что, выполняя приказ командования, часть советских войск, соединившись с партизанами, ушла под землю, чтобы оттуда наносить удары гитлеровской армии. Немцы попытались было войти в штольню, через которую ускользнул от них отряд морской пехоты. Однако едва они приблизились к стенке, сложенной из сероватых глыб известняка, чуть ли не из каждой дырки брызнуло огнём: застрочили пулемёты, ударили автоматы. Пришлось залечь, разрушить каменную баррикаду гранатами, затем подвести мины и взорвать стенку. Но метров через сто в глубине штольни путь преградила новая стена, из-за которой партизаны расстреливали каждого, кто приближался к ним в узком коридоре.

И немцы вскоре отказались от попыток проникнуть в глубь каменоломен через эту штольню, но поставили у входа часовых.

Весть о первой атаке, предпринятой немцами и отбитой партизанами, мгновенно распространилась среди обитателей подземной крепости. Люди в это утро давно уже настороженно прислушивались к далёким выстрелам, которые доносились со стороны «Киева», многократно повторяемые подземным эхом.

Недалеко от штаба на стене появился первый номер «Боевого листка». В нём коротко сообщалось, что попытка врага проникнуть в подземную крепость отбита, но всем следует быть начеку, так как противнику теперь известно, что под землёй скрываются партизаны, и он постарается проникнуть в каменоломни. Под этим сообщением был помещён приказ командира о зачислении в отряд сорока двух человек из роты Петропавловского и об объявлении благодарности за образцовое проведение ряда хозяйственных работ Наде Шульгиной, Нине Ковалёвой, Володе Дубинину, Толе Ковалёву и Ване Гриценко.

Мальчики ходили гордые и издали следили, какое впечатление производит приказ на партизан, читающих его.

К вечеру (время дня здесь, под землёй, узнавали лишь по часам) часовые на верхнем горизонте позвонили в штаб и сообщили, что в одной из галерей, недалеко от выхода на поверхность, появился человек, который на чисто русском языке вызывает жителей подземелья наверх. Это было у входа широкой пологой штольни, которую шахтёры называли «уклонкой». Командир отряда Зябрев, комиссар Котло, Лазарев и Корнилов немедленно отправились туда. Они поднялись в полной тишине к «уклонке» и остановились внизу, прислушиваясь.

— Эй, граждане, — кричал кто-то сверху, — выходите сюда, наверх, ничего вам не будет! Ну что вы там хоронитесь? Господин комендант приказали всем из каменоломен наверх выходить! Им известно, кто вниз ушёл. Господин комендант приказали выходить вам. От них ничего вам плохого не будет. Господин комендант вас и так всех наперечёт знают. Можем, если желаете, по списочку… Гражданин Лазарев!.. Жученков!.. Зябрев!..

— Вот гадина, паразит!.. — прошептал Лазарев. — И голос какой-то знакомый… Слышал я его не раз… Кто же это нас продаёт?..

— Александр Фёдорович! — продолжал кричать неизвестный у входа в «уклонку». — Василий Андреевич! Семён Михайлович!..

Зябрев в полной темноте, спрятав фонарь за камни, повёл Котло и Лазарева вверх по «уклонке». Все шли, стараясь двигаться совершенно бесшумно, прижимаясь к стенкам. Впереди сперва слабо, а потом всё ярче забрезжил свет, и вскоре стало видно полукруглое отверстие выхода.

На фоне неба был резко обозначен силуэт человека, который, не унимаясь, продолжал выкрикивать имена партизан. За ним можно было рассмотреть несколько фигур с автоматами.

— Эх, удобно их всех на прицел взять! Одной очередью снять всех можно, — сказал на ухо Зябреву Корнилов.

Но командир, быстро вскинув руку, резко тряхнул его за плечо.

— Нельзя, никак нельзя! Там, в других ходах да в выемках, много жителей ещё прячется. Они во время бомбёжек и боёв убежища там себе присмотрели. Если сейчас этих прохвостов прикончить, так столько бед мирному народу можно наделать… А так пускай себе выходят. Как ты считаешь, комиссар?

Котло утвердительно положил свою тяжёлую ладонь на спину Зябреву.

— Но голосок этот мы запомним, — еле слышно пробормотал он.

— А вниз идти не решаются, — усмехнулся Зябрев. — Побаиваются всё-таки. Это хорошо… Часовые пусть тут начеку будут. И караулы надо усилить. Слышишь, Семён Михайлович?

Они спустились в нижние галереи, но долго ещё до них доносился надсадный, охрипший голос в «уклонке»:

— Эй, люди, граждане! Зря таитесь… Выходите, никто вас не тронет…

Поздно вечером в каменоломни вернулись разведчики Важенин и Шустов, выходившие на поверхность через одну из дальних штолен. Они прошли в штаб. Вскоре Зябрев вызвал туда всех командиров; когда все собрались, он сообщил:

— Положение на сегодня таково: гитлерьё, видно, уже хорошо знает о нашем отряде. Вот разведчики наши сообщают, что всех, кто жил рядом с каменоломнями, выселяют. Район под наблюдением. Мужчин арестовывают всех без разбору.

— Да, еле выбрались, — подтвердил Важенин.

— А женщин немцы не арестовывают в этой местности? — спросил Зябрев.

— Нет, пока что ходят, — отвечал Важенин.

— Придётся подумать, кого из наших женщин можно отрядить в разведку.

Через полчаса Надя Шульгина уже ходила по столовой и дразнила Важенина:

— Что, дядя Влас, кончилась твоя разведка? Полезай в нору, давай мне дорогу. Думаешь, только вы, мужчины, одни храбрые? А выходит, уже не годишься. Мой черёд настал.

— Ладно ты! — отшучивался Важенин. — Язычок у тебя что твоя касса в магазине: тебе одно слово серебром, а ты сдачи десяток медью.

— Верно, дочка, — посоветовал Шульгин, — ты б свой язычок-то тут оставила, а то как бы его наверху прикусить не пришлось.

— А я наверху притворюсь, вроде будто глухонемая, — смеялась Надя.

Володя весь вечер ходил вокруг Нади Шульгиной, с завистью поглядывая на неё: вот повезло девушке — в разведку отправляется! Это действительно настоящее боевое задание. Это не сухарики перебирать.

Но не удалось Наде Шульгиной пойти в разведку: едва вышла она наверх через одну из старых штолен, как сейчас же раздался грубый окрик на незнакомом языке. Девушка метнулась обратно в штольню. Затопали тяжёлые ботинки по камням. Надя что было духу помчалась в глубь штольни, свернула в боковой коридор. Провожавшие разведчицу комиссар и Важенин увидели у входа фигуру немецкого солдата с автоматом. Важенин уже вскинул винтовку, но комиссар схватил его за руку: выстрел мог привлечь внимание врага. Ясно было, что вход этот уже и так контролируется, но не следовало убеждать немцев, что именно здесь скрываются партизаны. Пусть думают, что тут одно из бомбоубежищ, откуда ещё не вышли на поверхность находившиеся там жители посёлка…

Надо было попытаться выпустить разведчицу через другой, более отдалённый вход.

Отправились туда.

Здесь Важенин сказал:

— Погоди-ка, Надюша, выходить. Сперва лучше я сам погляжу, что у них там творится.

Он пополз к выходу, выглянул наружу и сейчас же увидел стоящих неподалёку гитлеровцев. Они копались в земле, зарывали что-то, Важенин бесшумно втянулся обратно в лаз.

— Не состоится дело, — доложил он комиссару, — с этого боку уже минировать начали. И часовые тут везде понаставлены. Нет хода.

— Так. Положение осложняется, — пробормотал комиссар. — Быстро они, однако, все дорожки нам перебежали. Кто-то нас наверху предаёт… Ну, Надя, ты не печалься, — попытался утешить он огорчённую девушку. — Погоди, тут торопиться нельзя, сообразим что-нибудь.

Несмотря на то что каждый выход на поверхность грозил гибелью, партизаны продолжали предпринимать небольшие вылазки. Они выискивали далёкие, незаметные с поверхности, полуобвалившиеся ходы и выползали через них наверх. Ходили в разведку переодетые в гражданское платье Дерунов и Рофейчик. Проникали на поверхность опытные разведчики Макаров и Важенин. Им приходилось несколько раз сталкиваться в отдалённых верхних галереях с гитлеровцами, которые рыскали там в поисках незащищённых ходов в партизанское подземелье. Иногда у разведчиков возникала перестрелка с фашистами. Обычно в таких случаях гитлеровцы отступали, спеша унести ноги из пугавшей их тьмы, населённой невидимыми и бесстрашными противниками.

Неожиданно отличным разведчиком оказался интендант Бондаренко. Вместе с Рофейчиком и Деруновым он хаживал в самые отдалённые уголки каменоломен, куда уже много лет ни одна живая душа не заглядывала. Бондаренко рассчитывал найти там какой-нибудь не замеченный неприятелем выход на поверхность либо встретить кого-нибудь из жителей, ещё не выбравшихся из убежищ, где люди прятались от бомбёжек и артиллерийского обстрела.

Однажды Бондаренко действительно удалось найти один лаз в старой, заброшенной шахте. Он был таким узким и тесным, что плечистому Бондаренко с великим трудом удалось протиснуться через него. Как раз в этот момент над отверстием лаза проходила одна из жительниц посёлка. Увидев неожиданно голову Бондаренко, появившуюся из-под земли возле самых её ног, женщина обмерла от страха, но Бондаренко сумел быстро успокоить её, и она, наклонившись будто затем, чтобы рвать траву для козы, которая паслась неподалёку, и глядя в сторону, завела разговор с партизаном. От этой женщины Бондаренко узнал о положении в посёлке, о прибытии новых гитлеровских частей и о том, что фашисты выпытывают у жителей, не знают ли они точно, где скрываются партизаны.

Пока комиссар и Важенин пытались — и всё неудачно — вывести Надю Шульгину на поверхность, Володя со своими приятелями не терял времени даром. На самом нижнем горизонте шахт, на глубине шестидесяти метров, политрук Корнилов устроил нечто вроде тира. Здесь собрались молодые партизаны и несколько моряков из роты Петропавловского. В длинной тупиковой галерее два фонаря, поставленных на пол возле стен, освещали деревянные щиты с наклеенными на них мишенями из газетной бумаги. И тут оказалось, что Корнилов — настоящий снайпер. Пулю за пулей всаживал он из винтовки в самое чёрное «яблочко» мишени, наведённое чернилами, но этого было мало…

— Володя, будь другом, собери-ка пустые гильзы да поставь их вон там на камешек, сбоку от мишени.

Володя кинулся исполнять просьбу политрука. Затем вернулся на линию огня. Отсюда с трудом можно было разглядеть едва мерцавшие в слабом свете фонаря медные гильзы, поставленные, как кегли, на камень возле мишени.

— Ну вот, теперь гляди, — сказал Корнилов, отстегнул клапан кобуры, вытащил пистолет с длинным дулом и высокой мушкой, поднял его к плечу и округлым движением сверху навёл оружие на цель.

Бац! — одна гильза исчезла. Корнилов повторил движение. Бац! — погас блеск второй гильзы. И дальше, уже не взмахивая пистолетом, держа его на вытянутой руке, политрук несколько раз нажал собачку. Громко хлопал выстрел, пистолет словно откидывал чёрный затылок и в сторону, как семечко, сплёвывал гильзу. Рука Корнилова оставалась неподвижной, а гильзы возле мишени пропадали одна за другой.

— Ой, вот это так здóрово! Уж это правда, что здóрово! — закричали мальчики.

Политрук, играя грозным своим искусством и воинской сноровкой, подал Володе коробок спичек и крикнул:

— А ну-ка, пусти его вдоль потолка!

Володя подбросил коробок спичек так, как просил Корнилов. Тотчас же раздался выстрел, мальчики кинулись поднимать и, вырывая друг у друга простреленный коробок, вручили его политруку.

— Да, — сказал Володя, — вот если бы я так стрелял…

— Ну что ж, — сказал Корнилов, — раз ты мечтаешь об оружии, надо сперва изучить его, потом овладеть делом, техникой, как говорится, а затем уж можешь получить оружие в свои руки… Ну, давайте сюда, ребята. Вот это, видите, обыкновенная боевая винтовка, образца 1891 года. Винтовочка русская, самая надёжная. Теперь давай разберёмся в ней. Это вот затвор…

И трое мальчишек низко склонились над щёлкнувшим затвором винтовки, которую держали крепкие и точные руки Корнилова. Урок был прерван появлением Колышкина. Он спустился в галерею, ещё издали крича:

— Дубинина Володю, Толю Ковалёва и Гриценко Ваню — в штаб! Живо!..

Когда мальчики вошли в штаб, командир сидел на своём месте за столом, но комиссар, обычно малоподвижный, быстро ходил из угла в угол своей тяжёлой, немножко валкой и грузной походкой. Взглянув искоса на ребят, он отвернулся, покусывая губу, на мгновение остановился, а потом опять стал расхаживать взад-вперёд.

— Ну, Иван, Анатолий да Владимир, — сказал командир, и чёрные глаза его быстро оглядели мальчиков, — как жизнь подземная идёт?.. Ничего? Хорошо. А у меня к вам дело, ребята. Садитесь! Вы мне скажите такую штуку. Недавно вы хвастались, что все ходы и выходы знаете. Верно это?

— Кой-какие знаем, — скромно признался Володя.

А Ваня добавил:

— Мы только главный ход не знали, потому что нас туда не пускали, а которые сбоку — там везде лазили.

— А сейчас найдёте эти ходы?

— Почему же не найти…

— Ну, так я вам сейчас скажу, в чём дело, — продолжал командир. — Пытались мы сегодня разведку выслать — не вышло. Все большие ходы под наблюдением у немцев. Мы уж везде пробовали. Вон комиссар Иван Захарович сам ходил. Я вот и подумал: может быть, вы, ребята, знаете какой-нибудь такой ход, что его с земли и не видать совсем. Есть ведь, верно, такие?

Володя привскочил:

— Стойте, дядя Саша… то есть Александр Фёдорович… стойте! — Он повернулся к Ване: — Ваня, помнишь, где я провалился, когда мы надпись нашли? (Ваня закивал головой.) Есть, дядя Саша, есть! Мы одно место знаем. Там сверху хода вовсе не видно. Мы сколько раз с Ваней туда лазили.

Комиссар перестал ходить и подошёл к столу.

— Это провал такой есть недалеко от главного хода, — продолжал Володя, — там ещё когда-то корова дяди Василия споткнулась, хлопнулась туда и ногу поломала.

Зябрев рассмеялся:

— Ну, если корова ногу повредила, так, верно, там и сам чёрт ногу сломит… Только вот не гуляют ли и там немцы? А? Как по-твоему?

Тут заговорил Шустов:

— Эге, постойте-ка… Я то место чуток знаю. Та дырка на подъёме горы выходит. Оттуда, если и выйти наружу будет нельзя, зато далеко всю местность просмотреть можно. С того места весь наш Старый Карантин как на ладошке. Вот только не знал я, что в ту дырку отсюда попасть можно. Я так считал, что провал такой, и всё. А они вон что вызнали… Вы только, часом, не брешете, хлопцы? Что-то дырка больно узка. Там ведь всё обвалилось давно. Кошка не пролезет.

— А мы пролезем, — упрямо сказал Володя. — Товарищ командир, дядя Саша, вы нам позвольте… Вы, конечно, сами решайте, мы только просимся, — торопливо прибавил он, вспомнив урок, полученный здесь в прошлый раз.

— Ну как, Иван Захарович, ты считаешь? — спросил Зябрев у комиссара. — Придётся, пожалуй, согласиться, а?

Комиссар нахмурился, грузно прошагал ещё раз из угла в угол. Потом подошёл к ребятам и скрестил руки на груди:

— Вот, ребятки, и пришла нужда… Сами понимаете, неохота вас выпускать. Но нам воевать надо, а для этого нужно иметь точные сведения. Всё нам надо вызнать: как у них там наверху, у немцев, положение, где войска расквартированы, где штаб, куда движение наблюдается — в какую сторону… Словом, задание вам потом всё в точности разъяснят. А нам всё это знать вот как нужно! — Комиссар провёл ребром ладони по горлу. — Партизан наших сейчас наверх снаряжать нельзя; немцы всех мужчин в этой местности немедля хватают, потому что пронюхали уже про нас и кто-то им про нас наболтал… Из всех заброшенных штолен, где убежища были, людей тоже повыгоняли. Значит, взрослым тут никак нельзя появляться. Понятная картина? А у других известных нам выходов везде часовые стоят. К тому же минируют немцы эти выходы. А вас могут не заметить, да если и увидят, подумают: ну, бегают себе мальчишки… Только вы, конечно, особенно на глаза не лезьте. Берегите себя, ребята! Зря не рискуйте. Это я вас просто лично прошу.

Комиссар посмотрел на мальчиков, махнул рукой и сел на табурет, заскрипевший под его тяжёлым телом.

Зябрев поглядел на него, заметно подмигнув ребятам:

— Вон, тревожится за вас комиссар. Да и у меня душа, признаться, не на месте. Так что вы, орлы, поосторожнее там. Вам Иван Гаврилович Шустов даст все указания. Он человек опытный. Вы все его советы запомните. И, пожалуйста, не своевольничать. Ясно? Сейчас девять часов утра, — командир посмотрел на часы, — через полчаса пойдёте… Ты, Иван Гаврилович, доведёшь их до выхода; сам сперва поглядишь, как там всё. Если заметишь, что поблизости скопление какое-нибудь, ребят не выпускать. Подождём более удобного момента… А вам, ребята, если удастся благополучно выйти наверх, наказываю вернуться обратно с донесением в семнадцать ноль-ноль. Шустов вас будет ждать у входа. Смотрите не заблудитесь, когда обратно пойдёте, лаза своего не потеряйте, а главное, Ивана Гавриловича слушайте, как родного папу и как родную маму вместе. Смотри, Вова: полагаюсь на тебя. Парень ты, видно, сообразительный. Назначаю тебя командиром группы. Пойдёт с тобой сегодня Толя Ковалёв. Он место знает.

Ваня Гриценко с надеждой поглядел на командира, поймав его взгляд.

Но тот продолжал:

— Ты, Толик, слушай Вову: у него догадки много, глаз быстрый. Это я уж заметил… А ты, Ваня, парень солидный, человек понимающий. Тебе пока рано наверх показываться. Тебя многие знают… Ну, валяйте, орлы! Желаю вам хорошего дела, успехов, удачи — словом, всего наилучшего.

— И в посёлок сегодня не соваться, — проговорил комиссар, подходя к ребятам. — Нам сегодня важно на первый раз выяснить обстановку тут, прямо над нами, и возле каменоломен. Слышите, ребята? Мы на вас надеемся с командиром.

— Сделаем как надо, вы не беспокойтесь, — сказал Володя, у которого всё внутри прыгало и пело от возбуждения. — Сделаем, будьте уверены!

— Если б мы не были уверены, так и не посылали бы вас…

— А сейчас, Иван Гаврилович, — сказал Зябрев, — своди-ка их живо к Манто на камбуз, да пусть им там выдадут всего, сколько в них влезет, чтобы у них в животах не крутило и не бурчало, когда они наверх вылезут… Вообще давайте, ребята, условимся: без шума собирайтесь и тихонько — наверх! И пока об этом никому ни слова.

Нелегко было обоим разведчикам промолчать, когда Акилина Яковлевна, неторопливо угощая их, поинтересовалась, куда это они так спешат.

— На особое задание, тётя Киля, — сказал Володя и добавил: — Секретное.

— У всех секреты завелись — не дай тебе боже, — заворчала Акилина Яковлевна. — Девчат звала — у тех тоже секреты какие-то. Знаю я ихние секреты… С этими докторицами красоту у себя в «девичке» наводят, фестончики да фасончики из газеты, да ковры на стеночку… До того все у нас загруженные стали, что и покушать некогда. Десятый час, а никто ещё завтракать не пришёл. И Манто сам куда-то задевался.

— Война, дорогая, с аппетиту сбивает, — усмехнулся Шустов. — По мирному расписанию кушать никак не приходится… А вы, хлопцы, чего горячку порете? Жуйте как следует, чтобы больше уместилось. Даром, что ли, для вас тётя Киля свой ресторан открыла? Садитесь чин чином к столу — что вы стоя-то?

— Стоя больше влезет, — сказал Володя, торопливо жуя и давясь пирогом, который нарезала мальчикам тётя Киля.

Позавтракав, поблагодарив тётю Килю, маленькие разведчики и их наставник пошли в штрек, где обитал Шустов. Там Иван Гаврилович не спеша проверил свою винтовку, вдел в её ремень плечо, взял гранату, сунул за голенище матросский нож — самое верное оружие в подземной тесноте. Потом Шустов взял в руки лампочку-шахтёрку. Со стороны показалось бы: собрался мирный горняк выйти на работу, осталось лишь прихватить ему с собой обушок.

Володя и Толя уважительно разглядывали вооружение старого разведчика.

— Эх, — не выдержал Володя, — а нам бы хоть ножик перочинный дали, а то идём с голыми руками!

— Я думал, ты малый сообразительный, а в тебе ещё, оказывается, глупости хватает! — рассердился Шустов. — Ты вот прикинь: хорошее будет дело, если тебя немцы зацапают, а при тебе оружие будет? И тебе крышка тогда, и нас накроют с тобой. Думать надо, дорогой! Я, когда наверх хожу, тоже всё это добро дома оставляю. Мирный гражданин, и всё тут. Это я сегодня кое-что из хозяйства прихватил, чтобы было чем угостить, если в штольне с непрошеными гостями встретимся.

С завистью смотрел на своих товарищей Ваня Гриценко. На первый раз он должен был лишь проводить Володю и Толю к знакомому лазу. Вылезать на поверхность сегодня было для него опасно: Ваню слишком хорошо знали в Старом Карантине. Всех бы удивило его быстрое возвращение. Ведь считалось, что Гриценко с сыном эвакуировались из посёлка.