Большая грузовая машина неслась по шоссе из Керчи в Старый Карантин. В кабине рядом с водителем сидел Володя и, гордый доверием, которое ему было оказано, по знаку шофёра то и дело брался за медный шпенёк на щитке и тянул на себя, давая «подсос» мотору. А в кузове поверх груза, тщательно накрытого брезентом, среди узлов, сундуков и всякого домашнего добра, сидели Евдокия Тимофеевна, Валя и дядя Гриценко.

— Нет, Дуся, ты решайся, — говорил дядя Гриценко. — Вовку, в случае чего, я с собой заберу в каменоломни. Я уж с командиром отряда нашего толковал. Разрешает. Он Никифора знает. И Ванька мой там тоже будет заодно. А я уж за ними обоими пригляжу. Ты не сомневайся на этот счёт.

— Да ведь Вовочка-то у нас ещё глупый, — сокрушалась Евдокия Тимофеевна. — Как он там один будет? И какая от него польза вам?

— Насчёт пользы нам — это разговор потом уж пойдёт. На сегодняшний день не о том речь. О нём самом забочусь. Как такого наверху оставлять, если немцы придут? Ты что, характера его не раскусила? Мало тебе с ним хлопот было в мирное время?

— Так-то оно всё так… Да как-то боязно… Как же он там без меня?

— Ты сама без него тут держись, а за него не бойся.

— Ох, страшно мне, Иван Захарович, боязно мне всё-таки!

— Тут за малого тебе ещё страшнее будет. А так без него дурной час переживёте и Нюше моей дом сберечь поможете. Ей одной не справиться. Хворая она у нас… Да к тому же, в положении она: к весне прибавления ожидаем. Где ж тут! И под землю её брать нельзя: не сдюжит здоровьем. А то бы я вас всех вниз позабирал…

В первых числах ноября в домике дяди Гриценко, где теперь жили Дубинины, дрогнули стёкла, звякнула посуда. Тяжёлые удары, глухие и как будто вязкие, донеслись со стороны Камыш-Буруна.

Дядя Гриценко вернулся к ночи из каменоломен бледный, озабоченный. Он долго выковыривал из ушей известковые крошки. Потом тихо подозвал к себе Ваню и Володю:

— Ну, хлопцы, будьте наизготовке. Немец к Камыш-Буруну подходит, не сегодня-завтра вниз подаёмся. Так чтоб всё было у вас в полной исправности. Чтоб как будет приказ, так раз — и там. И никуда без моего на то разрешения не отлучаться.

Володя и Ваня, которых сейчас ещё не пускали в каменоломни, целые дни проводили на шахтном дворе, помогая взрослым: выгружали продовольствие, ящики с патронами, мешки с мукой, тащили в клеть матрацы, подкатывали бочки. Мальчикам нравилось, что дело обставляется так хозяйственно. Чего только не спускали под землю через боковые штольни! Чьи-то сундуки, баян в чехле, одеяла, связанные кипами, шкафы… Но больше всего, конечно, ребята были довольны, когда, отогнав их подальше от главного ствола, шахтёры-камнерезы опускали вниз какие-то тяжёлые, тщательно прикрытые брезентом или плащ-палатками предметы, в которых разве только совсем ничего не смыслящий в военном деле человек не угадал бы пулемётов.

Иногда из недр каменоломен поднимался наверх Зябрев. Мальчики, ещё издали узнавая его большую и ладную фигуру, бросались навстречу, и командир на ходу подмигивал им своим весёлым чёрным глазом из-под круто взлетавшей длинной брови:

— Гей, пионеры! Действуете?

— Товарищ командир, — тихонько спрашивал у него Володя, — мы скоро вниз полезем?

— Не лезь поперед батьки в пекло, — отшучивался командир. — Ещё насидимся внизу, и наверх попросишься.

— Ни за что в жизни не попрошусь!

— Ну и глупо сделаешь. Я лично там всю жизнь сидеть не собираюсь.

И командир шёл к маленькой зелёной «эмке», издали крича шофёру:

— Емелин, давай в город скатаем! В горком меня забрось, к товарищу Сироте.

С моря стали наползать холодные, плотные, как мокрый войлок, туманы. Они заплывали в долины, скрывали окрестные возвышенности, и казалось, что пространство, оставшееся для жизни, с каждым днём становилось всё теснее, всё ýже. За туманом немолчно грохотали орудия. Звуки войны становились всё явственнее, приближались…

Шестого ноября дядя Гриценко, уходя утром в каменоломни, вынул из нижнего ящика комода свёрнутый красный флаг и велел Ване влезть на крышу.

— Вовка, ты ему тоже подсоби. Прилаживайте, ребята, покрепче. Завтра праздник. Нехай люди видят… Да повыше, хлопцы, чтобы издали горело! Чтобы помнили, как посёлок наш кличут: Краснопартизанский! С того самого девятнадцатого года. И во веки веков!

Володя и Ваня подняли над черепичной крышей домика шест с флагом. Сверху хорошо был виден весь посёлок, и мальчики заметили, как там и здесь над крышами Старого Карантина стали появляться красные праздничные флаги. Море дышало тяжким туманом, словно за крутыми берегами закипало какое-то варево. Стена тумана, поднимавшаяся за Камыш-Буруном, закрывала все окрестности, но за этой стеной слышались выстрелы, орудийные залпы, доносилось татаканье пулемёта, сухой стук автоматов. Иногда что-то со свистом проносилось над головой по направлению к городу, и вскоре оттуда немедленно перекатывался над всей округой бухающий удар.

А над белыми домиками Старого Карантина ветер трепал яркие алые флаги, и люди негромко, но многозначительно и с доброй надеждой в голосе поздравляли друг друга:

— Флаги-то играют…

— С наступающим праздником!..

— Эх, не так, думалось, праздник встречать будем! Ведь двадцать четвёртая годовщина…

— Немчура проклятый! Навязался на нас, погубил нашу мирную жизнь!

— А флажки-то, глянь, развеваются…

— Которые потрусливее, те без флагов сидят, схоронились за ставенками.

— Да много ли таких? Раз-два и обчёлся. Я сейчас шёл по посёлку, так везде флаги колыхают.

К вечеру два разведчика отряда, Важенин и Шустов, вернулись из Камыш-Буруна. У входа главного ствола каменоломен их встретил стоявший тут на посту с винтовкой Гриценко.

— Что нового-хорошего принесли, разведчики?

— Нового немного, хорошего ещё меньше, — отвечал Важенин.

— Немцев у Камыш-Буруна не видать?

— И видать и слыхать, — мрачно бросил разведчик.

— В Эльтигене уже. Наши там заслон сделали. Задержали немного, — объяснял пожилой разведчик Шустов. — Они, вишь, на Керчь рвутся. Объявили уже, нахвастались, что к завтрашнему дню там будут. Дескать, хох, к годовщине Октябрьской революции германская армия заняла город Керчь, один из крупнейших промышленных центров Крыма… И тому подобное. Видели мы их листовки. Знаем. Ну, наши-то им этого пирога к празднику и куснуть не дадут. Только у них тут, в этом месте, скопление сил большое, да автоматы у каждого.

— И танков хватает, — заметил Важенин.

— Командир здесь? — спросил у Гриценко Шустов.

— Вниз ушёл, в штаб.

Оба разведчика двинулись к стволу шахты, где ходила клеть.

…Тишина была в затемнённом посёлке, только со стороны Камыш-Буруна, откуда прежде, бывало, глухо доносился мягкий рокот прибоя, слышались выстрелы и раскаты взрывов.

И вдруг на тёмной улице, недалеко от входа на шахтный двор, внятно раздалось:

— Говорит Москва!

И у последнего громкоговорителя, ещё не снятого со столба, в темноте собрались жители посёлка. Хлопали калитки, двери: люди выбегали из домов. Володя и Ваня также бросились туда.

Гул взрывов, пушечной пальбы и частых винтовочных выстрелов со стороны моря и Камыш-Буруна нарастал. Люди прикладывали ладони к ушам трубкой, чтобы лучше было слышать передачу из Москвы. Когда раздавался какой-нибудь уж слишком громкий взрыв поблизости, досадливо отмахивались. И в холодный ветреный мрак военной ночи, сквозь треск и грохот близкого боя, вошли из дальней дали несшиеся слова октябрьской Москвы:

«…продвигаясь в глубь нашей страны, немецкая армия отдаляется от своего немецкого тыла, вынуждена орудовать во враждебной среде, вынуждена создавать новый тыл в чужой стране, разрушаемой к тому же нашими партизанами, что в корне дезорганизует снабжение немецкой армии, заставляет её бояться своего тыла и убивает в ней веру в прочность своего положения…»

И люди, стоявшие в темноте у столба под рупором, в эти минуты, казалось, не слышали зловещего грохота приближавшегося боя, не слышали свиста проносившихся невдалеке снарядов… Они внимали только словам Москвы да слышали ещё биение своих разгорячённых сердец, заново согретых великой надеждой.

Москва замолчала. Шорох необозримого пространства потёк из невидимого в темноте рупора. Уже стали расходиться люди, но опять что-то звонко щёлкнуло в громкоговорителе, и женский голос, такой громкий, что чувствовалось — это говорится где-то рядом, — медленно и печально сообщил:

«Внимание! Говорит районный радиоузел. Всем, всем! Граждане, через пять минут мы временно оставляем посёлок Камыш-Бурун. На этом узел свою работу заканчивает до освобождения от захватчиков. Смерть немецким оккупантам!»

Щёлкнул рупор. Из него, казалось, расползалась мёртвая, чёрная пустота. Она закралась во многие сердца, и даже у самых смелых в эту минуту похолодело в груди. И захотелось людям скорее к свету, к теплу огня и прочной человеческой дружбе, чтобы ощутить рядом со своим плечом крепкое плечо верного боевого товарища и не чувствовать себя потерянным в этом мрачном, опустевшем мире, в который уже входили свирепые обидчики.

У входа в каменоломни, где чуть-чуть мерцал прикрытый сверху широкой ладонью командира карманный фонарик, партизаны обступили Зябрева. Пролезли туда и Ваня с Володей. Мальчики услышали чистый и звучный голос командира:

— Сейчас вернулась наша разведка — Шустов и Важенин. Враг у Камыш-Буруна. Назначаю на завтра уход вниз. Сообщить немедленно всем, кто размещён или живёт в поселке. У всех ходов поставить усиленные караулы. Завтра на рассвете, в семь ноль-ноль, взорвать вход в главный ствол. Товарищу Жученкову обеспечить согласно указаниям…

— Уже обеспечено, — раздался в темноте деловито-мрачный голос Жученкова.

— Ещё раз повторяю: проверить, кто из личного состава ещё наверху. Всем приказываю на рассвете перейти в каменоломни. И с того часу ни одного человека на поверхность не выпускать без моего разрешения. Всем ясно? Есть вопросы?

Володя, по-школьному подняв руку, тянулся к командиру:

— Разрешите?

— Кто это тут? — Командир наклонился и осветил фонариком лицо зажмурившегося Володи. — А-а, пионер, что скажешь?

— Разрешите нам сейчас пойти с Ваней?

— Кто же вам запрещает, вы ж пока ещё на поверхности. Вот спустимся, тогда уж кончено дело, шабаш: сиди и не высовывайся.

— Товарищ командир, мы вот что хотели… Мы там в посёлке склад один приметили. Там раньше часовой стоял, а теперь никого нет. Мы полезли туда посмотреть, а там гранаты лежат. Надо их захватить сюда, а то они фашисту достанутся.

— Хо, ты глазастый! Не зря про тебя Гриценко говорил. А то верно гранаты? Глаза-то у тебя не больно велики со страху? Может, там баклажаны или веретёна лежат?

— Да нет же, самые настоящие гранаты, «ЭФ—1». Что я, не знаю! Вот спросите Ваню.

— Ну, раз сам Ваня подтверждает — всё! — усмехнулся в темноте командир. — Против такого авторитета я, конечно, уже пас! Вы дорогу сможете показать?

— Ну конечно же! Мы бы сами притащили, да тяжёлые больно.

— Нет уж, сами-то не надо. Сейчас я направлю с вами людей, только вы живенько управляйтесь. Чтоб одна нога здесь, другая — там. А заодно, хлопцы, вы там передайте в посёлке, чтобы наши все к рассвету сюда подтягивались. У дяди Гриценко список есть, а Ваня, как местный житель, адреса найдёт. Ну, марш!

— Пошли, местный житель, — съязвил Володя.

* * *

Последнюю ночь спал Володя на поверхности земли, в домике Гриценко.

Несколько раз ночью мать подходила к его постели, на которой он спал рядом с Ваней, поправляла одеяло на мальчиках, зажимала кулаком себе рот, чтобы не застонать, не заплакать от томившей её тревоги. А когда в пазах синих бумажных штор затемнения еле засквозили первые проблески рассвета, дядя Гриценко уже сполз со своей койки, затопал босыми ногами по хате, поднял шторы, пуская в комнату холодную, стылую муть начинавшегося утра. Потом он растолкал крепко спавших мальчиков:

— Давай, хлопцы, пора!

Мальчики, позёвывая, одевались. Дрожь пробирала их со сна. Евдокия Тимофеевна и Валя уже растопили плиту, грели чай. Тётя Нюша оставалась в кровати: она совсем занемогла в последние дни. Мальчики умылись во дворе под рукомойником студёной водой, разом согнавшей дремоту, вернулись в дом, сели за стол. Евдокия Тимофеевна не отходила от сына, а тётя Нюша тихо говорила с постели:

— Пей, Вовочка… когда ещё теперь тебя угощать придётся. Кушай, родной… Ванечка, бери, бери содовые пышки, насыпай в мешочек, не для кого нам теперь беречь-то… Ох, детки, детки…

Мальчики, сосредоточенно сопя, жевали холодные лепёшки, оставшиеся с вечера, и прихлёбывали горячий чай, разлитый в блюдечки.

За окном туман начинал отползать, небо тронуло розовым. И опять, всё громче с каждой минутой, заработала близкая машина войны.

— Кончай, хлопцы, чаи гонять! Люди ждут. Надо приказ исполнять.

— Как же ты там, Вовочка, будешь? И представить себе не могу, — приговаривала Евдокия Тимофеевна.

— Да не беспокойся ты, пожалуйста, за меня, мама, хватит тебе уж! Ты вот лучше, мама, себя тут побереги да запомни, что тебе дядя Ваня вчера наказывал. Ты как будешь говорить, если кто про меня спрашивать станет?

— Да помню я, помню, Вовочка… Скажу: «Володя к бабушке уехал».

— Вот помни: к бабушке. Смотри не проговорись. Это ведь военный секрет, тайна, понимаешь?

— Да понимаю я, Вовочка, — покорно, сдерживая слёзы, отвечала мать. — Ах, Вовочка, Вовочка! Ты хоть себя там веди поосторожнее, не рискуй зря.

— И ты, Валентина, смотри никому не сболтни, куда я ушёл. Тоже должна понимать.

— Ладно, не учи, пожалуйста! Загордился уж совсем.

Дядя Гриценко отозвал Володю в сторону:

— Что это у тебя с сестрёнкой разговор всё какой-то нескладный получается? А между прочим, она тебе старшая сестра. И девушка во всех смыслах на деле-то покрепче вашего брата будет.

— Это в каком смысле? — обиделся Володя.

— А в таком, что зря языком не болтает налево-направо. Знает про себя и молчит.

— А про что ей молчать?

— Про то. Про то, чего вам и знать не полагается.

Володя, ничего не понимая, посмотрел на Ивана Захаровича. Но он знал, что много у дяди Гриценко не выпытаешь.

— А разве она тоже? — спросил он вполголоса.

— А ты как полагаешь? — проворчал Иван Захарович. — Дивчина-то она — вам с Ванькой поучиться. Комсомол! И ей с нами бы хотелось — а нет, остаётся. Потому что долг свой знает, порядок понимает. Не то что Ванька — сразу тебе бухнул.

— Дядя Ваня, — встрепенулся Володя, — а у неё что же — тоже, значит, задание?

— Какое такое задание? Что значит — задание? Что за слова такие! — рассердился дядя Гриценко. — Ты знай про себя и молчи. Лучше посуди, кто тут с тётей Нюшей да с мамой твоей наверху останется. Надо же за мамками нашими присмотреть.

Но Володя видел, что дядя Ваня опять что-то скрывает от него.

— Она тоже, значит… — тихо проговорил он. — Да, дядя?

— А ты как полагал?

— Ай да Валендра! — протянул поражённый Володя.

— То-то вот и оно, — заключил дядя Гриценко.

Валя, собирая вещи отбывавших, вышла в сени, чтобы взять мешок из ларя. Володя юркнул за ней. В сенях было темно, но мальчик слышал, как стукнула крышка ларя, и чувствовал, что сестра рядом.

— Валентина, — начал он шёпотом, — ты, может быть, на меня обиделась за что-нибудь, что я не так сказал?.. Брось! Я же тебя уважаю, в общем. Это так только, по привычке. — Он осторожно сжал в темноте её прежде такую мягкую, а сейчас погрубевшую, обветренную руку. — Это что у тебя, Валя, руки какие стали?

— Цыпки у меня пошли, стирать много приходилось в последнее время. Мы ведь в госпитале помогали, — объяснила Валя, не убирая руки.

Володя обеими руками крепко стиснул ладонь сестры. Он очень уважал сейчас эту сестрину руку, обветренную, заботливую, в цыпках.

— Валя, — проговорил он тихо, — давай тут простимся. Не люблю я, когда при всех… Начнут обниматься да глазами моргать… А ты на меня не злись.

— Эх, Володька, Володька! Всю жизнь мы с тобой ругаемся, а как тебя нет дома, так я места не нахожу. А уж мама… Ты, Володя, там поосторожнее всё-таки, прошу тебя.

— Ладно! — сказал Володя. — Ты за мамой тут лучше гляди. Если начнёт обо мне чересчур беспокоиться, ты её успокаивай, мысли от меня отвлекай.

— Да, отвлечёшь! Глупый ты ещё, Вовка!

— Ну, ты всё-таки старайся.

— Хорошо. Постараюсь.

Обнялись в темноте. Володя неловко ткнулся в шею и подбородок рослой сестре, а она крепко обхватила его за плечи и расцеловала в обе щеки. Потом Володя, немножко посопев во тьме, осторожно спросил:

— Валя, а тебе тут тоже задание дали?

И почувствовал, что сестра сразу отодвинулась от него.

— Ну, лишнее болтать не время! Пойдём, Володя, собираться надо.

…Потом дядя Гриценко велел всем присесть, как перед дальней дорогой. И все тихо сидели: кто на скамейке, кто на койке, кто на табуретке, а тётя Нюша — на кровати. И все глядели прямо перед собой. Осеннее утро, ясное, прихваченное первым морозцем, освещало побледневшие лица обеих матерей и Валентины…

У входа в каменоломни часовой, пропустив дядю Гриценко и мальчиков, заговорил с ними:

— Ну, хлопцы, всех недостающих собрали? Вы что, последние, что ли, пришли? — Он заглянул в список, который держал в руках, — Нет, ещё двух не хватает. Вон спешат…

Две девушки с небольшими узелками в руках бежала к каменоломням.

Часовой остановил их:

— Стойте, голубки, стойте, девушки! Не спешите так, отметиться сперва требуется.

— Что ж ты — память сегодня заспал, что ли? — осадила часового смуглая высокая девушка с задорными и смелыми глазами. — Вчера за ручку — здравствуйте-прощайте, а сегодня и признавать не хочешь? Пропусти, бюрократ!

— Не пущу, — сказал часовой, хотя и покраснел немилосердно. — Раз приказ дан проверить, так и проверю, хоть личности ваши мне и знакомые. Как фамилия?

— Ты слыхала, Нинка, что-либо подобное? — возмутилась смуглянка, оборачиваясь к подруге, полной светловолосой девушке лет шестнадцати.

— Ну что ты с ним связываешься, — сказала та. — Отметься, и всё… Вы посмотрите там в списке. Я — Ковалёва Нина. А это Шульгина Надя.

— Нехай сама скажет, — упрямился часовой. — Я с чужих слов не принимаю.

— Тьфу ты, в самом деле, убиться! — разозлилась уже не на шутку Надя Шульгина. — Я сразу вижу: бюрократ. Ну, погоди, только попадись мне там, внизу! Я тебя живым в камень вгоню!

— Будете оскорблять, — вовсе не пропущу.

— Видала ты, Нинка?.. Ну ладно, отмечай: Шульгина Надежда Захаровна. Вон, в конце написано. Поставили вас тут, чересчур грамотных!

Часовой отметил девушек в списке и пропустил их, а потом оглянулся на мальчиков и многозначительно кивнул: дескать, меня не собьёшь.

Девушки прошли к навесу, где была клеть. Полненькая, светловолосая оглянулась, схватила вдруг порывисто за руку подругу:

— Ох, Надя, до чего ж всё-таки страшно вниз уходить! И день сегодня, смотри, какой ясный… И ведь праздник… А нам с тобой в подземелье лезть…

— Ладно тебе уж!.. Полезай в кузов, раз груздем назвалась.

Решительно отведя плечом подругу в сторону, Надя шагнула в металлическую клеть, поднявшуюся из шахты.

— Идём, Нинка! Брось — перед смертью не надышишься.

Полненькая впрыгнула в клеть, прижалась к рослой подруге, обвела большими печальными глазами небо:

— Эх, прощай, солнышко ясное, прощай, белый свет!..

И клеть провалилась в шахту.

— Ну, хлопцы, залазьте и вы в серёдку, — сказал часовой. — Теперь полный сбор, в аккурат. Приказано никого больше ни туда, ни сюда не выпускать… А немец-то, слышь, как разоряется? Совсем вроде рядом, будто он за тем домом. Вот садит… Ну, давай, не задерживай!

Мальчики подошли к краю шахты. Перед ними был чёрный, казавшийся бездонным колодец. Оттуда, из невидимых недр каменоломен, шёл какой-то особый, подземный запах, доносились приглушённые, еле различимые стуки. Володя заглянул ещё раз вниз, и внезапно ему стало не по себе. Он оглянулся. День разгорался свежий, приправленный первым морозцем, радующим дыхание и кожу. Небо было ясным, розовым. Скоро должно было взойти солнце.

Правда, где-то совсем рядом уже громко били пулемёты, дымок и гарь нёс с собой поднимавшийся утренний ветер. Но всё-таки страшно было уходить в неведомый подземный мрак, отказываться и от чистого воздуха, и от солнца, и от неба.

Когда из колодца опять всплыла и остановилась перед мальчиками холодная, отпотевшая железная клеть, Володя вдруг почувствовал, что сейчас, ступив на её пол, он сделает какой-то очень важный, всё и, может быть, навсегда решающий шаг. Как много хорошего, светлого ушло из его жизни за последнее время! Где-то далеко позади остался Артек, звонкокрылые модели, простор, открытый с вершины Митридата, школьные товарищи, Светлана Смирнова… Теперь вот покидали его, оставаясь на поверхности, оборвавшееся детство, мать, Валя… А он должен был шагнуть в железную клеть и низвергнуться под землю, где на жутковатой глубине ждала его совсем иная жизнь.

Володя и Ваня оба разом ступили в клеть. Раздался свисток. Клеть дрогнула. Пол её стал уходить из-под ног мальчиков, стремглав проваливаясь. Они схватились друг за друга.

Резкая граница света и тьмы пронеслась перед самыми их лицами. Мрак объял их. Дыхание глубин лёгким сквознячком заструилось навстречу снизу.

Через полчаса, когда на шахтном дворе уже не оставалось ни души, страшный взрыв грохнул у входа в главный ствол.

Высоко взлетели балки, доски, камни. Землю в этом месте вспучило и разворотило. Сдвинутые глыбы её завалили ствол. Медленно осела известковая пыль.

Наверху теперь было безлюдно и тихо.

Земля поглотила отряд.