Сначала над ним смеялись. Но вначале смеялись над многими, и даже если он этого не знал, то мог предположить. Люди часто не замечают, что слиток, который валяется под их ногами и кажется таким грязным, на самом деле оказывается золотым. Разве не смеялись над молодым изобретателем пишущей машинки, который предложил свое изобретение компании «Ремингтон» и получил отповедь: не стоит заниматься чепухой и ломать голову над созданием сомнительных машин, когда в распоряжении хозяина находятся сотни добросовестных клерков. Когда же вконец измученный изобретатель все-таки кое-как сбыл свой патент «Ундервуду», эта компания в течение последующих 50 лет успешно продала 12 миллионов пишущих машинок. И разве не продал за бесценок патент с никому не известным исполнителем Элвисом Пресли владелец крохотной фирмы грамзаписи, считая певца совершенно бесталанным?

Нечто подобное произошло с двумя молодыми колумбийцами из глубинки. Один из них был по профессии автослесарем, а второй – скотоводом. Они явились в редакцию одной из газет Боготы и заявили, что у них есть план, как быстро оплатить растущий, словно на дрожжах, внешний долг Колумбии и таким образом решить многие экономические проблемы, в том числе и тотальное обнищание населения. «Посмотрите, на что может надеяться население нашей страны? – говорил Пабло. – Стоимость жизни высока, постоянная безработица… Сотни людей готовы на все, на любой труд, даже самый унизительный, лишь бы не потерять средств к существованию. Значит, первый враг нашей страны – это безработица и неполная занятость населения. Нужно решить эту проблему, и я знаю, как сделать это.

У нас богатейшая страна, но мы нищенствуем. В этой земле есть нефть, уголь, уран и руды цветных металлов. Нам принадлежат воды двух океанов, а климат и почвы замечательно подходят для сельского хозяйства. Колумбийский текстиль и кофе по праву считаются лучшими в мире. Но мы не владеем тем, что имеем. Минеральными ресурсами распоряжаются транснациональные корпорации. Кофе – это хорошо, но на нем одном национальную экономику не поднимешь. Страна богатая, а ее жители – нищие. Значит, надо начать с того, что постоянно требует американский рынок: с марихуаны и коки».

В газете над парнями посмеялись и выгнали вон. Но молодые люди, одного из которых звали Пабло Эскобар, а второго – Хорхе Очоа, ничуть не смутились подобным приемом, надо отдать им должное. Они решили исправить положение в стране самостоятельно, если их не хотели слушать.

Пабло Эскобар

Эскобар и Очоа начали подпольную деятельность, и вскоре их капитал исчислялся несколькими миллиардами долларов.

Итак, молодые люди отправились на юг Колумбии, в район плато Идолов, где до сих пор можно увидеть каменные изваяния, высящиеся в золотых солнечных ореолах, и места ритуальных погребений. Время здесь, казалось, замерло, причем не только для каменных изваяний, но и для местного населения, жившего в оцепенении навсегда погибших надежд и утраченных желаний, не замечающих завораживающей дух панорамы изумрудных горных хребтов, подернутых серебристо-белой дымкой водопадов. Люди жили в глинобитных лачугах, нищие и вечно чем-то испуганные.

Здесь, около маленьких и почти безлюдных поселений, и было решено занять под плантации коки 15 тысяч гектаров земли. План представлялся выгодным: ведь с каждого гектара можно было собрать до нескольких тысяч тонн листа, причем из каждой тонны получалось 3,5 килограмма кокаина. А далее из каждого килограмма кокаина вырабатывалось больше тысячи коммерческих порций наркотика, разведенного пудрой, тальком или мукой.

Вскоре все население было превращено в кокерос – подручных наркомафии, которые всегда были готовы сообщить об обстановке в районе; начались контакты торговцев наркотиками с представителями правоохранительных органов и военными. Подобные факты становились достоянием гласности крайне редко, но если они по какой-либо причине предавались огласке, то буквально потрясали воображение.

Так, однажды целое воинское подразделение принимало участие в перевозке оборудования одной из кокаиновых лабораторий, принадлежавших Пабло Эскобару. Это была скандальная история, поскольку отряд особого назначения колумбийской армии под командованием капитана Альваро Переса, специально прошедший курс подготовки проведения боевых операций против наркомафии, по личному распоряжению генерала Майчела почти месяц охранял аэродром наркобарона. Сорок три сержанта и пять офицеров собственноручно помогали осуществлять погрузку в самолеты оборудования, необходимого для производства кокаина, химикаты и мешки с уже готовой продукцией. Далее военные сопровождали груз до другой лаборатории, а потом охраняли ее до тех пор, пока на ней не было налажено производство наркотиков.

Об этой истории так никто и не узнал бы, как никто не знает о большинстве подобных операций, если бы вдруг в некоторых из военных не заговорила совесть. Шестеро военных принесли рапорты с повинной. Вот только три выдержки из их признаний: «Все участники операции прекрасно знали о ее цели», «Груз сопровождали пять гражданских лиц, которым выдали штатные карабины со склада нашей бригады, но когда операция завершилась, никто не потребовал, чтобы оружие было возвращено на склад», «При расставании руководитель переброшенного объекта в качестве благодарности за хорошо проделанную работу выплатил мне 4 миллиона песо. Эти деньги были поделены между всем личным составом роты. Таким образом, на каждого пришлось в среднем от 45 до 150 тысяч песо. Лично я взял себе 250 тысяч песо».

Раз поступили заявления с подобными признаниями, то пришлось военному трибуналу открыть дело. Год велось разбирательство, а потом оно прекратилось, как было сказано в резолюции, «за отсутствием состава преступления». Больше об этой сенсации никто не вспоминал.

В следующий раз попался начальник отдела обслуживания колумбийского генерального штаба майор Альваро Кастельянос. Он перевозил в служебном «джипе» не менее 80 килограммов героина, а рядом с ним сидел сам хозяин товара, наркоторговец и уважаемый мафиози сеньор Аведаньо. Майору повезло меньше, чем его товарищам: вероятно, он не захотел делиться со своим командованием, да к тому же продал пресловутому сеньору Аведаньо служебный автомат. На допросе майор признался, что оружие он продал по разрешению Марио Гальо, служившего в качестве адъютанта в аппарате верховного главнокомандования Колумбии. В результате несчастный Кастельянос заработал 10 лет тюремного заключения, озлобленный и чувствующий себя обыкновенной пешкой в игре, которую вели между собой боссы наркомафии и верховное главнокомандование.

В районах, где выращивалась кока, жизнь всегда была небезопасной. Однажды деревню захватили 15 военных, вооруженных армейскими автоматами, с виду представители власти. В 4 часа утра двери жалких хижин были выломаны, а жителей выгнали на улицу и заставили лечь вниз лицом. После этого люди в армейской форме расстреляли все население поселка. Об этом страшном факте стало известно со слов маленькой девочки, единственной уцелевшей в той бойне, поскольку мать успела закрыть ее от пуль своим телом. Полиция провела расследование и установила, что в уничтоженном поселке действовала лаборатория по производству кокаиновой пасты. Здесь же простирались поля с произрастающими на них тысячами кустов коки. Но главное – отнюдь не армейское подразделение столь жестоким образом расправилось с жителями деревни. Их уничтожили представители конкурирующего мафиозного клана.

Если же полиция решалась уничтожать посевы коки или подпольные лаборатории, то ответные меры со стороны мафии следовали незамедлительно. Так, на одном из шоссе неизвестными в черных капюшонах был застрелен председатель муниципального совета Пауны Пабло Паэс. Вместе с ним погибли также все его телохранители. Далее последовала очередь второго члена муниципального совета Пабло Гомеса, потом – депутата палаты представителей Эдгара Солано. Несмотря на то что последний был убит самым наглым образом в людном месте, никто не запомнил примет стрелявших людей, и все эти дела канули в Лету. Видимо, «закон омерта» можно считать общим для всех мафиозных группировок, в какой бы стране они ни обосновались; к числу их относится и Колумбия.

Пабло Эскобар поставил кокаиновую промышленность в Колумбии на широкую ногу, причем лаборатории подразделялись на два типа. Первая часть, относительно небольшая, располагалась в районе Пуаны. Здесь крестьяне выращивали сырье, после чего занимались полной переработкой коки в наркотик.

Пабло Эскобар. Тюремная фотография

Основная же часть лабораторий использовала кокаиновый полуфабрикат, который доставлялся из Боливии и Перу. Именно здесь производился огромный объем товара. Все эти предприятия являлись практически неуязвимыми с воздуха. Их не приходилось маскировать плантациями кустарников. Эти лаборатории находились либо в самой чаще непроходимой сельвы Амазонии, либо располагались в непримечательном сельском или городском квартале. Для производства наркотиков подобные фабрики подходили идеально, поскольку кокаиновая паста, в отличие от больших мешков с листьями коки, имела крайне незначительный объем, а уж исходный продукт был и вовсе почти неприметен.

В связи с подобным положением вещей полицейские отряды, время от времени ведшие борьбу с наркомафией, решили сосредоточить свои усилия на борьбе с бочками, стандартными емкостями вместимостью 220 литров . Правда, боролись не со всеми бочками, в которых находился промышленный материал, а только с теми, где находился керосин, ацетон или эфир. Как-то в Медельине полиция обнаружила тайный склад, где хранилось 92 тонны эфира, а в Боготе – 110 бочек ацетона, 26 эфира и 16 соляной кислоты.

Между прочим, с последней акциям органам правопорядка исключительно не повезло. Товар, конечно, обнаружили, но потом выяснилось, что хранить его в общем-то негде, а потому придется все оставить на месте, как есть. Охранять бочки тоже особенно было некому, а потому, когда через некоторое время о складе в Боготе вспомнили и решили заглянуть в бочки, то представителей власти ждал сюрприз. Химикатов в бочках не оказалось. Вместо них там плескалась только ржавая вода.

Действительно, эти бочки оказались наиболее слабым звеном в цепочке производства наркотика. Они были чересчур громоздки, но в то же время обойтись без них было нельзя: свежие листья коки возможно превратить в белый порошок только после того, как пройдет их взаимодействие со смесью эфира и ацетона, а также марганцовокислого калия, керосина, извести и соляной кислоты. Благодаря этим бочкам полиция нередко приходила к самым дверям подпольных лабораторий.

Благодаря Эскобару город Медельин – центр колумбийского департамента Антиоккия – стал известен на весь мир как опорный пункт наркомафии. Антиоккия получила название «синяя республика» за любопытную склонность ее жителей раскрашивать различные детали своих домов в красный или синий цвет, что означало приверженность владельца либо

к либеральной, либо к консервативной партии. При этом преобладал в основном синий цвет, а значит, в своем большинстве антиоккийцы являлись консерваторами. Консерватизм местных жителей охватывал буквально все стороны жизни. Они не только поддерживали партию консерваторов, но и стремились к устоявшемуся веками образу жизни.

Здесь, в Медельине, посреди старинных соборов и дворцов эпохи испанского владычества почти не чувствуется движение времени. Настолько же безмолвны и величественны горы вокруг города. Здесь почти не ощущается даже дуновение ветра, а потому огромные ветви пальм только лениво колышутся над дремлющими в своих креслах-качалках почтенными горожанами. Здесь царит постоянная весна, вернее, конец мая – время, идеальное для цветения капризных прекрасных орхидей.

В Европе этот город иногда называют столицей орхидей, зато местные жители зовут его иначе – столицей бездомных. Ни в одной области страны уровень безработицы не достигал такой критической отметки, как в Медельине. Здесь часто можно было видеть бедняков, прикрывшихся на ночь листом фанеры. Таким образом у них получалось подобие домика: ведь асфальт всегда теплый, как весной. Зато и дожди идут постоянно, а оттого фанера размокает и картон становится пористым.

Только с течением времени власти постепенно начали заменять истлевшие картонные стены и заборы кирпичными. Но картину нищеты можно увидеть только в лощинах и на склонах холмов. Что же касается центра Медельина, то он демонстрирует безупречный вкус архитекторов, отстроивших его. Он элегантен, он взметается ввысь стенами небоскребов. Здесь и находился главный штаб медельинского наркокартеля, занимавшегося контролем надо всеми операциями, связанными с кокаином. В совет директоров входили уже известный Хорхе Очоа, составивший первоначальный капитал на корридах, Пабло Эскобар и Карлос Ледер.

Когда Пабло Эскобар познакомился с Энрике Карлосом Ледером, он сразу понял: вот еще один очень сообразительный компаньон, который, как никто другой, подходит к их компании с Очоа. Этот человек относился к тем, кто не грабит банки, а просто их покупает, и это качество Эскобару очень импонировало.

Карлос Энрике Ледер тоже был человеком с очень непростой судьбой. Его родители, немецкий инженер и колумбийская провинциалка, рано развелись, бросив мальчика на произвол судьбы. Карлос несколько лет маялся в разных интернатах, а потом, когда ему исполнилось 15 лет и он понял, что такая жизнь ему надоела окончательно, мальчик просто сбежал из приюта, без каких-либо документов перебрался через границу США и вскоре уже был в Нью-Йорке. Там он поселился в районе, где обитали эмигранты из Латинской Америки, научился зарабатывать себе на жизнь. Карлос продавал марихуану, угонял машины и разбирал их на запчасти. Естественно, поскольку он был еще молод и неопытен, то очень скоро попался и получил трехлетний срок в тюрьме. За это время Ледер успел многое обдумать обстоятельно и, выходя из ворот тюрьмы, не имея в кармане ни гроша, уже знал, что теперь мелкую игру он вести не станет. Теперь все будет только по-крупному.

Ледер вернулся в Колумбию, в Медельин, где сумел понравиться Эскобару своим живым умом и проницательностью, а поскольку Пабло никогда не отличался мелочностью, то его протеже сделал карьеру поистине головокружительную. И двух лет не прошло, как он уже стал одним из боссов медельинского картеля.

К 30 годам Карлос приобрел для себя небольшой остров из состава Багам, который очень скоро получил название «остров кокаина». Остров Ледер купил не потому, что таким образом хотел продемонстрировать свою успешность и состоятельность. Ему понравилось, что в этом живописном месте был расположен небольшой аэродром, который мог пригодиться для перевозки кокаиновых курьеров, пробиравшихся из Колумбии в США. Этот аэродром использовали постоянно.

В среднем в сутки он обслуживал до 30 рейсов.

Естественно, и о себе Ледер не забывал. Гости у него бывали постоянно, и веселье на «острове кокаина» било ключом, заставляя вспомнить о временах упадка Римской империи. На специально проложенном шоссе устраивались автогонки; гости развлекались стрельбой из автоматов по павлинам, закупленным хозяином в огромном количестве и свободно гуляющим на воле. И конечно же, в ночное время небо над островом постоянно озарялось фейерверками.

Иногда случались и накладки. Например, однажды один из сильно перебравших гостей решил пострелять не только по павлинам, но и по проплывавшей мимо прогулочной яхте. Вероятно, он решил опробовать работу крупнокалиберного пулемета. Хозяин яхты подал заявление о нападении на него в полицию, после чего власти заботливо предупредили Ледера: через 2 недели ему будет нанесен визит вежливости. Этих 2 недель хватило с головой, чтобы кокаиновый барон полностью привел в надлежащий вид свой остров. Он принял гостей-полицейских как самый радушный хозяин, угостил их, выплатил гонорар, после чего весьма довольные стражи порядка удалились, оставив Ледера в покое.

В Колумбии у Ледера имелось три огромных поместья. Помимо наркотиков, он занимался еще и политикой. Казалось бы, при чем здесь политика? Однако связь была, и самая непосредственная, ведь Ледер ничего не делал просто так. Ледер пропагандировал неонацистские взгляды и время от времени устраивал в амазонской сельве пресс-конференции для журналистов. Он собирал представителей прессы в аэропорту Боготы, где их ждал самолет, принадлежавший наркобарону, а потом они летели в самую гущу леса. Там Ледер произносил лекцию, а затем следовал банкет.

Его партия называлась Гражданское национальное латинское движение. В конгресс она так и не попала, зато Ледер поддерживал также ультраправую тайную группировку МАС. В результате министр юстиции Парехо Гонсалес сделал осторожный вывод: «Я не берусь утверждать, что между наркомафией и террористами существует союз. Но связь – вполне вероятно. Сеньор Ледер не раз провозглашал себя поклонником нацистов».

Дело в том, что МАС в середине 1980-х годов являлась по сути карательным отрядом, во главе которого стояли самые реакционные личности армейского командования. И солдаты, и офицеры МАС относились к колумбийским вооруженным силам. Таким образом, между наркомафией и армией государства существовала самая тесная связь.

И все же Ледер оказался не настолько дальновидным, чтобы понять, кто же именно является его настоящим врагом и кому он может мешать. Однако позже из того, что случилось, сделал выводы Пабло Эскобар. Итак, в начале февраля 1987 года штурмовая группа полиции Колумбии в час перед самым рассветом пробралась на виллу Ледера. В просторном зале первого этажа они обнаружили 15 человек, спавших где попало. Их, совершенно ошалевших и не понимавших, чего от них хотят, подняли. Это был сам Ледер и группа подростков, по-видимому совершенно одурманенных наркотиками. Все выглядело довольно странным. Ледер никогда не был замечен в пристрастии к подросткам, и, кроме того, он практически нигде не появлялся без четырех вооруженных телохранителей, которые в то утро словно испарились. Само собой, при этом напрашивается слово «инсценировка».

До сих пор пользовавшегося правами неприкасаемого Ледера, все еще блаженно улыбавшегося, арестовали и немедленно переправили на борт американского самолета. Здесь было над чем призадуматься: кто оплачивал действия колумбийской армии, чем был опасен один из виднейших наркобаронов и для кого? Уж, конечно, не для Колумбии. Здесь он был совершенно чист. Зато США были в нем кровно заинтересованы. Как бы часто ни произносились с трибун пламенные речи о вреде наркотиков, но все же этот бизнес приносил баснословные прибыли. Соответственно, кокаиновые короли стали главными врагами Америки, поскольку благодаря им, во-первых, Колумбия прямо-таки по юношескому замыслу Эскобара становилась экономически независимой от своего соседа, а во-вторых, наркокартели Америке были совершенно ни к чему: лучше иметь дело с небольшими фирмами и получать прибыль в несколько раз больше, чем до этого.

Однако, возможно, ошибка Ледера объяснялась и тем, что это был первый случай экстрадиции, когда колумбийские власти отшвырнули от себя человека, нужного Америке, как горячую головешку, и предпочли поскорее о нем забыть.

Американская печать хором крикнула колумбийцам: «Спасибо!», превознося доблесть колумбийской полиции. Далее простым обывателям доступно разъяснили, что в руки американской Фемиды попал один из опаснейших преступников и его невозможно выпустить под залог, даже на время следствия.

В американской тюрьме над Ледером поработали как следует, чтобы сделать из бывшего наркобарона осведомителя на службе ЦРУ. В него вложили капитал, и он его впоследствии отрабатывал, правда не имея на данном поприще никаких особых успехов: то пытался подкупить «левых» в Колумбии, то вел переговоры с никарагуанскими «контрас». Впрочем, Америку его безалаберные действия больше не волновали. Не получилось – и ладно. Главное – опасный противник выбыл из игры. Теперь и в глазах медельинского картеля Ледер стал кем-то вроде семейного урода. Своими действиями он вредил организации, которая хотела выглядеть как и все солидные респектабельные картели. Теперь ему светила отставка, а это в кокаиновом бизнесе означает только одно – смерть, а потому Ледер предпочел остаться в комфортабельной одиночной камере, выделенной ему американцами, которая находилась на территории секретной военной базы. Только таким образом он надеялся сохранить свою жизнь.

Пабло Эскобар в сравнении с Ледером был человеком совершенно иного склада. С ним невозможно было договориться, и Америка прекрасно знала об этом. Но пока достать его было делом крайне трудным, хотя бы потому, что в момент взлета своей карьеры он являлся депутатом колумбийского парламента.

Внешне Эскобар чем-то напоминал Портоса из «Трех мушкетеров»: крепкий, с длинными черными кудрями и острыми усиками, практически всегда в отличном костюме. В Медельине его обожали. Он был кумиром всех обездоленных и несчастных. По всему городу возвышались плакаты со слоганом «Не бывать в Медельине трущобам!». Внизу полотно пересекала размашистая подпись Эскобара.

Эскобар всегда был щедр и притом совершенно искренне. Единственное, чего он не мог, – это осчастливить всю страну сразу. Тем не менее он выделил средства на строительство в Медельине жилого комплекса на тысячу квартир. Все эти квартиры бесплатно получили бедные и бездомные, которые привыкли обитать в своих картонных хибарах вблизи городской свалки.

Те районы Медельина, о которых давно забыли власти, Эскобар не оставил без своего внимания. Он провел туда водопровод и электричество, оборудовал для детей многочисленные спортивные площадки.

Не забыл Пабло и свою родную деревню Эмбьягадо. Там появился удивительный зоопарк, настоящий райский сад, где все: и деревья, и цветы, и животные, и птицы, собранные со всего света, – являлось воплощением чуда и детской мечты. Дети посещали этот дивный зоопарк бесплатно.

Наконец, Эскобар вновь заговорил о том проекте, с которым когда-то пришел в газету и был поднят на смех: он предложил президенту Колумбии оплатить внешний долг страны, который на то время составлял 13 миллиардов долларов.

В Америке забеспокоились и высказались вполне определенно: нет, а президент, по сути марионетка, согласился с могущественными соседями (так было и удобнее, и безопаснее) и в результате встал в горделивую позу: мол, он не может принять эти деньги, заработанные на торговле наркотиками. Эскобар на это только плечами пожал: не хочет, как хочет, а он подождет, когда правительство сменится; быть может, оно окажется не таким щепетильным.

К тому времени Эскобар с подачи американцев уже приобрел статус давно разыскиваемого опасного преступника, но связываться с ним все же не хотел никто. Прежде всего потому, что народ обожал его, и ни один, даже самый бедный, крестьянин ни за что не выдал бы своего кумира. Таким образом, Пабло не особенно обращал внимание на то, что его вроде бы разыскивают, и передвигался по стране совершенно свободно. Он продолжал заниматься вопросами бесперебойной деятельности подпольных лабораторий по производству кокаина, а к его услугам всегда был любой человек. Штат разовых курьеров для доставки товара являлся поистине неограниченным.

Итак, он продолжал постоянно доставлять наркотик в США, тем самым усиливая ненависть конкурентных групп. Из всех видов транспорта Эскобар всегда отдавал предпочтение авиации. Благодаря ей контрабандный товар доставлялся быстро, надежно и именно туда, куда требовалось. Если же возникала экстренная необходимость, всегда можно было скорректировать маршрут. Таким образом, грузы огромной стоимости переправлялись через границу, причем предпочтение всегда отдавалось колумбийской авиакомпании «Авианка».

За 5 лет американским властям удалось задержать 35 самолетов этой авиакомпании. Причем наблюдалась одна удивительная закономерность. Однажды таможенная полиция Майами подвергла досмотру «Боинг-747», перевозивший живые цветы – розы, гвоздики, а заодно и пакеты с кокаином на общую сумму 600 миллионов долларов. Немедленно в газетах появилось выступление госдепартамента США, клеймящего наркоторговцев, а заодно и плохую работу колумбийской таможни.

На это колумбийский журналист Хорхе Чильд немедленно откликнулся: «Отмечается странное совпадение. Всякий раз, когда в газетах появляются сообщения о захваченном кокаине, облавах, разгромленных лабораториях, нас вскоре навещает более или менее представительная американская делегация. Но наибольший успех сопровождает действия армии и полиции перед приездом нового посла США».

Однако медельинский наркокартель вовсе не собирался ограничиваться исключительно авиалайнерами. Чаще, пожалуй, использовались небольшие самолеты, своеобразные аэротакси. Для этой цели лучше всего подходил район Гуахира с его выжженной растительностью и красной землей, твердой, как камень, где можно было устроить подходящие аэродромы, а заодно дать работу местным индейцам, прозябающим в страшной нищете.

Название Гуахира произошло от наименования индейского племени, вынужденного спасаться в этой прокаленной солнцем пустыне от испанского господства. В столь страшной местности гуахиро не только сумели выжить и войти в колумбийское общество, но также стать самым жизнеспособным из индейских племен Южной Америки. Достаточно хотя бы упомянуть о том, что их численность составляет около 50 тысяч человек.

Любопытно, что внешний вид индейских жилищ крайне непрезентабелен: они больше похожи на сараи. Однако стоит заглянуть в один из таких сараев, как внутри обнаруживаются новейшие телевизоры и стереосистемы, двухкамерные американские холодильники последних моделей, видеомагнитофоны, фарфор и фаянс. Вся эта роскошь приобретена хозяевами жилищ благодаря их работе, которая сводится к обслуживанию аэродромов.

Самолеты здесь приземляются ежедневно: привозят оружие, химические средства, а улетают с грузом кокаина на борту. Вероятность нападения полиции на подобный аэродром также тщательно оговорена: индейцы обязаны отбиваться от стражей правопорядка до последнего патрона.

И все же практически все идут на риск, предпочитая возможную в будущем опасность сегодняшней жизни в нищете. Ведь нанятые индейцы зарабатывают очень неплохо; к тому же им всегда дается возможность потратить эти деньги. Работникам предоставляются роскошные предметы домашнего быта (конечно, краденые, но какое значение это имеет для индейцев?), товары повседневного спроса, в том числе сигареты и спиртное. А поскольку едва ли не каждый удачный рейс завершается, мягко говоря, массовым гуляньем, то продавцы практически сразу же возвращают себе львиную долю денег.

Практически таким же образом обстоит дело и в США, где, например, только в Техасе существует не менее 5 тысяч частных крохотных аэродромов. Но в любом случае самое главное для пилота – найти нужную полосу для посадки, ведь если сбиться с курса и невзначай сесть на соседние земли, то дело закончится перестрелкой: люди, занимающиеся аналогичным бизнесом, никогда не упустят своего шанса сорвать куш за счет другого. Лучшие самолеты, считают боссы наркомафии, – это небезызвестные «небесные тихоходы», сохранившиеся со времен Второй мировой войны. У них есть ряд преимуществ: огромная грузоподъемность, способность выдерживать перелеты на дальние расстояния, кроме того, их колеса снабжены мощными амортизаторами, что дает возможность выдержать удар о какое-нибудь непредвиденное препятствие.

Американская промышленность позаботилась о том, чтобы аэротакси пользовались относительной доступностью. Несколько видов подобных машин готовы регулярно совершать рейсы в Колумбию. Самолет стоит максимум 2 тысячи долларов; ну конечно, при этом не следует забывать, что конспирация тоже стоит денег. Наркомафия обычно засылает своего агента к какому-либо не особенно крупному дельцу, который хочет иметь подобный самолет, но не может. Ему предлагают купить самолет с условием: деньги – наши, имя в паспорте – ваше, распоряжаетесь машиной как вам угодно за исключением пары дней в неделю, когда самолет понадобится тому человеку, который за него заплатил. От такого выгодного предложения вряд ли кто способен отказаться.

Как же происходит переброска партии кокаина? Например, на Гуахире приготовлена к отправке солидная партия наркотика. В этом случае пилот, используя американский самолет, купленный вышеописанным способом, должен сдать в диспетчерскую службу план полета, который обычно выглядит как деловой рейс: сначала Гаити, потом острова Кайкос, а далее снова в Америку. Таким образом, весь полет занимает не более суток. На Гаити приземляться очень удобно: особенностью таможенной службы здесь является полное безразличие к перевозимому грузу. Если же время вылета не соответствует тому, что указано в бумагах, можно ограничиться мизерной взяткой.

О том, что самолет приземлится в Гуахире, не узнает никто: этот район находится за пределами действия армейских радаров Колумбии. Но даже в том случае, если кто-то донесет, что из Гуахиры ожидается вывоз кокаина, пилот немедленно получит по рации требование изменить курс и отправится на Кайкос. При благополучном проведении операции самолет берет курс на США и при этом он никогда не доходит до таможни, поскольку существует заранее оговоренное место, где груз сбрасывается прямо в руки покупателя.

По уставу медельинского картеля процедура экспорта готовой продукции чрезвычайно сложна. Если кто-то из членов картеля приготовил наркотик для транспортировки, он обязан воспользоваться услугами перекупщика, другого члена картеля. При этом сделка оформляется по всем правилам, перекупщик дает расписку, но оплатить товар он сможет только тогда, когда станет известно: в США наркотик успешно получен покупателем. При этом первоначальный владелец кокаина получает от 50 до 70% суммы, обозначенной в договоре, поскольку оставшиеся деньги остаются перекупщику в качестве гонорара.

В том случае, если груз перехвачен полицией, перекупщик обязан выплатить владельцу всю стоимость утраченного товара из собственных денег.

При этом следует учесть, что рынок потребления наркотиков в Америке поистине необъятен и товар идет туда непрерывным потоком, а потому члены картеля одновременно неизбежно выступают в роли и владельцев, и перекупщиков. В результате создается система круговой поруки, при которой каждый член картеля заинтересован в выгоде своего партнера. Это тоже одно из изобретений Пабло Эскобара.

Хотя и здесь не обходилось без обидных накладок, причем денежные потери являлись столь ощутимыми, что были способны в любой момент превратить во врагов бывших друзей. Так, в 1986 году Эскобар передал Очоа 1,7 тонны кокаина. Тот, как и раньше в подобных случаях, отправил груз в Майами на рейсовом лайнере компании «Истерн эйрлайнз». Очоа был абсолютно спокоен за успех операции: за 4 года «Истерн эйрлайнз» успела доставить в Майами и в Нью-Йорк более 30 тонн кокаина, и никогда при этом не было никаких осечек; на Очоа в Америке работали сотни служащих компании, механиков, грузчиков и рабочих. Однако на этот раз кокаиновому королю почему-то не повезло. Кто-то, видимо, сдал его, а в аэропорту самолет встречали американские полицейские, представители ФБР и УБН.

Как такое могло случиться? У Очоа просто в голове не укладывалось. Если 4 года ничего не происходило, что могло измениться на этот раз? Первым делом он подумал об Эскобаре. Что, если это именно он «засветил» груз, хотя, зная характер Пабло, трудно было предположить нечто подобное. Тем не менее Очоа заявил: на этот раз он не намерен выплатить Эскобару сумму, как того требует устав, поскольку Пабло его подставил. «Зачем мне это нужно?» – удивился тогда Пабло. «Я отвечу, – нисколько не смутился Очоа. – Ты хотел порвать мой канал, который я использовал годами, а заодно оставить меня в большом убытке. Ты хочешь взять надо мной верх и предложить потом свой канал для переброски груза».

Это было похоже на безумие, и притом заразительное. Эскобар тоже просто взбесился. Он отдал приказ своим людям выкрасть одного из родственников Очоа, что те и сделали на следующий день. В качестве размера выкупа Пабло потребовал сумму, что был должен ему Очоа за арестованный груз. Но должник решительно отказался расстаться с деньгами, а Эскобар решил, что если уж родственник Очоа не нужен, то ему и тем более, а потому этого несчастного однажды теплым солнечным утром обнаружили в придорожной канаве. Он был похож на решето, и неудивительно: полиция насчитала 57 пулевых ранений в голову и в область груди.

Очоа со своей стороны решил, что это дело он просто так не оставит. Как известно, если хочешь отомстить врагу, убей его брата. Брата у Эскобара не было, но зато был очень близкий приятель. Именно он и попал в засаду, устроенную людьми Очоа. Этот человек получил серьезные ранения, но чудом остался жив. Эскобар позаботился, чтобы за ним хорошо ухаживали, а заодно поставил около палаты раненого двух своих лучших телохранителей.

Больной лежал в палате реанимации центрального медельинского госпиталя, когда через два дня к нему пришли 15 человек, 7 из которых были одеты в форму полицейских, а 8 представились врачам агентами контрразведки. Они спокойно поднялись на нужный этаж, выстрелили точно в головы ничего не подозревающим телохранителям, а потом расстреляли друга Эскобара. Войны Пабло не хотел, а потому на этот раз оставил смерть друга безнаказанной. Кто-то должен был остановиться. В конце концов, он ошибся первым, а значит, следовало задавить в зародыше межклановую войну. Он не должен был этого допустить. Он остановил свое безумие. Он взял себя в руки.

Но теперь Пабло начал наносить удары по тем людям, которые не давали осуществиться его мечте. Эскобар был личностью сильной и на редкость незаурядной и понимал, что его место – в кресле президента страны, ведь он точно знает, как сделать ее сильной и независимой. И пусть он не может осуществлять свои идеи в белых перчатках, но ведь это не очень важно, когда впереди столь блестящие перспективы… В конце концов, наркотик – такой же товар, как и все остальные, и если только он сможет помочь Колумбии победить кризис, то о чем же можно рассуждать?

Но Эскобару мешали, и он начал отвечать крайними мерами. Он не любил убийств, но чувствовал, как его медленно, но верно загоняют в угол. Пабло сделали хищником, и хищником опасным, даже дали новую кличку – Доктор.

Первой жертвой волны тотального террора стал директор тюрьмы особого режима Альсидес Арисменди. Он обвинялся

в том, что отказался создать в тюрьме приличные условия жизни для наркоторговцев. На одном из оживленных перекрестков его машину зажали парни на мотоциклах, чьи лица были скрыты шлемами. Всего одна автоматная очередь – и убийцы скрылись в одном из переулков Боготы. Далее в списке значился член Верховного суда Колумбии Эрнандо Борду, которого ждали у подъезда его собственного дома. Борду расстреляли гарантированно, с использованием сразу двух автоматов.

Если людей приговаривали к смерти, они погибали в любом случае. Так, начальник специального полицейского подразделения по борьбе с наркомафией Хайме Рамирес Гомес чудом спасся после нескольких покушений, однако в конце концов и его настигла участь предшественников. Эскобару не нравились убийства, как, впрочем, и другим мафиози, но он не видел иного выхода: ему наносили реальный ущерб, а он в ответ отстреливался, только и всего.

Вскоре его врагом №1 стал только что назначенный президентом Бетанкуром министр юстиции Родриго Лара Бонилья. Он поклялся, что жизни не пожалеет, чтобы искоренить наркомафию. И действительно, едва войдя в свой рабочий кабинет, он начал применять экстренные меры.

В сущности, наивный Лара не мог даже предположить, что его избрали на роль козла отпущения. Просто правительству было невыгодно перед лицом Америки демонстрировать лояльность по отношению к кокаиновым баронам, и требовалось что-то предпринять. Но как, если любое действие против кокаиновой империи карается смертью, и это неизбежно?

В этот момент и появился наивный рыцарь, верящий, что сможет искоренить зло, которое на самом деле никто, кроме него, искоренять не собирался.

Лара не мог трогать боссов медельинского картеля, однако он сделал все возможное, чтобы арестовать их ближайших помощников, которые держали под контролем крупнейшие лаборатории по производству кокаина, а это сразу же затормозило до сих пор шедшую бесперебойно работу наркокартеля. Один рейд следовал за другим, не давая наркодельцам вздохнуть свободно. Каждую неделю газеты печатали сводки о десятках уничтоженных фабрик кокаина и о готовой продукции, изымаемой сотнями килограммов. Количества изъятого оружия хватило бы на то, чтобы полностью вооружить армейский полк. Самолетов задержали столько, что можно было бы создать авиакомпанию. Лара не успевал подписывать ордера на арест, а правительство уже не знало, как относиться к подобной бурной деятельности: все могло закончиться более чем плачевно не только для самого козла отпущения, но и для тех, кто находился гораздо выше…

Тревоги правительства имели под собой серьезную почву. Оказалось, что с Эскобаром связаны и политические деятели, и солидные бизнесмены, и банкиры, и конгрессмены.

Эскобар не хотел крови. Он попытался сначала уладить дело миром с зарвавшимся министром. Пабло встретился с ним и как член палаты конгресса выразил восхищение столь активной деятельностью, пытался убедить, что если Бонилья болеет за благо страны, то дело у них общее, и на это дело Эскобар денег не пожалеет. Он не понимает только, к чему такой никому не нужный энтузиазм министра юстиции? Лара в ответ вспылил. Он не хотел признавать никаких компромиссов. Он даже вскочил из-за стола, и его руки сами собой сжались в кулаки. Эскобар усмехнулся, и только. Если этому парню, который стоял перед ним, весь покрасневший от приступа ярости, так льстит имидж бессребреника, то Пабло не станет лишать его подобного удовольствия. Что делать, все мы грешны, и этот грешен. Он погряз в гордыне, а это смертный грех.

Депутат конгресса Хайро Рамирес, всерьез обеспокоенный исходом встречи, поспешил выступить с заявлением, будто Лара принял из рук Эскобара солидную сумму. Его поддержал также судья Хулиан Рохас Оталора, как и достойный депутат, постоянно кормившийся с руки Эскобара. Шум вышел большой и, хотя Ларе удалось оправдаться от всех предъявленных ему обвинений, но слух уже был запущен, а, как известно, отмыться от сплетен крайне трудно. Его репутация поневоле оказалась подмоченной, хотя бы в глазах рядового обывателя.

И тогда Лара решил нанести решительный удар, благодаря которому удалось бы обвинить в наркоторговле Пабло Эскобара. Он задействовал огромное количество полицейских и армейских подразделений, разгромил ряд крупнейших лабораторий, уничтожил не мене 40 тонн кокаина стоимостью 1,2 миллиарда долларов, а заодно при этом в его руки попали расписки Эскобара, компрометирующие его бумаги и карты с авиамаршрутами. Президент забеспокоился как никогда. Он решил назначить Лару на пост посла Колумбии в Чехословакии и тем самым убрать его подальше от страны, где обстановка становилась поистине взрывоопасной.

До отъезда Лары оставалось всего несколько недель. Чтобы показать, что он ничего не боится, он даже не стал ездить в автомобиле с пуленепробиваемыми стеклами. Он не надевал бронежилет, считая, что его враги примут это за признак слабости. А слабым он быть не мог; он сам себе не простил бы этого.

В то же время медельинский картель созвал срочное совещание, на котором было принято решение: убрать Лару. Последняя операция стала последней каплей, переполнившей чашу терпения боссов. Эскобар решил заняться делом Лары лично. Он собрал группу из 22 человек под командой Рубена Васкеса. Херман Кинтана по прозвищу «Хрипун» разработал до минуты маршруты поездок приговоренного к смерти министра; он даже прослушивал его домашний и служебный телефоны.

Непосредственно для совершения акции Хрипун нанял двух провинциальных бандитов, не знавших имени своей будущей жертвы; впрочем, за 4 миллиона песо на двоих они готовы были убить кого угодно. Были куплены два легких и одновременно мощных и маневренных автомобиля «Ямаха», приобретено необходимое вооружение: два короткоствольных автомата и осколочные гранаты.

В тот последний вечер апреля, теплый, сиреневый, министр решил поработать подольше. Только в половине восьмого вечера он сел в свой белый «мерседес», а следом не спеша тронулись два джипа с охранниками. Лара уже находился в районе собственного дома, в лучшем районе Боготы, когда его машины обогнали двух мотоциклистов, спокойно двигавшихся в правом ряду. Охрана не сразу поняла, почему в такой теплый вечер пассажир «Ямахи» кутается в пончо, словно его знобит. Когда же ткань пончо заметно натянулась из-за того, что изнутри в нее уперся ствол автомата, было уже поздно что-либо предпринимать.

Когда три автоматных очереди ударили в заднее окно «мерседеса», Лара машинально упал на пол между сиденьями. Шесть пуль пробили ему плечо, не причинив вреда, но, видно, от судьбы не уйдешь, так как только одна, последняя, пуля попала ему точно в затылок и явилась причиной смерти.

Охрана опомнилась от оцепенения, в котором до сих пор пребывала и открыла огонь только через несколько секунд. Две пули обожгли киллера, сидевшего сзади, и он бешено заорал водителю: «Гони!». Мотоцикл с ревом набрал скорость; рядом с джипом охранников взорвалась граната, полыхнуло пламя. Прохожие в ужасе побежали от адской какофонии: взрывов, выстрелов, очередей, завывания полицейских сирен, визга шин на виражах. В один из таких виражей убийцам вписаться не удалось: «Ямаха» перескочила через бордюрный камень и на полной скорости врезалась в дерево. Водителя откинуло в сторону. Он умер почти мгновенно: при ударе на землю его голова просто раскололась как перезревший орех. Однако второго киллера, раненного, удалось взять живым.

Вечером по телевизору выступил президент Бетанкур, который вне себя от ярости, кусал губы и говорил, что продолжит дело погибшего Лары, но, хотя многим тогда казалось, что интонации Бетанкура напоминают зачтение смертного приговора, эти гневные слова как будто эхом отдавались в полной пустоте и безучастии. И дня не прошло, как все боссы медельинского картеля были уже далеко за границами государства.

Бетанкур действительно отдал приказ о розыске подозреваемых. Были арестованы десятки людей, выявлено множество конспиративных квартир, однако дело яснее не становилось. Через 8 месяцев после гибели Лары взяли Хрипуна, правда, совершенно случайно. Полицейские хотели арестовать нескольких подозреваемых, справлявших банкет в ресторане «Эль Рекуэрдо», когда вошел Хрипун; видимо, ему захотелось мороженого. Эта любовь к мороженому и подвела его, поскольку он начал горячо обниматься с подозреваемыми, и группа захвата решила: уж если брать, то всех.

Преступников, обрадованных неожиданной встречей, взяли без единого выстрела. Вот только для следствия это не имело никакого значения. Хрипун, главное связующее звено между заказчиками и исполнителями, был допрошен только через полгода после ареста. Он ни в чем не признавался, а в конце июля 1985 года кто-то невидимый словно отдал приказ: пора прекратить следствие.

Дело об убийстве Лары вел судья Тулио Мануэль Кастро. Вечером он вышел с работы и остановил такси, беспрепятственно добрался до собственного дома, мечтая только о горячей ванне, поскольку, несмотря на лето, в Боготе было необычно холодно и промозгло. Моросил мелкий, похожий на осенний, дождик, и огни неоновых вывесок причудливо играли в потоках воды на асфальте. Около дома судьи такси остановилось. Кастро расплатился и с трудом поднялся с продавленных подушек сидений.

Едва судья вышел на улицу, как сразу за его машиной мягко притормозила спортивная «мазда». Из нее быстро вышел молодой мужчина с автоматом наперевес. Кастро наверняка даже не успел ничего понять. Человек почти бегом приближался к нему, стреляя на ходу. Когда киллер вплотную подошел к судье, тот уже лежал на асфальте, раскинув руки и не подавая признаков жизни. Мужчина в последний раз выпустил по нему длинную очередь и через минуту скрылся в нескончаемом потоке машин.

Газеты обычно не оставляют без внимания подобные происшествия. Но на этот раз происходило нечто странное. Ни одной газетной заметки, словно судья Кастро, достаточно известный человек, не существовал вовсе. Совершенно необъяснимым казалось обстоятельство, что перед покушением на него, Кастро отказался от охраны, положенной ему по штату и, что еще интереснее, никто даже не подумал протестовать по этому поводу, казавшемуся более чем безрассудным. А последнее, что сделал Кастро: аннулировал ордера на арест наиболее крупных преступников, замешанных в деле Лары.

Итак, «следствие закончено – забудьте». Уже на следующий день после убийства Кастро следствие получило приказ «полный назад». С Пабло Эскобара сняли все подозрения, 16 человек получили свободу; в тюрьме осталось лишь пятеро. Дольше других задержали водителя мотоцикла, который на самом деле ничего не знал, а Хрипун знал многое, но предпочитал молчать. К тому же его вдохновляла история с Рубеном Васкесом, которому было известно буквально все в деле Лары, от начала до конца. Его активно разыскивала полиция, надеясь получить выход как на чердак, так и в самый подвал заговора. И они получили Васкеса. Им подбросили его давно окоченевший труп. Оставалось только пожать плечами и подумать о том, что тот, кто меньше знает, лучше спит.

Итак, дело Лары было закончено. Он хотел лишить богатства кокаиновых баронов, разорить их, выкорчевывая посевы коки и громя лаборатории. Однако он не задумался об истинной причине неуничтожимости наркомафии в Колумбии.

А эта причина – потребности кокаинового рынка в Америке. К тому же, как бы ни громко звучали цифры, приводимые министерством юстиции: государство конфисковало у медельинского картеля 26 тонн кокаина, 13 тонн кокаиновой пасты, более 5 тонн марихуаны, сотни тонн керосина, эфира и ацетона, уничтожило более 3 тысяч кустов коки и почти 25 тысяч кустов марихуаны, около тысячи подпольных лабораторий и около сотни аэродромов, но все это составляло лишь несколько процентов от общей доли наркотической продукции, производимой в Колумбии. По-прежнему от торговли кокаином наркомафия получала ежегодно до 15 миллиардов долларов, тогда как – для сравнения – доход государства от продажи кофе никогда не составлял более 3,4 миллиардов в год.

Новый президент Колумбии Вирхилио Барко поставил на пост министра юстиции Энрике Парехо, который, видимо, не сделал из смерти Лары надлежащих выводов и время от времени позволял себе проводить своего рода косметические чистки на территории наркомафии. Но теперь представителям власти уже запрещались даже подобного рода действия. Когда Парехо, назначенный после очередной смены правительства послом Колумбии в Венгрии, благополучно дошел до трапа самолета, со всех сторон окруженный телохранителями, он вздохнул с облегчением. Оказалось, рано.

Парехо исполнял свои обязанности в Будапеште вот уже около полугода, и никто никогда не тревожил его до тех пор, пока в ночь 13 января 1987 года над столицей Венгрии пронесся снежный буран. Шофер посла принялся откапывать гараж, а Парехо тем временем вызвал из посольства другую машину. Ждать он не любил, а потому отправился встречать посланный за ним автомобиль к ближайшему перекрестку. Он еще не успел отойти как следует от резиденции, как его догнал молодой человек латиноамериканской наружности. «Вы – сеньор Парехо?» – вежливо поинтересовался незнакомец. Парехо кивнул. «Что вам угодно?».

Последнее слово застряло у него в горле, поскольку в его бок уперлось что-то твердое, смертельно холодящее даже сквозь теплую одежду. Парехо внезапно, даже не отдавая себе в этом отчета, стремительно отпрыгнул в сторону. Парень выстрелил. «Как странно, – подумал Парехо. – Звука почти не слышно. Звук пистолета с глушителем похож просто на тихий вздох». Он отчаянно катался по земле, стараясь сбить киллеру прицел. Фонтанчики снега взметались рядом с ним. «Одна, две, три», – зачем-то считал Парехо, а потом по его лицу потекло что-то липкое и одуряющее, и он ткнулся в снег. Киллер выпустил в него всего 6 пуль, из которых 3 попали в голову, но не задели жизненно важных органов.

Парехо выжил чудом, но для себя уяснил четко: на земле нет такого уголка, где он сможет чувствовать себя в полной безопасности. Если он понадобится, его достанут где угодно. Как знать, может быть, лучше вести себя как, например, начальник районного управления полиции капитан Парра, который велел всему личному составу своего управления забыть обо всех делах на 3 дня, чтобы охранять гостей одного из боссов медельинского картеля, в том числе Эскобара и Очоа. Парра в тот раз повеселился как следует; да он вообще был частым гостем Пабло Эскобара.

После покушения на Парехо один из журналистов газеты «Эспектадор» с горечью отмечал: «Министр обороны Колумбии, генерал Мигель Вега Урибе находился в праздничном настроении. „Пабло Ледер, – вспоминал он, – или как его там? Эскобар, что ли, этот наш Пабло?“. Губернаторы заразительно хохотали, от души смеялись министры, улыбался и президент. Они заговорщически пихали друг друга под ребра локтями и обменивались снисходительными взглядами. Ах, этот шутник Мигель…

Это показывали по телевидению, и вся страна с некоторым удивлением узнала, что министр обороны не помнит, как зовут самых известных руководителей колумбийской наркомафии, чьи имена и фотографии уже не первый год мелькают на страницах газет…

В этих улыбках – суть проблемы. Все всё знают, но притворяются, что не знают ничегошеньки. Генерал Вега потребовал предоставить ему фотокопии удостоверения личности преступников и их телефоны. Что же, он без них не может поверить в реальность наркомафии?

А министр юстиции? «Я не могу указать на конкретных людей. Ограничусь лишь тем, что скажу: есть лица, позволяющие себя подкупить». Министр Вега Урибе не знает, кто руководит наркомафией, министр Парехо не знает, кто из его подчиненных саботирует преследование кокаиновых баронов. Генерал жалуется, что ему не докладывают о месте нахождения преступников…

Пожарные друг другу шланг не топчут, утверждает пословица. Допустим. Но сей закон соблюдается ради скорейшего тушения пожара, а не ради исполнения плясок между шлангами. По телевизору же мы наблюдали именно виртуозный балет пожарных, начисто забывших про пожар. Они изо всех сил старались не наступать друг другу на шланги…»

И уж если политики не хотели ничего слышать о медельинском картеле, на себя эту функцию взяли журналисты «Эспектадора» во главе с главным редактором газеты, 60-летним Гильермо Кано. В ходе собственного журналистского расследования они выяснили, что одним из важнейших маршрутов транспортировки кокаина на территорию США проходил по Коста-Рике, причем охраняли груз никарагуанские «контрас». От одного из командиров подобного отряда стало известно, что каждый рейс оплачивался в размере 50 тысяч долларов, а рейсы эти шли нескончаемым потоком. Таким образом получалось, что Америка и колумбийская наркомафия «связаны одной целью, скованы одной цепью». После этой статьи было изрядно подпорчено реноме и медельинского картеля, который в этом деле играл вроде бы роль ширмы, и ЦРУ.

В Америке журналистов, встрепенувшихся было, почуяв «жареное», охладили быстро, а вот с колумбийской печатью справиться оказалось гораздо сложнее. Теперь ее основное внимание занимал Хорхе Очоа. В ноябре 1984 года он был арестован в Испании, где босс отдыхал на лазурных берегах Средиземного моря на собственной вилле, за распространение кокаина. Очоа препроводили в тюрьму, после чего последовала цепочка событий, больше напоминающих некую фантасмагорию. Испанский суд неожиданно начал колебаться, а заводить ли вообще дело против Очоа. Так прошел целый год, а те временем из Колумбии и США то и дело поступали запросы выдать им Очоа за нарушение закона в этих странах.

В Испании еще целый год размышляли над тем, чья именно просьба должна быть удовлетворена. На этот раз победила Колумбия, и, так как к тому времени дело об убийстве Лары Бонильи было закрыто, то обвинение боссу наркомафии выдвигалось только одно: незаконный вывоз из Испании в Колумбию быков для корриды. Итак, в 1986 году Хорхе Очоа появился в Боготе. Он сошел с трапа «Авианки», словно звезда, со всех сторон окруженный телохранителями и репортерами, которые по достоинству оценили безупречный серый костюм кокаинового барона, его шикарные черные туфли и красный галстук. Всем встречавшим его Очоа послал изящный воздушный поцелуй.

Далее Очоа направился в суд, где ему предъявили обвинение в незаконном ввозе быков и подделке их медицинских сертификатов, после чего босс картеля небрежно внес требуемую сумму залога – 10,5 тысяч долларов, получил уже заранее приготовленную справку об освобождении и ушел, вольный, как ветер. Правда, он должен был отмечаться в полиции каждые 15 дней, но какой же деловой человек согласится на подобную чепуху?

И вновь Очоа искали; в ходе операции арестовали не одну тысячу человек, конфисковали небольшое количество кокаиновой пасты, листья коки, химикаты, оружие… А потом страсти улеглись. Хорхе Очоа, казалось, бесследно канул; во всяком случае, во всей Колумбии не находилось человека, согласного выдать его даже за приличное вознаграждение.

Однажды произошел курьезный случай. По случаю Нового года, 1987, в Медельине был устроен конкурсный показ чистокровных лошадей. Первый приз в нем завоевал жеребец, предоставленный конюшней Очоа. Жюри пребывало в замешательстве: если хозяина лошади нет, то кому они должны выдать приз? Правда, их сомнения в ту же минуту развеялись: к трибуне шел, горделиво улыбаясь, сам хозяин – Хорхе Очоа. Он ни от кого не скрывался. Спокойно взял приз из рук председателя жюри, слегка улыбнулся, заметив, как дрожат его пальцы, и неторопливо удалился, не обращая внимания на полицию. Впрочем, служители порядка сделали вид, что ничего особенного вообще не произошло. Мало того, один из телохранителей Очоа дружески похлопал по плечу одного из полицейских.

Этот жест не остался без внимания прессы, и на другой день в «Эспектадоре» появилась очередная разоблачительная статья. Вечером того же дня, когда Гильермо Кано уже подъезжал к редакции, сделав вынужденную остановку посреди огромного бульвара, где движение машин было особенно активным, к его машине подъехал мотоцикл. Киллер стрелял почти в упор по неподвижной мишени. Естественно, что все 8 пуль достигли своей цели.

Эскобар еще пытался что-то изменить в правительстве страны. Он даже примкнул к движению, которое возглавлял Луис Карлос Галан, однако вскоре из рядов партии его исключили. Пабло организовал акцию против движения «Новый либерализм» (эти люди сами не понимают, чего хотят и кому на руку они работают, – говорил он). А раз они не понимали, да к тому же обладали значительной властью, значит, их следовало убирать. Галан, окруженный 18-ю телохранителями был в упор расстрелян людьми Эскобара рядом с президентским дворцом. Свидетелей он не боялся никогда. Еще одной искры не хватало для того, чтобы вспыхнула война, но ружья уже были заряжены у всех.

Однако это была еще не настоящая война. Под давлением США, не желавших признавать своего чересчур независимого партнера, в сентябре 1990 года новый президент Колумбии Сесар Гавириа предложил боссам наркобизнеса сдаться добровольно с тем, чтобы впоследствии экстрадировать их в Америку. Это и стало началом конца кокаинового барона и любимца всех отверженных Пабло Эскобара.

По закону об экстрадиции наркоторговцев хотели переправить в Америку, где им грозил немалый срок заключения. Немалый – это мягко сказано. Например, Ледер уже сидел в тюрьме и его срок составлял 130 лет. Вообще подобное положение дел стало возможным тогда, когда президент Турбай подписал соглашение с американцами, предусматривавшее выдачу колумбийских граждан правоохранительным органам США. Когда был убит Лара Бонилья, Бетанкур впервые выдал Америке несколько преступников, связанных с наркоторговлей.

Итак, бывшие уважаемые сеньоры, баснословно богатые и привыкшие по-своему распоряжаться свободой, которой никто никогда не в силах у них отобрать, стали изгоями в своей собственной стране. Они вновь и вновь пытались обращаться к государственным лидерам, предлагали деньги для оплаты внешнего долга. Все, что угодно, только не выдача в США. И все же они были силой и очень грозной, и даже у этой силы появилось наименование: «Подлежащие Экстрадиции». А раз была группа, то и действовала она под лозунгом, выдвинутым Эскобаром: «Лучше могила в Колумбии, чем клетка в Соединенных Штатах». Произнося эти слова, он не шутил. Он действительно так думал, и доказал это и своей оставшейся жизнью, и смертью.

Бетанкур согласился на войну, которая при правительстве Вирхилио Барко стала еще более жестокой. Когда же на политической арене появился Сесар Гавириа, то уже в ходе президентской кампании он сделал экстрадицию своим основным инструментом и главным предвыборным лозунгом. Он предложил боссам наркомафии сдаться добровольно и полностью или хотя бы частично признаться в совершенных преступлениях; в этом случае он не станет выдавать их Америке. И все же Эскобар уловил в этом предложении нечто, похожее на ловушку и не согласился на выдвинутые условия. Он потребовал, чтобы экстрадиция была отменена безусловно, безо всякого признания вины, при гарантии безопасности в тюрьмах и подобной же гарантии безопасности для родственников арестованных и для тех, кто остался на свободе.

А поскольку соглашение достигнуто так и не было, то в Колумбии развернулся тотальный террор и похищение людей. «Подлежащие Экстрадиции» выбрали своей целью журналистов, на которых давно имели зуб. Таким образом они выкручивали руки правительству. Только за 2 месяца было похищено 8 человек. Первой в веренице похищенных стала Диана де Турбай, главный редактор телевизионных новостей и крупного журнала «Ой пор ой», редакторы Асусена Льевано и Хуан Витта, телеоператоры Ричард Бессера и Орландо Асеведо, а также журналист из Германии Хэро Бусс.

Диану захватили, когда она направлялась на встречу со священником Мануэлем Пересом, являвшимся главнокомандующим Национальной Армии Освобождения. Вместе с ней к человеку, который, как казалось журналистам, держал ключи от мира, поехали Асусена и Хуан Витта. Проводники, одетые в форму НАО, вели себя так безупречно, что ничем не вызвали подозрения журналистов. Только когда вдалеке показался Медельин, они почувствовали нечто неладное. Ночью их подозрения полностью оправдались. Женщин отделили от мужчин и, сквозь лесные заросли, провели в просторное помещение, где и оставили на неопределенный срок. Охранник сказал им: «К НАО мы не имеем ни малейшего отношения. Теперь вы – гости наркомафии и вам будет о чем рассказать впоследствии».

Следом за этими видными журналистами наступила очередь еще двоих женщин, обе из которых являлись родственницами Вильямисара, жена и свояченица.

Жена Вильямисара, Маруха Пачон была весьма уважаема в кругах колумбийской интеллигенции. Журналистка, удостоенная нескольких престижных премий, была только что назначена на пост государственной компании по развитию кинематографии «Фосине». Она уговорила и свояченицу перейти к ней на работу, хотя та по профессии являлась врачом-физиотерапевтом.

Когда начались похищения ее коллег, Маруха неожиданно для себя отметила, что у нее появилась привычка время от времени оглядываться через плечо, как будто она хотела заметить признаки слежки. Хотя в любом случае похитители отличались большим профессионализмом, и в тот день, когда она дольше обычного задержалась в «Фосине» и вышла из здания в половине восьмого вечера вместе с Беатрис, как всегда бросив быстрый взгляд через плечо, ничего подозрительного она не заметила.

Она с удовольствием опустилась на мягкое сиденье своего «рено», глядя на совершенно безлюдный Национальный парк и предвкушая, как окажется дома через какие-нибудь полчаса. На самом же деле безлюдный Национальный парк вовсе не был таким безлюдным, как казалось. Около тротуара стоял «мерседес» темно-синего цвета, неподалеку от него ожидало кого-то такси, явно угнанное, если внимательнее присмотреться; четверо молодых людей, высоких, подтянутых, в одинаковых кожаных куртках и джинсах делали вид, что наслаждаются вечерней прохладой; еще один стройный юноша, в деловом костюме и с кейсом кого-то ожидал на углу, а в кафе, расположенном неподалеку уже вставал из-за столика сам руководитель группы захвата.

Журналистка не замечала даже, что этот синий «мерседес» и желтое такси чуть ли не неделю постоянно сопровождают ее в течение недели, как и сейчас. Как только «рено» Марухи двинулось, за ним последовал и постоянный эскорт. Когда до дома оставалось не более 200 метров , как машине пришлось преодолевать крутой подъем. В этот момент такси внезапно рванулось вперед и перегородило дорогу, вынудив шофера «рено» прижаться вплотную к тротуару: иначе он не смог бы избежать столкновения. И тут же к машине вплотную прижался «мерседес».

Из такси стремительно выскочили трое молодых людей, вооруженные автоматами «узи» с глушителями, теми что за 2 секунды обычно выпускают 32 пули. Из «мерседеса» тоже вышли люди с автоматами и пистолетами. Нападавшие действовали так слаженно, что вся операция не заняла и двух минут. Машина была наглухо блокирована. «Выезжай на тротуар!» – только и успела крикнуть Маруха шоферу, но тот как будто оцепенел. Прорваться из такого плотного окружения он не смог бы в любом случае. Маруха упала на пол. «Ложись», – приказала она Беатрис. Но та тоже казалась совершенно окаменевшей и смогла только выдавить из себя: «Я не лягу. На полу нас убьют».

По своей наивности Беатрис продолжала надеяться, что имеет дело с простыми уличными грабителями, а потому выкинула из окна машины два дорогих перстня в надежде, что вооруженные люди станут драться из-за них, но те даже не обратили внимания на ее жест. Двери машины открыли, после чего раздался тихий хлопок: шоферу выстрелили в голову, после чего выкинули из машины на мостовую и сделали еще 3 контрольных выстрела. При этом Маруха Пачон почему-то подумала: «Бедный Анхель, он только что приобрел этот новый костюм; он так им гордился! И какая ирония судьбы: он работал всего неделю, потому что бывший шофер „Фосине“, работавший на компанию целых 10 лет, неожиданно уволился».

Женщин выволокли из машины. Сначала они пытались сопротивляться, но потом, ясно увидев, что у похитителей нервы на пределе, решили, что лучше будет подчиниться, и пересели в такси, где им велели согнуться в три погибели, чтобы со стороны ничего не было видно. К тому времени «мерседес» уже уехал, а шофер такси постоянно вел переговоры с ним по радиотелефону. «Сидите спокойно, – сказал Марухе человек, охранявший ее. – С вами ничего не случится. Просто передадите куда следует одно послание, и вас отпустят. Конечно, при условии, что вы будете вести себя хорошо».

Тем временем такси попало в пробку, и водитель кричал по телефону, что ничего не сможет пока сделать. Он сильно нервничал и слегка задел соседнее такси. Пострадавший водитель на ругательства не скупился, что делало обстановку, из без того крайне напряженной, еще более нервозной. Из телефона донеслись слова главного так громко, что их расслышали даже похищенные: «Пробивайтесь любой ценой». Такси вырвалось на тротуар, взревев двигателями, и прорвалось из пробки через пустырь.

Маруха решилась спросить похитителей, кто они, на что последовал ответ: «Мы из М-19», чему журналистка не поверила. Эта партия давно была на легальном положении и участвовала в выборах в Национальную Ассамблею. Тогда она продолжила расспросы: «Вы занимаетесь наркоторговлей или вы – повстанцы?». – «Считайте, повстанцы», – спокойно ответили ей. В это время машина проезжала полицейский кордон, а потому в затылок журналистке уткнулось дуло пистолета. «Один звук – и убьем», – коротко сказал похититель.

Через полчаса машина, наконец, остановилась, и пленницам разрешили выйти. На головы им накинули куртки и велели смотреть только под ноги, хотя вокруг все равно ничего не было видно: ни один огонек не освещал местность, поэтому определить, куда заложников привезли, казалось совершенно невозможным. Женщин провели в крохотную комнатку, под потолком которой тускло маячила желтая лампочка, а на полу валялся красный матрац. Немедленно в дверях встали двое людей в спортивных костюмах, лица которых скрывали маски с прорезями для глаз. Эти двое явно не относились к тем, кто похитил журналисток. Они были коренастые, в грязной и старой одежде.

Пока Маруха с ужасом думала о том, сколько времени придется ей провести в этой убогой вонючей комнатенке, в комнату вошел высокий, элегантно одетый мужчина с длинными черными волосами. Подчиненные называли его Доктором и относились как к большому начальнику.

«Скажите, кто вы, кто захватил нас?» – спросила его Маруха Пачон. – «Это обычная военная операция, раз уж против нас развязали войну, – спокойно ответил Доктор, или Пабло Эскобар. – Мы хотели, чтобы вы передали от нас послание правительству. Нас оно слушать не желает. Больше вам знать ничего не надо». Он поднял с пола автомат с глушителем и небрежно вскинул его на плечо. «Вот вам еще одно предупреждение, – сказал Доктор. – Сделаете глупость, сами на себя пеняйте. Место здесь глухое. Никому не известно, где вы находитесь. Так что не исключена возможность, что вас даже не найдут». Потом Доктор посмотрел на Беатрис и сказал: «Кажется вас, сеньора, взяли по ошибке, а потому не исключено, что мы вас отпустим». – «Нет, нет! – испуганно закричала Беатрис. – Я хочу остаться с Марухой!». – «Поразительная преданность подруге», – ответил на это Доктор, но в его голосе не прозвучало даже тени иронии.

Похищенным принесли лимонад; Маруха попросила сигареты, и Доктор дал ей одну, из собственной пачки. Потом обе подруги отправились в туалет, а похитители начали слушать последние новости по радио. Когда женщины вернулись, их ждал еще один сюрприз. «Теперь, когда мы знаем, кто вы, – сказал Доктор, обращаясь к Беатрис. – Вы тоже наша пленница. Вы – родственница Вильмисара, а потому можете нам понадобиться. К тому же таксист, которого задела ваша машина, успел запомнить две цифры номера. Собирайтесь в другое место. Ехать придется в багажнике». – «Я задохнусь», – с ужасом проговорила Маруха. – «Ничего, – грубо ответил Доктор, небрежно тряхнув роскошными черными кудрями. – Разувайтесь».

Женщины разулись и снова прошли к машине, послушно легли в просторный багажник, поджав под себя ноги. «Если услышу хоть один звук, – сказал Доктор перед тем, как закрыть багажник, – мы взорвем машину. Десять килограммов динамита – это даже для вас многовато, правда? Сами мы при этом выйдем, а вы останетесь».

К счастью, с багажника были предусмотрительно сняты резиновые уплотнители, а потому воздух туда проникал совершенно свободно. Беатрис смотрела сквозь широкую щель в передней стенке. Она успела заметить, что на заднем сиденье расположились двое мужчин, а рядом с шофером сидит длинноволосая женщина, держащая на руках двухлетнего ребенка. Машина затормозила: видимо, очередной контрольный пост, – решила Маруха. Если бы им пришло в голову открыть багажник! Как она надеялась на это! Однако проверка закончилась для похитителей благополучно, и снова начались бесконечные подъемы, повороты… В конце концов журналистка совершенно утратила чувство направления и отказалась от попыток понять, куда ее везут.

Когда машина остановилась, как и в первый раз, женщин заставили выйти, накрыли им головы куртками, провели через неизвестный двор, коридор и оставили в зале. Они услышали голос Доктора: «Приготовьтесь встретиться со своей подругой».

Маруха и Беатрис подняли головы. Комната была почти совершенно темной; тем более что большинство окон в ней были заколочены, и свет пробивался в единственное окно, грубо забитое досками. На полу здесь тоже валялся матрас, а на нем тоже восседали двое, как и в первой комнате, в таких же масках и спортивных костюмах. В углу, на железной кровати лежала женщина. Она была невероятно худа и не сделала ни единого жеста. Так что со стороны ее с легкостью можно было принять за труп.

Это была журналистка Марина Монтойя, сестра руководителя президентской канцелярией. Ее захватили через несколько дней после похищения группы Дианы де Турбай в тот момент, когда женщина запирала дверь своего ресторанчика. Она прекрасно знала похитителей, этих троих любезных, изысканно одетых мужчин. В последнее время они часто появлялись в ее заведении и радовали своим неизменно хорошим настроением и щедрыми чаевыми. На этот раз у них в руках были не деньги, а автоматы «узи». Когда насмерть перепуганная Марина обхватила коленом фонарный столб, сопротивляясь похитителям, один из них сильно ударил ее по голове, и женщина потеряла сознание. Теперь ее брат служил послом в Канаде, а о похищении Марины давно забыли, что давало повод сделать вывод: она обречена на смерть. В багажнике синего «мерседеса» ее увезли в неизвестном направлении.

Она канула в неизвестность, и только ее сын Луис сохранял надежду хоть как-нибудь прояснить судьбу матери. Не доверяя правительственным чиновникам, он постоянно искал встречи с Пабло Эскобаром. Однако все его поездки заканчивались безрезультатно. Мало того: ему дали понять: в это дело лучше совсем не соваться. Проезжая в такси на одну из встреч с девушкой, которая должна была якобы вывести его на Пабло Эскобара, Луис лениво поглядывал в окно машины, пока не увидел на обочине дороги труп женщины в цветастом платье, на ярко накрашенном лице которой застыла струйка крови, тянущаяся от аккуратной дырочки на лбу. «Что это такое?» – в ужасе спросил Луис. – «Обычное дело, – ответил таксист, пожав плечами. – Видимо, ребята сеньора Пабло развлекались». Больше Луис вопросов не задавал.

В тот же день, что и Марина Монтойя, был похищен главный редактор «Тьемпо» Франсиско Сантос, или Пачо, как называли его друзья. Его даже не потребовалось извлекать из его бронированного джипа. Едва машина была заблокирована похитителями, как Франсиско пулей вылетел из машины, желая разобраться, в чем дело. Наверное, он был немало удивлен, когда к его лбу приставили пистолет и заставили пересесть в другую машину. Двух выстрелов, прозвучавших за его спиной, ошеломленный Франсиско вообще не слышал. Эти две пули предназначались его шоферу, и обе они попали ему в голову. Только из новостей Пачо узнал о его гибели, сидя в холодной комнате с наглухо забитыми окнами и сиротливой лампочкой под потолком. Его переодели в серый спортивный костюм, своего рода униформу тех, кто находился в плену у Подлежащих Экстрадиции. Когда же он спросил охранника, в чьих руках находится, тот ответил вопросом на вопрос: «А где бы вы предпочитали находиться – у повстанцев или у сеньора Эскобара?». – «Значит, я у Пабло Эскобара», – решил Пачо.

Узнав о похищении сестры и жены, Вильямисар немедленно отправился к Сесару Гавирия и заявил, что возлагает на него лично ответственность за их жизни. «Я сделаю все, что от меня потребуется», – сухо отозвался Гавирия. Вильямисара навестил генерал Мигель Маса Маркес. Как директор Госдепартамента безопасности, он занимался расследованием похищения людей, ставшим теперь обычным явлением. Среднего роста, крепкий, как бык, он казался отлитым из стали, а войну с Эскобаром воспринимал как личную. Он был готов драться насмерть, и в это можно было поверить.

Невозможно представить, сколько тонн динамита извел Эскобар, чтобы убрать с дороги мешающего ему генерала: по приблизительным подсчетам почти 3 тысячи килограммов. Ни один его враг не удостаивался подобной чести. Но все же генерал был жив и здоров, да еще постоянно благодарил Бога за то, что тот проявляет к нему такое живейшее участие. Если бы генерал знал, что не менее горячо благодарен Богу и Пабло: благодаря своим активным действиям Мигель Маркес не убил его только чудом.

Сенатор доктор Герреро пришел к Вильямисару с предложением: отдать самого себя в заложники вместо Марухи и Беатрис, на что тот ответил коротко: «Педро, ты дурак».

И в самом деле, зачем похитителям какой-то Герреро, когда у них в руках имеется нечто более ценное: Маруха и Беатрис, которые смогут послужить прекрасным щитом от экстрадиции.

Пабло Эскобар и не собирался скрывать, что именно его группа похитила журналистов. Один из его адвокатов письменно сообщил Вильямисару, что Пачон находится в руках «Подлежащих экстрадиции». В этом документе говорилось: «Захват журналистки Марухи Пачон – наш ответ на насилие и незаконные аресты, чинимые в последнее время в Медельине известными подразделениями полиции, о действиях которых мы уже неоднократно сообщали». Далее говорилось очень четко: пока ситуация не изменится, никто из заложников не будет отпущен. Тем не менее, правительство тоже упиралось изо всех сил, понимая, что экстрадиция – это самый эффективный инструмент давления на Эскобара, и отказываться от него оно явно не собиралось.

За все время плена Диана де Турбай, ни в чем особо не нуждавшаяся (всем необходимым похищенных снабжала охрана. О деньгах они говорили: «Этого добра тут навалом, так что не беспокойтесь, просите все, что хотите), вела дневник, вероятно, не только для того, чтобы констатировать конкретные факты, но и проанализировать собственное душевное состояние, поддержать внутренне равновесие. Там была и оценка различных политических событий, и анекдоты, и горячие обращения к Господу и Деве Марии. Особенно много места в ее молитвах занимал Пабло Эскобар. Обращаясь к Богу с почти безумной верой, она писала: „Возможно, он больше других нуждается в твоей помощи. Я знаю, Ты стремишься заставить его увидеть добро и остановить зло, прошу Тебя, помоги ему услышать нас“. О себе же она писала: „В плену время течет не так, как мы привыкли. Здесь не к чему стремиться… Я вспоминаю свою жизнь до сегодняшнего дня: сколько пустых увлечений, какое ребячество при решении важных проблем, сколько времени потрачено на ерунду!“.

А Маруха Пачон вскоре поняла, что и журналисты, и охранники – по сути заложники. Их вывозили из Антиокии в багажнике машин, чтобы они потом не смогли опознать местность, не позволяли свободно ходить по дому. Один из охранников по прозвищу Монах, часто делавший подарки Марине Монтойя – пластиковые распятия, ленточки, молодой человек с приятным лицом и невероятно огромными пушистыми ресницами, часто сидел в углу, задумавшись о чем-то своем. Конечно, он был способен как на добро, так и на зло, но пребывал в убеждении, что, когда операция закончится, убьют всех сразу: и заложников, и охранников.

Тем временем Гавирия вновь обдумывал, как заставить сдаться террористов, твердо решивших не сдаваться без гарантий безопасности для себя и своих близких; к тому же государство не располагало доказательствами, с помощью которых боссов наркомафии можно было бы привлечь к суду в случае их захвата. Быть может, следовало предложить более мягкий приговор тем, кто признается в подсудных деяниях? К тому же можно было смягчить наказание тем, кто добровольно вернет государству деньги и имущество, нажитое на торговле наркотиками. В то же время от института экстрадиции отказываться ему совершенно не хотелось. Генерал Маса Маркес был целиком на его стороне. «В этой стране никогда не будет порядка, пока жив Пабло Эскобар», – при любом удобном случае повторял он, наподобие римского политика, который каждую свою речь, к месту и не к месту, завершал словами: «А Карфаген должен быть разрушен». Он был убежден: Эскобар должен умереть, поскольку даже в тюрьме он сможет продолжать торговлю наркотиками».

В начале сентября 1990 года в Колумбии был принят Чрезвычайный Указ 2047, по которому тот, кто был готов сдаться правосудию и признать свою вину, а потом согласится с правосудием сотрудничать, не будет подлежать экстрадиции. За добровольную сдачу в руки правосудия и признание вины преступникам предлагалось сократить положенный им срок на одну треть и даже наполовину. Совет министров принял этот Указ, а генерал Маса Маркес заявил по этому поводу: «Этот указ оскорбил величие правосудия и загубил традицию почитания уголовного права. Это – яркий пример лицемерия».

Этот документ Подлежащие Экстрадиции сначала не приняли, но все же решили еще поторговаться. Их совершенно не устраивало только одно: в Указе не было ни слова о полной отмене экстрадиции. Кроме того, боссы наркоторговли требовали, чтобы им дали статус политических заключенных, как это было в случае с группой М-19, членов которой в конце концов помиловали и признали политической партией. Теперь же, как известно эта партия наравне с другими принимала участие в выборах в Национальную Ассамблею. Наконец, последним возражением «Подлежащих экстрадиции» являлся факт ненадежности тюрем, а значит, возможности покушения на них, и отсутствие неприкосновенности для их близких и друзей.

Элитные правительственные войска в окрестностях Медельина

Вскоре после опубликования Указа бывший президент Турбай получил письмо, написанное печатными буквами, очень лаконичное, что выдавало манеру письма Пабло Эскобара. «Мы, „Подлежащие экстрадиции“, хотим выразить Вам наше уважение», – писал Эскобар. Он заявил, что похищенные журналисты здоровы, и условия их содержания относительно хорошие, если, конечно, принимать в расчет экстремальную ситуацию. Далее он сообщал, что все заложники будут отпущены на волю при том условии, что военные операции против Эскобара в Боготе и в Медельине прекратятся, а Элитный корпус будет выведен из этого района. Солдаты Элитного корпуса убили в районе Медельина 400 юношей. Если подобные акции не прекратятся, то Подлежащие Экстрадиции будут вынуждены нанести ответный удар. Начнутся взрывы в крупных городах и убийство судей, политиков и журналистов. Если правительство не справится с этой проблемой, – завершал письмо Эскобар, – то оно неминуемо потерпит крах, а если его не станет, то нам будет только лучше.

Турбай в ответном письме заявил, что не обладает полнотой власти и не способен решать политические вопросы, но сделает все, что от него зависит, чтобы предать огласке нарушение закона или прав человека в Медельине. Что же касается Элитного корпуса, он не может ничего сделать для того, чтобы удалить его из Медельина; он даже не может сделать заявление для печати, поскольку данная ситуация представляется ему крайне непонятной.

Через неделю к Турбаю явился адвокат из Антиокии Гидо Парра, человек в вызывающем костюме платинового цвета и большим галстуком на итальянский манер. Он представился как личный адвокат Пабло Эскобара и объявил его требования. Клиент желает, чтобы его воспринимали как политического преступника, – заявил он, – а проблемы торговли наркотиками должны быть переведены в международную плоскость. Возможно, придется даже прибегнуть к посредничеству Организации Объединенных Наций. Турбай сразу отказался от подобного предложения, Парра выдвинул еще несколько вариантов, и начались долгие переговоры, которые грозили в конце концов стать тупиковыми. О заложниках Эскобар больше не говорил. Он рассчитывал дождаться решения Конституционной Ассамблеи, даже – очень возможно – о помиловании. Единственное, о чем он не забывал никогда: об экстрадиции. «Должно быть записано и узаконено, что мы не подлежим экстрадиции ни при каких условиях, ни за какие преступления и ни в какую страну». Помимо этого, Эскобар допускал явку с повинной, но он хотел заранее быть осведомленным о режиме тюрьмы, куда его хотят переправить. И снова он заключал требования требованием гарантии неприкосновенности для соратников и родственников.

При встрече с президентом Гавирией Турбай понял, что за время долгих переговоров в нем что-то надломилось. Он сделался мрачным и смотрел на Турбая, как на незнакомца. Отец похищенной журналистки все понял и сказал, указывая на президентское кресло: «Вы – президент, а я разговаривал с вами только как отец. Прошу вас, не делайте ничего, что способно повредить государству и вам, как его главе». Гавирия побледнел, но ничего на это не ответил. Он не желал прекращать полицейские операции даже на время переговоров о выдаче заложников. «Простая отмена силовых операций привела бы вовсе не к освобождению журналистов, а к безнаказанности Эскобара».

После того, как усилия отца Дианы Турбай окончились безрезультатно, за дело взялась ее мать, Нидия Кинтеро. Эта страстная и пылкая по натуре женщина чувствовала, что машина по освобождению заложников крутится вхолостую, а потому решила связаться с сестрами Хорхе Очоа в надежде, что они смогут повлиять через своего брата на Пабло Эскобара. Она отправилась в Медельин, встретилась с Мартой Ньевес и Анхелитой Очоа, которые долго жаловались ей на произвол полиции, чинимый в отношении них, но что-либо передавать Эскобару наотрез отказались. И это несмотря на то, что Марта Ньевес сама однажды оказалась жертвой похищения. Ее похитили боевики из М-19 и потребовали за освобождение немыслимый выкуп. Тогда Пабло Эскобар организовал группу под названием «Смерть похитителям». Он и его бойцы освободили Марту через три месяца, безжалостно уничтожив всю охрану боевиков.

Вернувшись в Боготу, Нидия встретилась с Вильямисаром и рассказала, как страдают от полицейского произвола близкие Подлежащих Экстрадиции и попросила, чтобы последним был продлен срок явки с повинной. Однако Гавирия сказал только одно: при освобождении заложников не станут применяться силовые операции. Тогда отчаявшаяся Нидия написала письмо самому Эскобару. Она продумала каждое предложение, каждое слово, чтобы воздействие ее послания оказалось более сильным. Она взывала к лучшим человеческим качествам Пабло, говорила о том, что знает его, как человека, способного тонко чувствовать, боготворящего свою мать, а значит, способного понять ее чувства. Нидия и в самом деле была убеждена, что ради матери, жены или детей он готов отдать собственную жизнь. Она понимала, что, похищая журналистов, Пабло хотел привлечь внимание общественности к своим проблемам, но ведь он уже практически достиг того, чего хотел. В заключение письма говорилось: «Проявите свои человеческие качества, совершив важный, гуманный поступок, который оценит общество: верните нам заложников».

Это письмо Нидия передала свояченице Эскобара. Та, растроганная его содержанием, сказала: «Он обязательно оценит ваше письмо, Нидия. Я знаю Пабло, он благородный человек и оценит ваши чувства. Вы можете спокойно возвращаться домой, а послание он получит сегодня же».

Нидия немедленно вернулась в Боготу и бросилась к Гавирии, потребовав от него, чтобы в Медельине немедленно прекратились полицейские операции, однако натолкнулась на стену отчуждения. «Этим заложников не освободишь, зато Эскобару будет предоставлена полная безнаказанность». Это был человек с каменным сердцем; во всяком случае, для Нидии это было совершенно ясно. Он не понимает, что значит для матери жизнь ее ребенка.

Тем временем Турбай вновь встретился с Гвидо Паррой и разработал с ним документ, в котором торговля наркотиками могла бы рассматриваться в качестве коллективного правонарушения. Подобный тезис привел Парру в состояние эйфории. «Это то, что надо! – воскликнул он. – Просто гениально! Коллективное правонарушение означает то, что наркоторговцев можно будет рассматривать так же, как, например, повстанцев!». Далее он потребовал, чтобы Гавирия написал письмо, в котором лично гарантировал бы Эскобару жизнь, но Турбай заявил, что этого делать не станет.

Гавирия выступил в газетах, где говорил, что его основной целью является мир в Колумбии, но террористы в любом случае должны подчиниться правосудию. Прочитав это письмо, Эскобар пришел в бешенство. В своем ответном слове, через несколько часов появившемся во всех салонах Боготы, говорилось: «Мы должны срочно отпустить заложников, потому что правительство медлит с решением наших вопросов. Неужели они думают, что снова смогут обмануть нас? Президент не хочет вести деловые переговоры. Он просто ведет игру, в которой выясняет, кто умный, а кто – дурак».

Далее Эскобар уделил внимание месту, где должны будут содержаться те, кто впоследствии решит сдаться правосудию, а именно – лагерю-тюрьме. В качестве такой тюрьмы он предложил собственную усадьбу, расположенную неподалеку от Медельина и слегка переоборудовать ее, придав вид места заключения. Кроме того, заявлял Эскобар, если его требования будут приняты к сведению, он уладит все конфликты между кланами и бандами. С повинной явится более сотни человек, связанных с наркобизнесом, – обещал он.

Поскольку все переговоры велись через Гвидо Парра, то вскоре он уже находился на грани нервного срыва. Через 2 недели после последнего письма Эскобара он позвонил отцу одного из похищенных журналистов, Эрнандо Сантосу и сказал, что в данный момент едет к нему по автостраде. «У меня есть чудный десерт, который наверняка вам понравится», – добавил он. У Сантоса упало сердце. Он подумал, что Парра везет его сына, однако этот «десерт» оказался всего лишь аудиокассетой с записью голоса журналиста. Сантос слушал, как произносит Пачо идеально составленные фразы, а потом, чтобы убедить отца похищенного, что разговор велся недавно, его заставили зачитать несколько заголовков печатных изданий. И здесь они допустили ошибку, которую Эскобар им так никогда и не простил. Одна из газет распространялась только в Боготе. Сантос знал это, а потому среагировал немедленно: «Теперь я понял, где держат моего сына: в Боготе!».

Сантос казался радостным и возбужденным. Он так переживал из-за ранимого и неустойчивого характера Пачо. Кто бы мог предположить, что в течение двух месяцев заточения он сможет сохранить присутствие духа и полную ясность рассудка? Он слушал запись бесконечно, так что в конце концов Парра не выдержал и разрыдался. «Меня убьют, – уверенно сказал он, – и это будет не полиция. Меня убьет Эскобар.

Я слишком много знаю». Вскоре он встретился с Вильямисаром. Президент, казалось, был готов сдаться. Он обещал, что добровольно отдавшиеся в руки правосудия преступники признаются в каком-либо преступлении, за что получат лет 12, а кроме того, он обещает, что к «Подлежащим экстрадиции» этот закон применен не будет. Однако от своего собеседника он требовал такого же ясного и четкого ответа. «Их отпустят ровно через сутки», – сказал Парра. «Всех?» – уточнил Вильямисар. – «Разумеется», – откликнулся Парра.

На следующий день Хуана Витту освободили. Просто посадили в машину, немного покатали по улицам Медельина и высадили в одном из закоулков. Еще через две недели свободу получил Хэро Бусс. Ему подарили новую одежду, вернули фотооборудование и некоторое количество денег, после чего оставили рядом с редакцией медельинской газеты «Коломбиано». Хэро Бусс и в этом положении остался журналистом. Он первым делом остановил прохожего и попросил снять его на камеру, запечатлев таким образом первые минуты своего освобождения.

Диана и Асусена надеялись, что станут следующими, однако через два дня после того, как был отпущен Хэро Бусс, охранник велел собираться только Асусене. Диана в тот день записала в своем дневнике: «Меня сильно кольнуло в сердце, но я сказала Асу, что очень рада за нее». Диана передала письмо для матери, в котором просила ее весело провести Рождество с детьми. Асусена расплакалась, и Диане даже пришлось ее успокаивать. Освобожденную журналистку отвезли в аэропорт Медельина, откуда отправили в Боготу.

Сантос, однако, не пылал восторгом при очередной новости об освобождении. Он полагал, что Эскобар освобождает себя от ненужных проблем, к тому же имея возможность вновь говорить в Ассамблее о помиловании, отмене экстрадиции и прочем. В то же время трое главных заложников по-прежнему оставались в его руках: Диана Турбай, дочь бывшего президента страны, сын редактора главной газеты Колумбии и свояченица Галана; Марина же при этом казалась совершенно лишней. Никто не был в ней заинтересован, однако за время плена узнать ей довелось слишком много, а потому надежд, что ее оставят в живых, практически не оставалось.

Не менее пессимистично была настроена и Диана Турбай. Она записала в своем дневнике: «Почему правительство так пассивно реагирует на все происки похитителей? Почему оно с большей энергией не потребует от них сдаться, ведь все их разумные требования уже удовлетворены? Чем дольше медлит правительство, тем прекраснее чувствуют себя преступники, сохраняя в своих руках мощное средство давления на власть. И кто тогда я во всей этой игре: неужели просто пешка? Я не могу отделаться от мысли, что все мы – всего лишь отработанный материал».

Но у Дианы по крайней мере была хоть какая-то надежда в отличие от Марины Монтойя, которая вскоре после Нового года четко почувствовала приближение смерти. Она никуда не выходила без своего Монаха, охранника с пушистыми ресницами, ставшего для нее почти приятелем. Он же называл ее «бабушка» и часто успокаивал, когда она вдруг, дрожа от страха сообщала, что ей внезапно привиделся страшный человек в черной маске. Впрочем, успокаивали ее напрасно; в ее мыслях смешались реальность и видения; она практически перестала подниматься с постели. Похищенных навестил Доктор с охраной и долго разговаривал с Марухой и Беатрис о здоровье Марины, продолжавшей неподвижно лежать на кровати. Пообещав скоро вернуться, Доктор удалился, а в ту же ночь Монах объявил: «За бабушкой пришли. Хотят перевести ее в другое место». – «Ее сейчас убьют?» – спросила Маруха, глядя ему в глаза. – «Об этом никогда не спрашивают», – ответил Монах и отвернулся.

Маруха и Беатрис не знали, что Монах только что задал точно такой же вопрос людям, которые пришли забрать с собой Марину. «Пошел вон и не смей задавать подобные вопросы. Никогда», – ответил ему начальник.

Марина отправилась в ванну, после чего настроение у нее заметно улучшилось. Она вернулась, одетая в розовый спортивный костюм, надушилась дешевым лосьоном, как-то подаренным одним из охранников, и неожиданно бодрым голосом произнесла: «Меня, наверное, сейчас освободят». Подруги решили, что в данном случае лучше побольше лгать, а потому подыгрывали ей как могли: просили передать приветы их близким. Они даже не сразу заметили, что Марина находится на грани обморока. Она попросила сигарету у Марухи и курила ее очень медленно, внимательно оглядывая каждый уголок оставляемой ею комнатушки. Маруха принесла ей стакан воды и несколько таблеток снотворного: наверное, их вполне хватило бы для того, чтобы беспробудно проспать дня три. Руки у Марины тряслись, и Марухе пришлось помочь ей проглотить таблетки. Потом за Мариной пришли. На голову ей надели розовую маску так, что прорези для глаз остались сзади, и она ушла удивительно твердой походкой. Она знала, что уходит навсегда.

Ночью заложницы проснулись от стонов, больше напоминавших жалобу раненого зверя. Монах сидел в углу и раскачивался взад и вперед, время от времени повторяя: «Бабушку увезли…»

Труп Марины обнаружили на следующее утро. Старая женщина сидела, прислонясь к забору. Ее голова была совершенно разбита шестью выстрелами, и еще один выстрел – контрольный – был сделан точно в лоб. В связи с тем, что ее лицо было страшно изуродовано, Марину Монтойя долго не могли опознать. Ее похоронили вместе с пятью, такими же неопознанными, трупами.

А Колумбия тем временем стояла, казалось у последней черты. За время предвыборной кампании было убито четверо кандидатов в президенты, взрыв грузовика, начиненного динамитом, разнес здание Госбезопасности, взорвалась бомба на борту пассажирского самолета. Немедленно пролетел слух, что все эти акции направлены лично против Гавирии и однажды, когда президент готовился сесть в самолет, пассажиры, узнав, что им предстоит лететь одновременно с ним, поспешно покинули борт авиалайнера. Кажется, кредит доверия правительству был исчерпан, поскольку службы безопасности продемонстрировали всему миру свой низкий профессионализм. Зато всеобщим кумиром сделался Пабло Эскобар. Подобная популярность даже во сне не могла присниться ни одному повстанческому лидеру. Даже если бы он сказал ложь, ему бы поверили; если бы правительство говорило правду, ему не верили бы все равно.

Наконец, в конце года Гавирия опубликовал Указ 3030, который отменял действия всех предыдущих документов. В нем говорилось, что для отмены экстрадиции требуется только явка с повинной, но это возможно лишь для тех, кто совершил преступления не позднее 5 сентября 1990 года. В результате данным Указом оказались недовольны все – и Подлежащие Экстрадиции, и сторонники президента. Первых, и Эскобара в частности, не устраивал ускоренный обмен уликами с Америкой, что облегчало процесс экстрадиции, а вторые высказывались, что второй Указ гораздо хуже первого и теперь потребуется третий. Эскобар, все еще удерживающий у себя заложников, находился в двух шагах от того, чтобы заставить Гавирию отменить экстрадицию вообще и сделать объявление о всеобщей амнистии.

И все же, едва второй Указ был опубликован, как сдались на милость правительства братья Очоа. Хорхе Луис Очоа сказал:

«Мы сдались, чтобы спасти свою шкуру», однако без сомнения, на него оказали давление женщины его семьи, уставшие от постоянных проверок полиции. Таким образом Очоа хотели выказать правительству доверие несмотря на то, что именно в тот момент у него были все возможности, чтобы выдать Америке известных наркоторговцев, а там им грозило бы пожизненное заключение.

Что же касается Эскобара, то его настроение выразилось в угрозе разбросать перед президентским дворцом мешки с трупами, если в ближайшее время в Указе не появятся требуемые им поправки. Но Гавирия не желал уступать, поскольку считал жесткость сроков краеугольным камнем собственной политики правосудия. А уж об амнистии боссам наркомафии и речи быть не может!

Таким образом, полиция продолжала репрессивные акции в Медельине, и в результате одной из стычек с полицией погибли братья Приско, Давид Рикардо и Армандо Альберто. Фотографии убитых появились в газетах, и освобожденная Асусена узнала в них тех людей, которые особенно опекали ее в плену и были к ней чрезвычайно добры. Они были близкими друзьями Эскобара, и теперь уже не оставалось сомнения, что Подлежащие Экстрадиции не простят правительству этой утраты. Едва получив это известие, Вильямисар позвонил Гавирии и с бешенством крикнул: «Немедленно остановите полицейские операции!». – «Никогда», – ответил Гавирия.

А на следующее утро произошла трагедия. Едва Диана Турбай, все еще находившаяся в руках Эскобара вместе с оператором Ричардом, сделала последнюю запись в своем дневнике: «Как хочется вернуться домой живой и невредимой», как над хижиной послышался рокот вертолетов. Полиция начинала очередную операцию против Эскобара. Охранники одели заложников и вытолкнули их из дома, предварительно надев на них белые шляпы и черные пончо, которые обычно носят местные индейцы. Сами они бежали сзади, подняв кверху автоматы, чтобы отстреливаться от приближающихся вертолетов. Когда Диана и Ричард, нагруженный аппаратурой, с трудом карабкались вверх по склону, вертолеты закружились прямо над ними. «Ложись!» – крикнула Диана Ричарду и вдруг, вскрикнув упала. Рядом ударила автоматная очередь. Ричард бросился на землю рядом с Дианой. «Что случилось?» – спросил он. – «Меня ранили, – ответила Диана шепотом. – Я совершенно не чувствую ног. Посмотри, что у меня там…» Ричард отдернул футболку на спине Дианы и увидел около крестца крохотное аккуратное отверстие, совсем без крови. Боли она тоже пока не чувствовала.

Вскоре перед ними появились несколько офицеров Элитного корпуса. Ричард, стоя на коленях перед Дианой, поднял вверх руки и закричал: «Не надо стрелять! Мы – заложники. Мое имя – Ричард Бесерра, а это Диана Турбай. Вы ранили ее». – «Документы», – коротко бросил полицейский. Удостоверившись, что перед ними действительно находятся похищенные журналисты, Ричарду приказали сесть в вертолет, а Диану, которая теперь страдала от страшной боли, изнутри раздирающей все тело, уложили на простыни и тоже перенесли в вертолет. Она еще некоторое время находилась в сознании и понимала, что умирает. В это же время военные сообщали по рации: «В результате спецоперации Элитного корпуса, проведенного в Медельине, нами освобождены два заложника: Диана Турбай и Ричард Бесерра».

Едва услышав об освобождении дочери, Турбай немедленно позвонил Нидии, радостно сообщив, что Диана проходит обследование в госпитале, но неожиданно Нидия отчаянно разрыдалась. «Диану убили!» – уверенно сказала она. Немедленно позвонив Гавирии, Нидия произнесла: «Только вы виноваты в гибели моей дочери, господин президент. У вас сердце из камня». Гавирия растерялся: «Откуда вам известно, что она умерла?». – «Сердце матери не обманешь», – с горечью ответила Нидия. К тому времени Диана действительно скончалась от потери крови. В нее попала разрывная высокоскоростная пуля, выпущенная офицером Элитного корпуса, а подобные пули обычно разрываются внутри тела, вызывая общий паралич, многочисленные повреждения внутренних органов и внутреннее кровотечение.

Эскобар немедленно выступил по этому поводу и заявил, что произошедшее лишний раз подтверждает, что в Медельине население страдает от полицейского произвола. Накануне обстрела стражи порядка схватили двух боевиков и под пытками выбили из них информацию о месте, где находятся журналисты. Когда началась акция, охранники освободили заложников, чтобы те успели укрыться от перестрелки, но Диане не повезло. Кроме нее, в том же бою погибли трое ни в чем не повинных местных крестьян.

Через несколько дней Гавирия выпустил новый Указ, 303, который снимал все препоны, которые до сих пор тормозили явку с повинной боссов наркомафии. Эскобар ответил, что в качестве ответного шага освободит еще одного из заложников. Ею стала Беатрис, сестру Вильямисара. Ей дали 10 минут на сборы, заклеили липкой лентой глаза и усадили в машину. По дороге ей сунули в карман свернутые купюры, а голос над ухом произнес: «Здесь 5000 песо на такси». Беатрис высадили в дальнем районе Боготы, после чего машины немедленно сорвались с места. Тогда женщина сорвала с глаз липкую ленту, а рядом с ней немедленно остановилось новенькое такси, за рулем которого сидел молодой симпатичный водитель. У нее тогда даже не было времени подумать, что все это произошло не случайно. Через полчаса она уже была дома, где ее с восторгом встретили родственники. Единственное, что их удивляло: почему Беатрис все время разговаривает шепотом. От этой привычки она еще долго не могла избавиться – привыкла в плену говорить только так.

Теперь Вильямисара больше всего волновало освобождение жены – Марухи. Он снова встретился с адвокатом Пабло Эскобара. Тот казался крайне напуганным и говорил, что никакие гонорары больше не заставят его работать на босса наркомафии. Он устал постоянно бояться за свою жизнь. Что же касается Марухи, – объяснил Парра, – Ее отпустят лишь после того, как прекратятся полицейские акции в Медельине, а над арестованными прекратят издеваться. После этого разговора он действительно скрылся. Кто говорил, что он решил раствориться в Венесуэле, кто – в колумбийском монастыре, где находилась одна из его сестер. Парра исчез и никто о нем ничего не слышал до апреля 1993 года, когда адвоката и его сына случайно нашли мертвыми в багажнике автомобиля.

Тем временем в Медельине шла война. Всего за два месяца 1991 года здесь погибло больше тысячи человек. Автомобили полицейских взрывали прямо на городских площадях; при этом, естественно, страдали и гражданские лица, которые не имели никакого отношения к противостоянию правительства и наркомафии. При этом жители Медельина, постоянно страдавшие то от репрессивных действий Элитного корпуса, то от ответных акций Эскобара проявили поразительную выдержку и способность терпеть. Они могли уже привыкнуть ко всему, как к плохому, так и к хорошему. От них требовалось много мужества: жить каждый день в обстановке постоянного террора, ожидая, что, возможно, вот-вот прозвучит сообщение, что взорвана еще одна школа или рухнул только что поднявшийся в воздух самолет, или взлетел на воздух многолюдный рынок.

Беспредел в стране дошел до того, что некие бандиты похитили двоюродного брата президента Гавирии, его ближайшего друга. За него не просили выкупа; его просто убили и закопали в поле. При вскрытии в легких обнаружили землю, что свидетельствовало о том, что несчастный был похоронен живым. От кого только не приходилось выслушивать жалобы президенту! Он сказал с нескрываемой горечью: «Кажется, я – единственный человек в Колумбии, который не сможет пожаловаться на свои несчастья президенту…» Однако к этому преступлению Пабло Эскобар не был причастен: он никогда не расправлялся с людьми подобным жестоким способом.

В Медельине Эскобар был хозяином и вызывал у местных жителей симпатию. Он вложил в этот город много денег, и его ничуть не смущало, что его зоопарк с жирафами и бегемотами украшает небольшой самолет, на котором Пабло переправил в Америку свою первую партию кокаина. Он стал живой легендой. Он отдавал приказания из какой-то мистической тьмы, а каждое его слово принималось за истину в последней инстанции. Известно, что у многих жителей Медельина имелись алтари с портретами Пабло Эскобара; они верили, что этот человек способен творить чудеса. Но тот, кто его знал, утверждал, что внутри него таилась огромная разрушительная сила. Почему-то Пабло никогда не умел отличать добро от зла; этого качества он был лишен от рождения.

И с этим человеком собирался теперь вести переговоры Вильямисар, желая освободить свою жену. Он навестил Нидию, которая рассказала ему о своих попытках встретиться с Эскобаром и написала Пабло письмо, в котором не было ни капли ненависти. Эта женщина хотела только одного: чтобы смерть ее дочери послужила достижению мира в Колумбии, она просила отпустить Маруху и Пачо, все еще находившихся в заключении, а в конце послания добавила неожиданную приписку: «Докажите таким образом, что вы не хотели смерти Дианы». Эскобар не ответил на это письмо. Уже находясь в тюрьме, он признался, что у него тогда для этого просто не нашлось сил, но слова матери, потерявшей дочь, потрясли его до глубины души.

После Нидии Вильямисар отправился к братьям Очоа, находившимся в тюрьме и просил их повлиять на решение Эскобара сдаться. «Пока он на свободе, а люди остаются в заложниках, никто, в том числе и вы, не сможете жить спокойно, не опасаясь за собственную жизнь или жизнь своих близких». Те обещали передать Пабло все, о чем шел разговор. Хорхе Луис Очоа отправил Пабло письмо, в котором характеризовал Вильямисара как человека, которому можно доверять. Однако ответ Эскобара звучал однозначно: «С этим сукиным сыном мне говорить не о чем». Вильямисар не отчаялся. По его просьбе Очоа написал еще одно письмо, говоря, что теперь ни при каких условиях Эскобара не смогут подвергнуть экстрадиции, а потому он может спокойно явиться с повинной.

Пабло хранил молчание. Он опасался, что в случае освобождения всех пленников вопрос об упразднении экстрадиции будет отменен. Вильямисар предложил в заложники себя вместо Марухи. «Ведь мы с вами боремся друг против друга, – писал он Пабло. – Но мы – мужчины, а моя жена тут не при чем». Эту просьбу Эскобар также оставил без внимания.

Он не доверял никому и считал это правильным, поскольку был еще жив только благодаря подобной политике. Никто не мог бы сказать, что является его правой рукой. Он сам вникал во все дела, сам за всех все решал. Сам себе главнокомандующий, шеф разведки и контрразведки, дезинформатор, он специально нанимал людей и давал им задания по телефонам, которые – он это знал – прослушивались полицией, и те несли поток бреда (так им было велено), в котором нужный человек сумел бы отыскать нужную крупицу важных сведений. Никто не умел так, как он, заметать следы. Изобретательность Пабло являлась безграничной. Письма он всегда передавал с эстафетами, отказывался от встреч, если опасался, что человек сможет пронести на себе миниатюрный передатчик, никогда не приглашал к себе, всегда только сам назначая встречи. Когда Пабло решит закончить разговор, также никто не знал. Рядом с ним мог внезапно остановиться рейсовый автобус с фальшивыми номерами, он садился в него, порой на место водителя и исчезал в неизвестном направлении.

Теперь же, требуя все новых и новых уступок от правительства, Эскобар был на грани того, чтобы пойти на действия, по размаху не уступающие апокалиптическим. Он объявил, что готов взорвать 50 тонн динамита в историческом районе Картахены, если в Медельине не прекратятся полицейские операции. Почему именно 50 тонн? Эскобар объяснил и это: за каждого убитого полицейскими мужчину он заложит 100 килограммов взрывчатки.

Один из известных колумбийских астрологов, составив гороскоп Пабло Эскобара, сделал вывод, что сочетание планет складывается для босса наркомафии крайне неблагоприятно.

В ближайшие 3 года, сказал он, этого человека ждет кладбище, больница, тюрьма или монастырь. Конечно, последнее при вспыльчивом и строптивом характере Пабло являлось совершенно невероятным, но в любом случае финал оставался лишь один: гибель после отчаянного противостояния власти. Впрочем, мистический оттенок все последующие события все же приобрели, поскольку в перепалку Эскобара с политическими деятелями неожиданно вступил священник.

Как ни странно, сдаться Эскобара вынудил известный в Колумбии священник, падре Гарсия Эррерос. Этот 82-летний деятель церкви пользовался в Колумбии влиянием поистине огромным, и он, пожалуй, был единственным, кто не желал стать президентом страны. Более 50 лет он носил церковный сан, с 19 лет публиковал книги, получил 46 премий за активную общественную деятельность. Решающей стала телепередача, в которой падре говорил странно, но эта немного дикая речь оказала на Пабло непередаваемое влияние. «Мне сказали, что он хочет сдаться. Мне сказали, он хотел бы говорить со мной. Мне говорят, что он устал от бесконечных распрей, а я ни с кем не могу поделиться своей тайной, и она давит меня изнутри… Смогу ли и должен ли я сделать все это?.. Отвергнут ли меня, если я соглашусь?».

На многих падре производил впечатление святого, и глава клана Очоа, старый дон Фабио, решил, что если на свете и существует человек, способный смягчить ожесточенное сердце Эскобара, то это – падре Эррерос. Только он сможет уговорить Пабло встретиться с Вильямисаром, и, что самое важное – убедить его сдаться вместе со всей его командой, на чем так настаивало правительство (только с полевыми командирами!). Если Эскобар пользовался славой неуловимого Робин Гуда, то падре Эррерос – блаженного. В последние годы он совершенно оглох на одно ухо, был вспыльчив и постоянно забывал обо всем. Когда он читал в своих телепередачах классические молитвы, то начинал отходить от классических текстов и, ходя по студии взад и вперед, постоянно импровизировал. К тому же он умел вызывать дождь, а это лучше, чем что-либо еще укрепляло веру колумбийцев в то, что падре – блаженный. В то же время он поразительно напоминал ребенка. Например, когда после очередного банкета с солидными людьми падре Эррероса спрашивали, о чем он сейчас мечтает, тот, счастливо улыбаясь, давал ответ, достойный юноши: «Лечь на луг и смотреть в звездное небо».

Навестив в тюрьме братьев Очоа, падре Эррерос продиктовал прямо в камере письмо Эскобару, где заявлял, что отныне сам станет гарантом соблюдения прав Пабло, а также прав его семьи и друзей. Конечно, он предупреждал, чтобы Эскобар не требовал от правительства невозможного и просил назначить встречу в том месте, где он сам пожелает, чтобы вместе выработать условия мира в Колумбии.

Ответ на письмо падре пришел через 3 дня. Пабло говорил в нем, что если ради мира в стране требуется его явка с повинной, то он готов пойти на это, не требуя при этом помилования для себя. Однако о встрече в этом письме речи не шло.

Где произойдет встреча, первым узнал Вильямисар. Именно ему Эскобар получил послание, где обозначил место – имение Ла-Лома, принадлежащее семье Очоа. Когда именно за падре приедут, не сообщалось. Встреча могла произойти через 3 дня или 3 месяца. Эскобар, никому не доверяя, хотел быть полностью уверен в своей безопасности. Вильямисар полетел к Эрреросу как на крыльях и находился у дверей его дома уже в пять утра. Тем не менее падре уже работал с таким видом, как будто сейчас была по меньшей мере середина дня. Он мгновенно собрался и отправился вместе с Вильямисаром в имение Очоа, где все уже было готово к его приему на любой, даже самый долгий, срок.

Там священнику за завтраком объяснили, что за ним приедет машина, и он один отправится на встречу с Эскобаром. Падре пришел в необычайное волнение, вскочил из-за стола и начал расхаживать по комнате, то и дело повторяя собственные импровизированные молитвы. Кажется, он был порядком напуган, постоянно посматривал в окно, и в нем боролись противоречивые чувства. Священник хотел, чтобы за ним приехали как можно скорее, но в то же время безумно боялся увидеть этот автомобиль.

После завтрака падре отвели отдохнуть в комнату, где специально для него убрали шикарную кровать с балдахином, словно для епископа. Не прошло и двух часов, как он вышел к Вильямисару и заявил: «Альберто, срочно уезжаем в Боготу». На помощь Вильямисару поспешили терпеливые и ласковые женщины семьи Очоа. Только им с большим трудом удалось уговорить разволновавшегося священника остаться.

Ночью никто не спал. В 8 утра падре вышел к завтраку, выглядевшему очень соблазнительно, но ни к чему не притронулся. Он постоянно следил за дорогой, потом вдруг вскочил с криком: «Вы как хотите, но я уезжаю!». И снова его уговаривали потерпеть хотя бы до обеда. После обеда падре заявил, что немного вздремнет, но потом сразу же уедет.

За падре приехали, когда он еще спал. В три часа послышался шум мотора. Вильямисар вскочил и постучал в комнату Эррероса. «Падре, – произнес он, – за вами пришли».

Он увидел перед собой изможденного трясущегося и перепуганного старика. На минуту Вильямисару показалось, что перед ним находится желтый ощипанный цыпленок. Услышав слова Вильямисара, Эррерос немедленно упал на колени и начал горячо молиться. Когда он поднялся с колен, это был уже совершенно другой человек. Казалось, он даже увеличился в росте. «Я готов, – сказал он, – посмотрим, как там себя чувствует Пабло».

Вильямисар проводил падре до машины и попросил шофера: «Пожалуйста, берегите его». После этих слов последовал недоумевающий взгляд водителя, как будто к нему обращался ненормальный. «А что может случиться со святым, как вы думаете?» – резонно произнес он. «Быть может падре лучше надеть бейсболку? – продолжал беспокоиться Вильямисар. – Вдруг его узнают в Медельине и остановят?». Но, похоже, падре и сам проникся настроением водителя. Едва автомобиль тронулся с места, как он выбросил из окна эту бейсболку. «Действительно, о чем может беспокоиться человек, которому подвластны воды?!» – крикнул он, и немедленно за этими словами на землю, на все необъятное пространство долины, хлынули потоки ливня, поистине библейского. Благодаря этому проливному дождю машине удавалось беспрепятственно миновать все полицейские кордоны. То, что их ни разу не остановили, водителю показалось чудом.

Через 3 часа священник прибыл на виллу Эскобара, роскошный особняк с огромным бассейном и разнообразными спортивными сооружениями. Его встретили несколько десятков вооруженных охранников, которых падре не преминул мягко попрекнуть за неправедный образ жизни и нежелание добровольно сдаться правосудию. Эскобар, одетый в простой домашний хлопковый костюм, ждал его на террасе, и при взгляде на него, страх, терзавший священника за все время его путешествия, мгновенно улетучился.

«Пабло, – произнес он. – Я приехал, чтобы миром уладить все наши дела». Видя волнение Эррероса, Эскобар предложил ему полстакана виски; сам же ограничился апельсиновым соком. После виски напряжение падре спало окончательно и он смог настроиться на разговор с самым опасным преступником страны, как с добрым другом. Его поразило, как точно, емко и лаконично умел выражать свои мысли Эскобар. Падре, пожаловавшись на провалы в памяти, попросил Пабло записывать все, о чем они будут говорить, чтобы потом выработать окончательный вариант соглашения. Таким образом, оба они сначала изложили на бумаге основные требования, а уже потом стали вычеркивать те, которые не устраивали либо одну, либо другую сторону. В результате обсуждение сконцентрировалось целиком на безопасности будущего места заключения. Так впервые прозвучала готовность Эскобара сдаться правосудию.

Пабло сам вышел в сад проводить падре до машины, а перед отъездом попросил благословить золотой медальон, который висел у него на шее, что падре с готовностью проделал. Видя эту процедуру, охранники тоже выразили горячее желание, чтобы священник благословил также их. «Вы не можете уехать просто так», – сказали они.

Все встали на колени, и священник также опустился на землю рядом с охранниками, не забыв при этом упомянуть, что только их добрая воля будет способствовать установлению мира в стране.

Когда падре вернулся через 6 часов отсутствия, Вильямисару он показался восторженным школьником. Эррерос легко выпрыгнул из машины. Его глаза блестели от восторга. «Я только что заставил их всех стоять на коленях!» – это были его первые слова. Он был так возбужден, что даже женщины Очоа и их замечательные травяные настойки не могли его успокоить. Несмотря на продолжавшийся дождь, падре все время порывался немедленно лететь в Боготу, чтобы встретиться с президентом. Его насилу уговорили остаться еще на одну ночь, но священник долго не мог заснуть. Он постоянно расхаживал по дому, бормоча свои импровизированные молитвы. Сон сморил его только к утру.

На следующий день в Боготе, выступая перед репортерами, падре сказал: «Пабло Эскобар – добрый человек. Я привез от него послание президенту. Все заложники будут освобождены в течение трех дней». Обрадованные журналисты немедленно начали осаду квартир Марухи Пачон и Пачо Сантоса, чтобы не пропустить момент их первых минут пребывания на свободе. Действительно, в течение двух последующих дней заложники получили долгожданную свободу, а Эскобар вызвал в Медельин Вильямисара, чтобы сдаться правительству.

Когда Вильямисар вошел в дом, Эскобар сам встретил его, совершенно спокойный, хотя в подобном положении были бы вполне уместны надрыв или экзальтация. «Ну что, вы теперь довольны, доктор Вилья?» – спросил он с легкой иронией. Вильямисар слегка наклонил голову, а Эскобар тем временем продолжал: «По-моему, самое время – обсудить вопрос, ради которого вы приехали: как я должен буду сдаваться».

Конечно, Эскобар знал, как именно пройдет процедура, но, верный себе, он хотел еще раз удостовериться, что ему не приготовят ловушек. На самом деле его больше всего интересовали три основных вопроса: о тюрьме, персонале этой тюрьмы, а также то, кто именно будет нести внешнюю охрану – полиция или армия.

В качестве тюрьмы был подготовлен бывший центр по реабилитации наркоманов недалеко от Энвигадо. Едва получила свободу Маруха Пачон, Эскобар созвонился с Вильямисаром и попросил его осмотреть это место. Зрелище оказалось более чем плачевным: центр был скорее всего недостроен, поскольку всюду взгляд натыкался на остатки строительного мусора. Он валялся буквально во всех углах. Большинство стен и потолков размыли дожди, и в этих местах обильно рос грибок.

Тем не менее, охрана тюрьмы была на высоте. Ограда, устрашающе огромная, двойная, поднималась вверх почти на три метра. По ее верху тянулась в три ряда колючая проволока. Мало того, по проволоке пустили напряжение в 5 тысяч вольт. Во дворе находились 9 сторожевых вышек: 7 по периметру и две у ворот. Здесь продолжала кипеть активная работа: по словам правительства, оно стремилось как предотвратить покушение на жизнь Эскобара, так и возможность его побега.

Таким образом, расписывавшаяся в газетах роскошь тюрьмы Энвигадо была сильно преувеличена. Зато идея всем настолько понравилась, что об итальянской плитке, которой была облицована ванная комната Эскобара, знали далеко за пределами Колумбии. То, что плитку Вильямисар приказал заменить на что-нибудь более скромное, сразу же, однако, забыли.

Вскоре возник еще один конфликт относительно содержания наркобарона в тюрьме, однако куда более серьезный. Сначала началась вырубка леса около тюрьмы, особенно с той стороны, где располагалось стрельбище. Кроме того, по внешнему периметру тюрьму предполагалось охранять совместными силами Национальной гвардии и армии, что вовсе не нравилось Эскобару, но правительство объяснило подобный шаг тем, будто тюрьма обладает помимо регионального, национальным статусом.

Эскобар заявил: он не желает, чтобы внешняя охрана располагалась настолько близко к месту заключения. Во-первых, это не только не спасет от покушения, но может даже способствовать ему. Во-вторых, по одному из Положений об исправительных учреждениях вооруженные формирования на территории тюрем не допускались. В-третьих, настораживала и вырубка леса, поскольку создавалось впечатление, что таким образом готовится удобный полигон для посадки вертолета. В то же время стрельбище превращалось в полигон, где мишенями будут служить непосредственно заключенные.

Наконец, масло в огонь добавило заявление директора Криминально-следственного управления, что вскоре центр по реабилитации наркоманов будет обнесен капитальной стеной. Узнав об этом, Эскобар пришел в бешенство. Через своих адвокатов и газету «Энвигадо» он потребовал отставки из армии нескольких генералов, в том числе Масу Маркеса, своего заклятого врага, а также начальника полицейского Управления внутренних расследований.

Генерал Маса Маркес выступил в газетах с опровержением, убеждая своего оппонента, что является горячим сторонником его сдачи, а то, что именно его обвиняют в новшествах, устраиваемых в Энвигадо, и в конце концов добился своего. Эскобар в ответном послании уведомил генерала, что война между ними теперь окончена навсегда. Со своей стороны, он распускает свою организацию, сдает динамит и отказывается от покушений. Лично генералу Эскобар сообщил, где находятся его склады с запасами взрывчатки. В целом этот «подарок» оставлял почти 3 тонны динамита.

В тюремную охрану правительство назначило уроженцев всех департаментов Колумбии, исключая Антьоккию. Переговоры совершенно измотали Эскобара, и он уже практически не спорил. Он даже согласился, что тюрьму станут охранять армейские подразделения, но потребовал принять усиленные меры для того, чтобы его не отравили. Тюремный режим его вроде бы устраивал: подъем в 7 утра, отход ко сну в 8 вечера. И Эскобару, и его соратникам разрешили принимать посетителей. Для особ женского пола отводилось воскресенье, с 8 утра до двух часов пополудни, мужчины могли приходить по субботам, а дети в первое и третье воскресенье каждого месяца.

При сдаче Эскобара присутствовали, кроме Вильямисара, падре Гарсия Эррерос, генеральный прокурор республики и уполномоченный по правам человека. На вертолете «Белл-412» они подлетели прямо к вилле Эскобара, утопавшей в цветах и яркой тропической зелени. Постепенно из-за древесных крон показались огромный бассейн и бильярдный стол, футбольное поле. Казалось, эта площадка была просто создана для посадки. «Садитесь здесь», – сказал пилоту Вильямисар.

Когда машина опустилась на идеально гладкую траву, Вильямисар увидел группу людей – всего человек 15, которые плотным кольцом окружили одного, с черными длинными волосами и обветренной кожей. На нем была легкая хлопчатобумажная куртка, обычные кроссовки, а движения выглядели пугающе уверенными. Прощаясь со своими друзьями и телохранителями, он обнял их, после чего сел в вертолет, слегка пригибаясь из-за непрерывно вращающихся лопастей. Вместе с ним последовали также двое охранников.

«Здравствуйте, доктор, Вилья», – сказал Эскобар. Вильямисар пожал его руку. «Здравствуйте, Пабло». При этом рукопожатии Вильямисар почувствовал, как страх, помимо его воли, проникает в него, хотя для этого не существовало никаких оснований. Вероятно, так действовали эти пугающе спокойные движения и поразительная выдержка, казавшиеся сверхъестественными. Он был лидером, он оставался таким, даже сдаваясь властям. Замешательство Вильямисара, видимо, не укрылось от Пабло, потому что он спросил: «Доктор, у вас все в порядке?». – «Да, да, Пабло, конечно», – быстро ответил Вильямисар. Пилот, привыкший к приказаниям, обратился к Эскобару: «Взлетаем?». И только тут в голосе Пабло впервые прозвучало волнение: «Да, давайте, скорее!».

Весь полет до тюрьмы занял не более 15 минут, но затем, когда Пабло вышел, его окружила тюремная охрана. Они выглядели крайне растерянными и настороженными. Кажется, они не знали, что им делать и что делать с карабинами, которые должны быть направлены в сторону преступника. Стволы оружия покачивались, подрагивая то вверх, то вниз. «Это еще что такое, черт вас всех возьми? – закричал Эскобар, больше не пытаясь сдерживаться. – Опустить оружие!». Солдаты, отводя глаза, опустили карабины.

Вместе с охранниками и группой соратников, также пришедших сдаться вместе со своим хозяином, Эскобар прошел к тюрьме, где у ворот его встретил директор, бледный от постоянного недосыпания: после того, как его назначили на этот пост, бедняга не мог спать ночами. Заметно волнуясь, он протянул руку Эскобару: «Сеньор, мое имя Луис Хорхе Патакива». Пабло пожал протянутую ему вялую руку, потом наклонился и, приподняв левую штанину, отстегнул пистолет вместе с кобурой. Это была вещь невероятно дорогая: отделанный золотом «Зиг-Зауэр-9» с монограммой. Не вынимая обоймы, Пабло вынул патроны один за другим и швырнул их на землю.

На прощанье Эскобар отозвал в сторону Вильямисара, чтобы сказать ему несколько слов: «Конечно, друзьями мы с вами быть не сможем никогда, – сказал Пабло, – то, что произошло с вашей супругой явилось результатом давления на меня властей. Я просто хотел, чтобы меня услышали. Но теперь вы можете спать совершенно спокойно: никому из членов вашей семьи никогда не причинят зла. Если же вдруг возникнут какие-то трудности (мало ли что в жизни бывает), вы можете смело обращаться ко мне. Я помогу вам. Слово чести».

Вслед за этим был подписан акт о добровольной сдаче. Поскольку удостоверения личности Эскобар не имел, то он оставил на этом документе отпечаток большого пальца. Далее следовала приписка: «Сразу после подписания акта сеньор Пабло Эмилио Эскобар пожелал, чтобы документ был также подписан присутствующим здесь доктором Альберто Вильямисаром Карденасом, подпись которого следует ниже». Надо сказать, что сам Вильямисар был весьма озадачен подобной просьбой: он вообще не понимал, в каком качестве он здесь присутствует.

Это была последняя формальность, а потом Эскобар скрылся за дверью своей камеры, вероятно для того, чтобы обдумывать все свои прежние дела, только теперь уже находясь под защитой государства. Думал он так хорошо, что на второй день его пребывания в тюрьме, место заключения преобразилось, как по волшебству, и теперь было больше похоже на пятизвездочный отель. Все необходимое кокаиновому королю привезли в громадном фургоне с двойным дном. Едва ли не через год власти узнали об этом, хотя подобные заявления звучат крайне неправдоподобно, как и все последующие события, последовавшие за добровольной сдачей Пабло Эскобара.

Итак, внезапно узнав о том, что заключенный без ведома правительства и тюремного начальства, было решено в наказание перевести его в другую тюрьму. Далее было еще смешнее. Было объявлено, что Эскобар подкупил тюремного сержанта тарелкой супа и так напугал двух солдат-охранников, что те бросили заключенного и без оглядки убежали в лес. В результате Пабло Эскобар бежал прямо из-под носа у многочисленной тюремной охраны.

Так выглядело заявление правительственных органов. Не исключено, что они сами спровоцировали этот нелепый побег, которым кокаиновый король подписал себе смертный приговор. Его вынудили сбежать целым рядом странных, ничем не мотивированных действий. Создавалось впечатление, что Пабло хотят если и не убить, то уж во всяком случае выдать Америке, а вовсе не перевести в другое место заключения. Как и прежде, Эскобар никому не верил. Кроме того, теперь ему было гораздо сложнее, чем в первый раз. Мир для него изменился, и людей, способных поддержать его, больше не осталось. Падре Гарсия Эррерос скончался от почечной недостаточности, Альберто Вильямисар, назначенный послом в Голландию, находился чересчур далеко. Эскобар писал ему письма, но пришли они уже слишком поздно.

В Колумбии снова началось противостояние между правительством и бывшим кокаиновым королем. Снова в городах страны загремели взрывы, а в ответ на них последовал невиданный ранее полицейский террор.

К тому же впервые в жизни у Эскобара возникли денежные затруднения. Если к тому времени, когда он в первый раз оказался в тюрьме, его состояние по приблизительным подсчетам составляло не менее трех миллионов долларов, то теперь все деньги поглотила бесконечная война, и он уже не сознавал, с кем вообще воют, где находится верх, а где низ. Он превратился в объект охоты, и ни его семья, ни он сам не знали ни одной ночи без кошмаров. Пабло бежал по Колумбии, как подстреленный зверь. Ни в одном месте он не смог бы оставаться долее шести часов. Это был какой-то безумный непрерывный бег, с тянущимся за беглецом огромным кровавым следом, потому что в сумасшедшей гонке пропадали навсегда бывшие друзья и соратники: погибали или предпочитали смешаться с вражеским лагерем.

Наконец, настал такой день, когда Пабло утратил присущее ему звериное чувство самосохранения. В декабре 1993 года ему исполнилось 44 года, и он не удержался, чтобы не созвониться с сыном, который только что вернулся со всей семьей Пабло из Германии (не желая иметь неприятности с Америкой, эта европейская страна попросту вышвырнула родственников самого разыскиваемого в мире преступника). Когда после начала разговора прошли 3 минуты, сын встревожился и попросил отца повесить трубку: полиция могла засечь место, откуда делался звонок. Однако Эскобар, так долго не слышавший родные голоса, не послушался его, как будто хотел наговориться с родными на всю оставшуюся жизнь. Он опомнился только тогда, когда полиция, оцепив весь квартал и дом, где находился Эскобар, начала выламывать дверь квартиры на втором этаже. «Теперь я вешаю трубку, – со вздохом произнес Эскобар. – Тут нечто странное происходит».

Обложка книги «Убийство Пабло Эскобара»

Это были последние слова, которые бывший кокаиновый король сказал своему сыну и вообще его последние слова на свободе. Он был взят под стражу, но уже не для того, чтобы охранять его. Зверь был подстрелен и теперь подлежал уничтожению. Кроме того, он сам понимал это и даже стремился к этому. Поэтому когда однажды вечером, уже после отбоя, Пабло вышел в коридор тюрьмы, охранник только улыбнулся: «Воздухом подышать захотелось, сеньор?». – «Да, Энрике, – ответил Эскобар. – Теперь, кажется, все. Здесь я уже был, здесь у меня было все. Не был я только там», – и он указал рукой наверх. – «Мне бы в небо, – совсем как в песне поется, – откликнулся Энрике, – Здесь я был, а там я не был». – «Ты удивительно догадлив», – сказал Эскобар и пошел по коридору своей обычной уверенной и неторопливой походкой к лестнице, ведущей наверх. Он еще успел увидеть эти звезды и почувствовать воздух, теплый и влажный, навсегда пропитанный морем и доносящий благоухание далеких цветов. Так хотелось сказать неизвестно кому: «Я люблю тебя». Это чувство переполняло сердце, а потому, когда его насквозь прошила острая боль, он не удивился. Там он еще не был, но был готов спокойно встретить то, что там есть, что бы там ни было.

«Что-то случилось, Хуан?» – спросил Энрике молодого снайпера. – «Пабло Эскобар. – ответил тот. – Только что убили при попытке к бегству».

Могила Пабло Эскобара