Полная луна взошла над зазубренной линией леса. Голубым светом залила она лужайку и заставила поблекнуть звезды. На месте костра теперь тлели угли, потому что мясо уже сварилось, и теперь в пустой траве, что росла между лагерем и дорогой, упоенно плясал маленький народец, подчиняясь певучим звукам скрипки.

После того, как с трапезой было покончено, Сплетник скинул сверток, который он таскал на плече, развернул козью шкуру и вынул скрипку со смычком.

Высокий, согбенный, покачивался он в лунном свете, прижимая подбородком скрипку, и пальцы левой руки летали по струнам, пока правая водила смычком. Траченый молью ворон по-прежнему старался удержаться на правом плече Сплетника, то и дело вскрикивая и взмахивая крыльями; порой он перебирался поближе к предплечью и цеплялся за него когтями, издавая возмущенные крики: очевидно, его смущала ненадежность насеста. Под столом, набив брюхо остатками мяса, которые кидали ей насытившиеся гости, спала собачка и ее тонкие лапки временами вздрагивали, когда она во сне гонялась за кроликами.

— Как их много, — сказала Мэри о танцующих. — Когда мы тут появились, их было куда меньше.

Джонс хмыкнул.

— На самом деле их еще больше, — сказал он. — Здесь все мои и часть ваших.

— Вы хотите сказать, что они выбрались из своих убежищ?

— Из-за еды, — пояснил он. — Еды и пива. Ведь вы же не предполагали, что они будут смирно сидеть в кустах, глядя, как насыщаются другие.

— Тогда где-то здесь должен быть и Бромли. Ох, этот хитрый малыш! Почему бы ему не прийти и не поговорить со мной?

— Он не в силах оторваться от веселья, — сказал Корнуэлл.

Енот выбрался из гущи танцующих и, подойдя, потерся о ногу Хэла. Хэл взял его на руки и посадил на колени. Енот уютно устроился, спрятав нос в пушистый хвост.

— Он слишком много ел, — сказал Джиб.

— Он всегда много ест, — ответил Хэл.

Скрипка пела и стонала, стараясь дотянуться до звезд. Рука Сплетника яростно водила смычком, и ворон тщетно протестовал против неудобства.

— Я не могу понять вас, — тихо сказал Корнуэлл Джонсу. — Вы говорите, что никогда не заходили дальше Дома Ведьмы. Я хочу представить себе, чем вы руководствовались. Во всяком случае, почему вы здесь оказались?

Джонс усмехнулся.

— Странно, что вы задаете мне эти вопросы, ведь у нас столько общего. Видите ли, сэр Ученый, я такой же студент, как и вы.

— Но если вы студент, почему вы не учитесь?

— Я учусь, — сказал Джонс. — И здесь больше чем достаточно предметов для изучения. Более того. Когда вы что-то исследуете, вы стараетесь схватить предмет целиком, прежде чем переходить к другому. И когда придет время, я двинусь и дальше Дома Ведьмы.

— Изучать, вы говорите?

— Да. Записки, записи, снимки, картины. У меня целые кучи записей и мили лент…

— Лент? Картины? Вы имеете в виду холсты и рисунки?

— Нет, — сказал Джонс. — Я использую камеру.

— Вы говорите загадками, — сказал Корнуэлл. — Мне не доводилось слышать о таком.

— Возможно так оно и есть, — сказал Джонс. — Не хотите ли зайти и посмотреть? Не будем беспокоить всех прочих.

Он встал и направился к палатке. Корнуэлл последовал за ним. У входа в палатку Джонс остановил его движением руки.

— Вы способны к непредвзятому восприятию? — спросил он. — Вы ученый, и вам оно должно быть свойственно.

— Шесть лет я провел в Вайалусинге, — сказал Корнуэлл. — Я старался смотреть на все открытыми глазами и при ясном уме. А как иначе можно изучать что-то?

— Отлично, — сказал Джонс. — Какой сегодня день, по вашему мнению?

— Октябрь, — сказал Корнуэлл. — Дня точно не помню. Год от рождения Господа нашего 1975-ый.

— Отлично, — сказал Джонс. — Я просто хотел убедиться. Для вашего сведения, сегодня семнадцатое.

— Какое значение имеет дата? — спросил Корнуэлл.

— Может, и не очень большое. Но несколько позже она поможет вам легче воспринимать все. Так уж получилось, что вы первый, к кому я обратился с этим вопросом. Здесь, в Затерянных Землях, никто не смотрит на календарь.

Подняв полог палатки, он пригласил Корнуэлла войти. Внутри палатка казалась больше, чем снаружи. Здесь царил порядок, несмотря на кучу наваленных вещей. В углу стояла раскладная койка. В другом размещались стул и стол, на котором в грубоватом подсвечнике стояла массивная свеча. Пламя ее колыхалось. На углу стола, высилась куча книг в черных кожаных переплетах. Рядом с книгами стоял открытый ящик. Почти весь стол, практически не оставляя места для работы, занимал странный предмет. Бросив беглый взгляд, Корнуэлл убедился, что тут нет ни гусиного пера, ни чернильницы, ни ящичка с мелким песком для просушивания чернил, что показалось ему достаточно странным.

В противоположном углу стояла большая металлическая шкатулка, а пространство рядом с ней было занавешено тяжелыми черными портьерами.

— Моя проявочная, — объяснил Джонс. — Там я работаю с моими пленками.

— Не понимаю, — растерянно сказал Корнуэлл.

— Взгляните, — предложил Джонс. Подойдя к столу, он взял из ящика пачку тонких квадратиков бумаги и веером пустил их по столу. — Вот, — сказал он. — Это фотографии. О них я вам и говорил. Не рисунки — фотографии. Валяйте. Возьмите их и рассматривайте.

Корнуэлл нагнулся над столом, не притрагиваясь к так называемым фотографиями. На него смотрели цветные рисунки — изображения домовых, гоблинов, фей, танцующих на волшебных лужайках; Адские Псы со своими вызывающими ужас ухмылками, двухэтажный дом, стоящий на холмике, рядом с которым через ручей был перекинут каменный мостик. Невольно Корнуэлл взял в руки изображение дома и поднес его к свету, чтобы лучше рассмотреть.

— Дом Ведьмы, — сказал Джонс.

— Но это же картина, — взорвался Корнуэлл. — Точнее, миниатюра. При дворе многие художники рисуют такие картинки для часословов и для другого прочего. Поля украшают виньетками из цветов, птиц и насекомых, что, на мой взгляд, делает их интереснее. Над каждой такой работой они трудятся долгие часы, не считаясь ни с чем — только бы сделать первоклассную картину.

— Смотрите внимательнее, — сказал Джонс. — Видны ли тут следы кисти?

— Это ничего не доказывает, — упрямо сказал Корнуэлл. — На миниатюрах никогда не видны следы кисти. Художники работают так старательно, что и волоска от кисти не заметишь. И все же, по правде говоря, тут есть некоторая разница.

— Вы чертовски правы, говоря о разнице. Я использую вот этот аппарат, — сказал он, кладя руку на странный черный предмет, лежавший на столе, — а также другие, чтобы сделать эти снимки. Я нацеливаю машину и нажимаю кнопку, которая открывает защелку. Сквозь нее можно увидеть кадр, который заснимет камера. Точнее говоря, она становится твоим вторым глазом.

— Волшебство, — сказал Корнуэлл.

— Опять о том же! — недовольно воскликнул Джонс. — Говорю тебе, что волшебства тут не больше, чем в мотоцикле. Это наука. Техника. Это способ.

— Наука — это философия, — возразил Корнуэлл. — И ничего, кроме философии, которая упорядочивает хаос во вселенной, пытается внести в него смысл. Без философии ты не смог бы делать такие вещи. Но тут волшебство.

— А где твое непредвзятое восприятие, о котором мы говорили? — спросил Джонс.

Бросив снимки, Корнуэлл выпрямился, застыв в ярости.

— Ты привел меня сюда, чтобы посмеяться надо мной, — и в голосе его была смесь гнева и горечи. — Ты хочешь унизить меня, демонстрируя величие своего волшебства, и в то же время говоришь, что тут никакого волшебства нет. Почему ты хочешь, чтобы я предстал перед тобой маленьким и глупым?

— Ничего подобного! — опять воскликнул Джонс. — Уверяю тебя, ничего подобного! Я хочу, чтобы ты понял меня. Очутившись здесь впервые, я попытался все объяснить маленькому народцу. Даже Сплетнику, тупому и невежественному. Я хотел внушить им, что ни чарами, ни магией я не владею, но они отказывались понимать меня и продолжали настаивать, что я самый настоящий волшебник. И тогда я прикинул, что есть известные преимущества в том, чтобы тебя считали волшебником, и бросил свои попытки. Но в силу некоторых причин, которых я и сам не понимаю, мне нужен человек, который в конце концов хотя бы выслушает меня. И я подумал, что именно ты, ученый, сможешь стать таким человеком. И я должен хоть попытаться честно рассказать о себе, Должен признаться, что мне как-то не по себе, когда я вынужден представать в той роли, которая мне не свойственна.

— Тогда кто же ты? — спросил Корнуэлл. — Если ты не маг, то кто же ты?

— Я человек, — ответил Джонс, — который лишь чуть-чуть отличается от вас. Мне довелось жить в мире, отличном от вашего.

— Ты болтаешь об этом мире и о том мире, — сказал Корнуэлл, — но есть только один мир. Есть только один мир, и в нем находимся мы с тобой. Ты не говоришь только о Царстве Небесном, но трудно поверить, что ты явился оттуда.

— О, черт! — воскликнул Джонс. — Какой во всем этом смысл? Я должен был это знать. Ты так же упрям и тупоголов, как и все остальные.

— Тогда расскажи о себе, — в свою очередь воскликнул Корнуэлл. — Ты все время утверждаешь, что ты — другой. Так расскажи мне, кто ты на самом деле.

— Ну, тогда слушай. Когда-то здесь был, как ты считаешь, только один мир. Я не знаю, как давно он существовал. Десять или сто тысяч лет назад — нам этого не дано знать. Но в один прекрасный день произошло нечто. Я не знаю, что это было; мы никогда не узнаем точно, что и как случилось. Но в этот день один человек сделал какую-то штуку — да, это должен был быть человек, ибо то, что он сделал, было столь необычно, столь уникально, что могло прийти в голову только одному человеку. Но как бы там ни было, он сделал это — или сказал или подумал что-то — и с этого дня возникли два мира. Точнее, появилась возможность возникновения двух миров в одном пространстве, где раньше был один. Сначала различие между ними было смутным и едва заметным. Миры существовали бок о бок, так напоминая друг друга, что можно было считать, будто по-прежнему существует только один мир. Но время шло, и в конце концов не осталось сомнений, что эти миры все дальше отдаляются друг от друга, Иного пути для них, видимо, не существовало, потому что они были несовместимы. Люди, жившие в каждом из них, пошли каждый по своему пути. Да, был один мир, и он раскололся на два. Не спрашивай меня, как это случилось, какие физические и метафизические законы привели к расколу миров, потому что ни я этого не знаю, и никто другой не знает. В моем мире есть не более горсточки людей, которые догадываются, что произошло. Все остальные, а их миллионы человек, не признают свершившегося и никогда не признают, ибо они даже не слышали, что это случилось.

— Колдовство, — твердо сказал Корнуэлл. — Вот что случилось.

— Черт тебя побери! Ты снова за свое. Сталкиваешься с чем-то, чего не можешь понять, и вываливаешь одни и те же слова. Но ты же образованный человек. Ты учился долгие годы…

— Шесть лет, — сказал Корнуэлл. — Шесть лет, не разгибая спины, в голоде и холоде…

— Тогда ты должен понимать, что колдовство…

— Я знаю об этом предмете больше, чем вы, сэр. Я изучал магию. В Вайалусинге необходимо было изучать магию. Это обязательный предмет.

— Но Церковь…

— Церковь не отрицала колдовства. Отрицала только то, что шло во вред.

Джонс устало опустился на постель.

— Я думаю, — сказал он, — что нам нет смысла обсуждать этот предмет. Я говорю о технологии, а ты твердишь мне, что это колдовство. Мотоцикл для тебя — дракон, а фотокамера — дьявольский глаз. Ну почему тебе не забыть об этой чепухе?

— Не понимаю, — вскинулся Корнуэлл, — о чем ты говоришь.

— Да нет, — возразил Джонс, — думаю, ты прекрасно все понимаешь.

— Ты сказал, что мир разделился, — сказал Корнуэлл. — Что был сначала один мир, но он раскололся, и теперь существуют два мира.

Джонс кивнул.

— Так оно и было. Так должно было быть. Здесь ваш мир. В нем нет ни техники, ни машин. О, я знаю, что ты имеешь в виду под машинами — ваши осадные орудия и ваши водяные мельницы, да и я согласен, что их можно считать машинами — только не в моем понимании слова. Но за последние пятьсот или даже за тысячу лет вы не развивались в техническом смысле. Вы даже не знаете этого слова. Конечно, и у вас были свои события. Возвышение христианства, например. Не имею представления, как это случилось. Но у вас краеугольный камень всего в том, что не было ни Ренессанса, ни Реформации, ни Индустриальной Революции…

— Ты употребляешь выражения, которых я не понимаю.

— Прости, — сказал Джонс. — Я слишком увлекся. Прошу прощения. Вас обошли стороной события, о которых я упоминал, вы не знали ни одного из великих поворотных моментов истории. И еще. У вас остались в нетронутости и ваша магия, и герои старых сказок — настоящие живые существа, которые для нас всего лишь персонажи фольклора. В моем мире больше нет волшебства, в нем нет никого из этих созданий, и кажется мне, что мы стали беднее, чем вы.

Корнуэлл присел рядом с ним.

— Ты все время пытаешься понять причины, по которым мир раскололся, — заметил он. — Я ни на секунду не поверил в те сумасшедшие сказки, которые ты мне тут рассказывал, хотя, должен признаться, что странные машины, которыми ты пользуешься, удивили меня…

— Давай не будем больше о них говорить, — сказал Джонс. — Давай сойдемся на том, что мы — две честных человека, которые поспорили на сугубо философскую тему. И в самом деле, я был бы рад понять причину, по которой разделились наши миры, хотя явился сюда не ради этого. Я сомневаюсь, что твой мир вообще существует. Мне кажется, что все доказательства исчезли.

— Они существуют, — возразил Корнуэлл. — Их надо только найти. Каким бы сумасшествием это ни казалось…

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Джонс.

— Ты заявил, что мы — два честных человека, которые не соглашаются друг с другом. Но у нас есть и еще кое-что общее. Оба мы ученые…

— Это верно. Но к чему ты клонишь?

— В моих краях, — пояснил Корнуэлл, — ученые — это члены некоей неписанной гильдии, призрачного братства…

Джонс кивнул.

— С теми или иными отклонениями то же самое справедливо для моего мира.

— В таком случае я могу поведать тебе тайну, которая, честно говоря, принадлежит не мне одному…

— Мы из разных культур, — заметил Джонс. — Наши точки зрения могут различаться. И мне было бы очень неудобно, если бы ты посвятил меня в тайны на которые я не имею права. Я не хочу ставить тебя в неудобное положение, — ни сейчас, ни потом.

— И все же, — настаивал Корнуэлл, — оба мы ученые. У нас должна быть одна и та же этика.

— Ну ладно, — согласился Джонс. — Так что же ты хочешь мне рассказать?

— Здесь есть университет, — сказал Корнуэлл. — Где-то здесь, в Затерянных Землях. Я когда-то слышал о нем, но думал, что это всего лишь легенда. Теперь же выяснилось, что это не так и что он в самом деле существует. Там есть древние рукописи…

Музыка снаружи смолкла, и их оглушила внезапная тишина. Джонс оцепенел, а Корнуэлл, сделав шаг к пологу палатки, остановился, насторожившись. Послышался какой-то новый звук; он шел издалека, но ошибки быть не могло — это был вопль, далекий вопль, полный безнадежного отчаяния.

— О, Господи, — прошептал Джонс, — еще не кончилось. Они его не пропускают.

Корнуэлл, стремительно откинув полог, быстро вышел из палатки. Джонс следовал за ним по пятам. Все те, кто танцевал недавно, сгрудились около стола. Они отошли подальше от дороги и смотрели туда, откуда она шла. Царило полное молчание, казалось, что все затаили дыхание. От затухающего костра в звездное небо по-прежнему поднимался столб голубоватого дыма.

По дороге спускался обнаженный человек. Он шел, то и дело спотыкаясь, и кричал. Это были бессмысленные, бесконечные вопли; они вздымались и опадали, но не прекращались. Человек кричал и вопил, вскидывая голову к небу. По обеим сторонам от него, несколько поотставая, трусили Адские Псы, черные, как воплощение зла в ночи. Некоторые из них бежали на четырех ногах, иные неуклюже двигались на двух, то и дело клонясь вперед и сутулясь, и их длинные передние лапы болтались по сторонам. Короткие пушистые хвосты поднимались и опускались от возбуждения, в разверстых черношерстых пастях поблескивали наводящие ужас клыки.

Вырвавшись из толпы, к Корнуэллу подбежал Оливер.

— Это Беккет, — закричал он. — Они ведут Беккета.

Человек, сопровождаемый Адскими Псами, спускался по дороге, не переставая вопить. Когда они приблизились, стали слышны и другие звуки, — это порыкивали басом Адские Псы.

Корнуэлл пробился вперед, чтобы оказаться рядом с Джибом и Хэлом, стоявшими в первых рядах толпы. Корнуэлл попытался заговорить, но не смог выдавить из себя ни звука. Холодная дрожь сотрясала его, и ему пришлось плотно сжать челюсти, чтобы зубы не колотились друг о друга. Оливер прижался к нему.

— Это Беккет, — продолжал твердить он. — Это Беккет. Я узнал его. Я его часто видел.

Оказавшись рядом с ними, Беккет внезапно перестал вопить и, запнувшись, повернулся, оказавшись лицом к лицу с собравшимися. Он вытянул руки, стараясь привлечь к себе внимание.

— Убейте меня, прошу вас, — невнятно пробормотал он. — Ради любви к Деве Марии, убейте меня. Если есть тут человек среди вас, убейте меня ради Господа Бога.

Хэл, вскинув лук, быстро положил стрелу на тетиву. Снивли успел протянуть руку и пригнул лук к земле.

— Ты с ума сошел? — фыркнул он. — Лишь шевельнись, и они тут же набросятся на нас. Прежде, чем ты спустишь тетиву, они вопьются тебе в горло.

Опустив руку на рукоятку меча, Корнуэлл сделал шаг вперед. Джонс тут же преградил ему дорогу.

— Прочь с пути, — проворчал Корнуэлл.

Джонс ничего не ответил. Отведя руку назад и вниз, он резко вскинул ее. Получив удар в подбородок, Корнуэлл рухнул на землю, как подрубленное дерево.

Адские Псы сомкнулись вокруг Беккета, не давая ему упасть, но то и дело запускали в него зубы и отскакивали назад. Половина его лица была разодрана в клочья, по щекам стекала кровь. Сквозь прогрызенную дыру были видны зубы. Беккет с трудом, как в агонии, шевелил языком, и из горла вырывались невнятные звуки. Снова блеснули клыки, и Адский Пес вырвал у него гениталии. Беккет инстинктивно склонился вперед, чтобы закрыть то место, где они у него были. Острые клыки другого Пса выкусили у него половину ягодицы и Беккет, выпрямившись, в тщетной мольбе воздел руки к небу, не в силах выдавить из себя даже стона. Затем он рухнул и скорчился в пыли, бормоча что-то и дергаясь. Адские Псы, отступив от распростертого тела, сели в кружок, с откровенным интересом наблюдая за своей жертвой. Прошло время, Беккет перестал стонать и, подтянув колени и шатаясь, поднялся на ноги. Казалось, что он в полном порядке. Лицо его казалось нетронутым, и кусок ягодицы вроде бы прирос, и гениталии были на месте. Адские Псы неторопливо поднялись. Один из них легонько ткнул его носом, и Беккет снова рухнул на дорогу, издавая бессмысленные вопли.

Корнуэлл приподнялся и сел, ухватившись за рукоятку меча. Потряс головой.

Туман перед глазами рассеялся, и он увидел перед собой Джонса.

— Ты ударил меня. Ты ударил меня кулаком. Так дерутся только мужики.

— Держи руки подальше от своей железяки, — сказал Джонс, — или я еще раз приложусь к тебе. Все, что я делаю, друг мой, направлено на спасение твоей драгоценной жизни.