Впереди Десмонда мыкался патлатый юнец — в сандалиях, в драных синих джинсах и грязной футболке. В заднем кармане торчала дешевая книжонка карманного формата: «Собрание сочинений Роберта Блейка». Вот он повернулся — на груди его красовались огромные буквы «М. У.». В чахлых усах на манер Маньчжу[2] застряли хлебные крошки.
При виде Десмонда желтые глаза юнца (небось желтухой переболел!) изумленно расширились.
— Здесь тебе не дом престарелых, папашка. — Парень ухмыльнулся, показав непропорционально длинные клыки, и развернулся к регистрационной стойке.
Щеки у Десмонда горели. С того самого момента, как он встал в очередь перед столиком «Первый курс, ОТОИАИД, А-Д», он ощущал на себе косые взгляды, слышал сдавленные смешки и приглушенные комментарии. Среди всей этой молодежи Десмонд выделялся, как доска объявлений в цветущем саду, как труп на пиршественном столе.
Очередь продвинулась еще на одного человека. Будущие студенты разговаривали промеж себя, но негромко, вполголоса. Для своих лет они вели себя на удивление сдержанно, за исключением впередистоящего умника.
Может, так на них сказывалась окружающая обстановка. Спортзал, построенный в конце XIX века, давно не ремонтировали. Некогда зеленая краска облупилась. Окна под самым потолком были разбиты; разлетевшееся вдребезги слуховое оконце заколотили досками. Деревянные половицы просели и скрипели; баскетбольные кольца проржавели. И однако ж М. У. вот уже много лет выигрывал чемпионаты во всех видах спорта. Хотя зачисляемость здесь была куда ниже, чем у соперников, команды каким-то образом умудрялись выходить в победители, а зачастую и с высоким счетом.
Десмонд застегнул пиджак. Стоял теплый осенний день, но в здании было холодно. Прямо можно подумать, что за спиной — айсберг, а не стена. Над головой гигантские лампы пытались разогнать темноту, что опускалась все ниже — так туша мертвого кита погружается в морские глубины.
Десмонд обернулся. Стоявшая за ним девушка улыбнулась. На ней была свободная рубашка-дашики в африканском стиле, разукрашенная астрологическими символами. Черные волосы коротко подстрижены, черты лица мелкие, правильные, но слишком остренькие, чтобы казаться красивыми.
Казалось бы, среди всей этой молодежи непременно должны были бы попадаться и хорошенькие девушки, и привлекательные юноши. Десмонд побывал на многих кампусах и примерно представлял себе статистику красоты в среде студенчества. Но здесь… Вот, например, девушка в очереди справа — лицо как у фотомодели, и все же… чего-то недостает.
Или, скорее, наоборот — ощущается что-то лишнее. Какое-то не поддающееся определению качество, но…Что-то отталкивающее? Нет, вот оно и исчезло. А вот — появилось снова. Перепархивает туда-сюда, точно летучая мышь, что вылетает из тьмы в серые сумерки, снова взмывает ввысь — и исчезает.
Впередистоящий пацан снова обернулся. И усмехнулся от уха до уха — точно лис цыпленка почуял.
— Что, папашка, лакомый кусочек? А ей, типа, нравятся мужики постарше. Может, вы с ней сговоритесь да помузицируете как-нибудь на пару.
Вокруг него реял запах немытого тела и грязной одежды — точно мухи над дохлой крысой.
— Девушки с эдиповым комплексом меня не интересуют, — холодно отрезал Десмонд.
— В твои годы выбирать не приходится, — фыркнул юнец и отвернулся.
Десмонд вспыхнул, мгновение поиграл с мыслью врезать парню в челюсть. Не помогло.
Очередь снова немного продвинулась. Десмонд глянул на часы. Через полчаса ему назначено позвонить матери. Раньше надо было приходить. Но нет, проспал, а будильник отзвонил себе положенное число раз и снова затикал, как будто ему все равно. Так оно, разумеется, и есть, хотя, казалось бы, вещи должно сколько-то интересоваться хозяином. Мысль иррациональная, что правда, то правда, но, будь он рационалистом, он бы здесь не оказался, верно? Равно как и все эти студенты…
Очередь снова судорожно дернулась вперед, точно сороконожка, что то и дело останавливается, проверяя, не украл ли кто ножку-другую. Черед Десмонда подошел, когда к телефонному звонку он опоздал уже на десять минут. За регистрационным столом восседал человек куда старше Десмонда. Лицо сплошь покрыто морщинами: словно серое тесто истыкали ногтями — и выдавили в некое подобие человеческого облика. А вместо носа воткнули в тесто клюв каракатицы. Но глаза под седыми растрепанными бровями, пульсировали жизнью — как кровь, вытекающая из ран.
Рука, принявшая документы и проштемпелеванные карточки Десмонда, тоже не казалась стариковской. Широкая, пухлая, белая, с гладкой кожей. Под ногти набилась грязь.
— Тот самый Родерик Десмонд, я полагаю.
Голос звучал скрипуче и резко — ничуть не похоже на стариковский дребезжащий дискант.
— А, вы меня знаете?
— Я знаю о вас. Я прочел несколько ваших оккультных романов. А десять лет назад не кто иной, как я, ответил отказом на ваш запрос отксерокопировать отдельные части той самой книги.
Бедж на поношенном твидовом пиджаке гласил: «Р. Лайамон. КОТОИАИД». Стало быть, это председатель комитета Отделения теоретического оккультизма и альтернативных исторических дисциплин.
— Ваша работа о неарабском происхождении имени Альхазред — блестящий образчик лингвистического исследования. Я знал, что имя это не арабское и даже не семитское, но сознаюсь, что понятия не имел, в каком веке это слово выпало из арабского языка. Ваши рассуждения о том, как оно сохранилось исключительно в связи с йеменцами, совершенно справедливы. И да, вы правы: изначально оно значило не «безумный», а «видящий то, чего видеть не следует».
Лайамон помолчал, а затем с улыбкой осведомился:
— А ваша матушка сильно жаловалась, когда ей пришлось сопровождать вас в Йемен?
— Н-н-н-н-никто ее не заставлял, — пробормотал Десмонд. И, набрав в грудь побольше воздуха, спросил: — А вы откуда знаете?..
— Читал кое-какие биографические справки о вас.
Лайамон хихикнул — точно гвозди в бочонке громыхнули.
— Ваша работа, посвященная Альхазреду, и ваши глубокие познания, явствующие из ваших романов, — вот основные причины, по которым вас приняли на этот факультет, при ваших-то шестидесяти годах.
Лайамон подписал все бумаги и вернул Десмонду регистрационную карточку.
— Это отдадите в кассу. Ах да, в семье у вас сплошь долгожители, верно? Смерть вашего отца явилась несчастливой случайностью, но его отец дожил до ста двух лет. Вашей матушке восемьдесят, однако проживет она никак не меньше ста. А у вас — у вас впереди еще лет сорок жизни, как вы и сами знаете.
Десмонд был в бешенстве, но не настолько, чтобы себя выдать. Седые волосы вдруг почернели, лицо старика засияло светом. Придвинулось к нему вплотную, многократно увеличилось в размерах — и внезапно Десмонд оказался внутри сплетения серых морщин. И пренеприятное это было место.
На смутно подсвеченном горизонте танцевали крохотные фигурки — затем они померкли, и Десмонд провалился в ревущую черноту. Но вот воздух снова посерел — Десмонд стоял, наклонившись вперед и вцепившись в край стола.
— Мистер Десмонд, часто у вас случаются такие приступы?
Десмонд разжал пальцы, выпрямился.
— Просто переволновался, наверное. Нет, со мной в жизни ничего подобного не случалось — ни теперь, ни в прошлом.
Старик хихикнул.
— Да, эмоциональный стресс, не иначе. Ну, хотелось бы верить, что здесь для вас найдутся средства снять напряжение.
Десмонд отвернулся и зашагал прочь. Перед глазами плавали размытые силуэты и символы; только когда он вышел из здания, взгляд его прояснился. Ишь, старый колдун… мысли читает, что ли? Неужели он просто-напросто прочел несколько биографических описаний, навел кое-какие справки — и сложилась полная картина? Или… тут нечто большее?
Солнце зашло за густые, вязкие облака. За кампусом, за рядами деревьев, заслонившими городские домики, высились Тамсикуэгские холмы. В легендах давным-давно вымершего индейского племени (от которого и пошло название холмов) говорилось, будто злобные великаны некогда воевали с героем Микатоонисом и его приятелем-волшебником Чегаспатом. Чегаспат погиб, но Микатоонис превратил великанов в камень с помощью волшебной дубинки.
Но Котоиаид, главный из великанов, раз в несколько веков освобождается от заклятия. Иногда этому может поспособствовать какой-нибудь маг. Тогда Котоиаид некоторое время рыщет по земле, прежде чем снова погрузиться в сонное окаменение. В 1724 году однажды в грозовую ночь дом и множество деревьев на окраине города оказались вмяты в землю — как будто на них наступила гигантская нога. Причем ветровал протянулся до самого холма странной формы под названием Котоиаид.
В этих историях не было ровным счетом ничего, что не объяснялось бы склонностью индейцев, равно как и суеверных белых XVIII века, мифологизировать явления природы. Но случайно ли аббревиатура для обозначения комитета во главе с Лайамоном в точности дублирует имя великана? Это просто совпадение или нечто большее?
Внезапно Десмонд осознал, что направляется прямиком к телефонной будке. Он глянул на часы — и запаниковал. Небось телефон в его комнате уже соловьем заливается. Лучше бы позвонить ей из автомата и сэкономить три минуты пути до общежития.
Десмонд резко затормозил. Нет, если он позвонит из будки — услышит он только сигнал «занято».
«У вас впереди еще лет сорок жизни, как вы и сами знаете», — сказал председатель комитета.
Десмонд обернулся. Дорогу ему преграждал юнец воистину устрашающих габаритов. На целую голову выше десмондовских шести футов и такой тучный, что сошел бы за уменьшенную копию надувного Санта-Клауса на рождественском параде в универмаге «Мейси». На парне был выцветший свитер с вездесущей аббревиатурой «М. У.» на груди, мятые брюки и драные теннисные туфли. В пальцах размером с банан он сжимал сэндвич с салями, что не показался бы слишком маленьким даже Гаргантюа с его аппетитами.
Окинув парня взглядом, Десмонд вдруг осознал, что большинство здешних студентов либо слишком тощи, либо чересчур толсты.
— Мистер Десмонд?
— Я самый.
Они обменялись рукопожатием. Ладонь парня была холодной и влажной на ощупь, но в ней ощущалась немалая сила.
— Я Уэнделл Трепан. Вы наверняка слышали о моих предках — при ваших-то глубоких познаниях! Из них наиболее известна — печально известна, если угодно! — корнуэльская ведьма Рейчел Трепан.
— Да, верно, Рейчел из села Треданник Уоллас, близ бухты Полду.
— Я знал, что в вас не ошибся. Я иду стопами моих предков — хотя, конечно же, с осторожностью. Как бы то ни было, я — на последнем курсе и возглавляю комитет по рекрутированию в мужском землячестве Лам Кха Алиф.
Он на мгновение умолк и вгрызся в сэндвич. И, обдавая собеседника запахом майонеза, салями и сыра, продолжил:
— Вы приглашены к нам на вечеринку — сегодня, во второй половине дня.
Свободной рукой он пошарил в кармане и вытащил приглашение. Десмонд скользнул по нему взглядом.
— По-вашему, я подходящий кандидат в члены вашего братства? Боюсь, для таких развлечений я слишком стар. Я буду там абсолютно неуместен…
— Чепуха, мистер Десмонд. У нас там народ серьезный. На самом деле здешние студенческие братства — они не такие, как на других кампусах. Помните об этом. Мы считаем, ваше присутствие прибавит нам солидности — и, глядя правде в глаза, повысит престиж. Вы личность довольно известная, сами знаете. Кстати, Лайамон тоже из наших. И обычно благоволит к студентам, принадлежащим к этому братству. Сам он, разумеется, станет это отрицать — да и я стану, если вы вздумаете повторить мои слова. Но это чистая правда.
— Ну, право, не знаю. Предположим, я решу вступить — ну, то есть если меня пригласят, — значит ли это, что мне придется жить в доме сообщества?
— Да. Исключений мы ни для кого не делаем. Разумеется, это правило действует только в течение испытательного срока. Активные члены вольны жить где им угодно.
Трепан осклабился, демонстрируя недожеванный кусок во рту.
— Вы же неженаты, так что — никаких проблем.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ровным счетом ничего, мистер Десмонд. Просто женатых мужчин мы к себе не принимаем, разве что супруги живут раздельно. Тот, кто женат, теряет часть своей силы, знаете ли. Разумеется, мы никоим образом не настаиваем на целибате. И вечеринки у нас устраиваются недурные. Раз в месяц мы устраиваем знатный кутеж в роще у подножия Котоиаида. Приглашенные женщины по большей части принадлежат к женскому землячеству Ба Гхай Син. И кое-кто из них действительно западает на мужчин постарше, если вы понимаете, о чем я.
Трепан шагнул вперед, наклонился к самому лицу Десмонда:
— У нас там не только пиво, травка, гашиш и сестренки. Есть и другие завлекаловки. Братья, например, если вы к тому склонны. Кой-какое варево по рецепту самого маркиза Мануэля де Демброна. Но это все по большей части детские игрушки. Там еще и козел бывает!
— Козел? Черный козел?
Трепан кивнул, его тройной подбородок так и заходил ходуном.
— Ага. Заправляет всем старина Лайамон — под маской, конечно. Под таким руководством все пройдет на ура. Вот, например, в прошлом году, в канун Дня всех святых… — Толстяк выждал эффектную паузу и наконец обронил: — Ну, словом, это надо было видеть.
Десмонд облизнул пересохшие губы. Сердце его глухо колотилось — так бьют тамтамы в ходе ритуала, о котором он только читал, но столько раз представлял в мыслях. Десмонд убрал приглашение в карман.
— В час, говорите?
— Стало быть, вы придете? Отлично! До встречи, мистер Десмонд. Вы не пожалеете!
Десмонд прошел мимо зданий университетского четырехугольного двора, мимо музея — самого внушительного из них. Это была наиболее старая часть кампуса — исконный колледж. Время источило и раскрошило кирпич и камень прочих строений, но музей время словно бы поглощал — и теперь медленно исторгал его из себя так, как цемент, камень и кирпич вбирают тепло под солнцем и отдают его в темноте. Более того: если другие здания затянул дикий виноград, причем на диво густо, на музей никакие растения не посягали. Лозы, попытавшиеся было вскарабкаться вверх по его серым, оттенка кости, камням, засыхали и отваливались.