– Мы – последние из нашего рода, – продолжало существо. – Ты и я. Я был не прав, я зря, зря, зря тебе угрожал…
Оно помолчало, тряхнуло огромной головой, словно наводя в мыслях порядок.
– Мне нужна твоя сила. Присоединяйся ко мне, используй ее для меня, и я не трону тебя.
Шесть ног разом выдвинулись вперед, и оно переместилось еще ближе ко мне.
Я не верила бывшему Датэ. Не смела верить ему. Даже согласись я участвовать в его планах – при его вывихнутой разумности, вполне соответствовавшей телу, он запросто убьет меня из простого каприза. И в любом случае он убьет Солнышко. Причем насовсем, так, что тот уже не воскреснет. И что ждет вселенную со смертью одного из Троих?
И заботит ли это безумного пожирателя богов?..
Не думая, я вцепилась в Солнышко в поисках хоть какой-то опоры от наползающего ужаса. Он зашевелился под моими руками, хорошо если наполовину придя в себя… Какая с него защита? Вот и его сияние начало угасать… И все-таки он еще жив. Если я смогу протянуть время, может быть, он соберется с силами?
– П-присоединиться к т-тебе?.. – спросила я, заикаясь.
По облику твари-Датэ прошла дрожь, и многоногая, многорукая жуть перелилась в обыкновенную смертную форму, знакомую мне по Дому Восставшего Солнца. Теперь я знала, что это лишь иллюзия. Он мог обмануть мое зрение, но я все равно чувствовала присутствие искаженной, свернутой реальности. Датэ чем-то напоминал Лил: безобидная внешность – и ужас внутри.
– Да, – сказал он… оно? – и на сей раз я услышала всего один голос. Существо указало рукой себе за спину, туда, где, как я помнила, лежали тела младших богов. – Я мог бы тебя обучить. Сделать тебя с-с-и-и-ильной…
Глаза Датэ утратили сосредоточение, и облик расплылся: личина на мгновение дала трещину. Видно было, какого труда ему стоило ее удерживать. Ничего удивительного, что монстр медлил меня пожирать. Еще одно сердце, еще одну похищенную душу он вполне мог и не удержать.
Солнышко застонал, и лицо твари сделалось жестким.
– Но прежде ты должна кое-что для меня сделать…
Теперь бывший Датэ давился рыданиями и говорил голосом Сумасброда, ласковым, убедительным. А руки то обрастали когтями, то сжимались в кулаки.
– То существо, чья голова у тебя на коленях… Я думал, в нем нет истинной магии, но теперь вижу, что недооценил его…
Слезы затуманили мне глаза. Я замотала головой и склонилась над Солнышком, словно это могло хоть как-то его защитить.
– Нет, – с трудом выговорила я. – Я не дам тебе убить еще и его, нет, нет…
– Я желаю, чтобы ты убила его, Орри. Убей его и возьми его сердце.
Я замерла, глядя на Датэ и медленно открывая рот…
Он вновь улыбнулся. У него были то зубы Датэ, то сплошные резцы Кинули.
– Ты любишь слишком многих среди этих богов, – сказал он. – Мне нужно доказательство твоей верности. Убей же его, Орри. Убей и возьми себе его сияющее могущество. Сделай это, и ты поймешь, какое величие на самом деле тебе предначертано!
– Не могу, – Я едва расслышала собственный голос. – Не могу.
На сей раз улыбка твари открыла острые, как у собаки, клыки.
– Ты можешь. Для этого понадобится некоторое количество твоей крови.
Датэ двинул рукой, и на груди Солнышка возник нож. Он был черным и состоял словно бы из отвердевшего тумана: кусочек Пустоты, обретший форму.
– Я так или иначе заполучу твою силу, госпожа Орри. Съешь его и присоединяйся ко мне, или я сам тебя съем. Выбирай.
Ты, наверное, считаешь меня ужасной трусихой.
Можно припомнить, что я бежала, когда Солнышко велел мне бежать, вместо того чтобы остаться и биться с ним бок о бок. А еще – когда разразилась эта вселенская жуть, я была беспомощна и бесполезна, перепуганная до такой степени, что никому, в том числе и мне самой, не было от меня никакого толку. Ну что, начал уже меня презирать?..
Я переубеждать не буду. Я не горжусь ни собой, ни тем, что делала в той Преисподней. Я даже толком объяснить своего поведения не могу. Просто потому, что слова бессильны передать ужас, заполонивший в те мгновения мою душу, оказавшуюся перед самым чудовищным выбором, какой только доступен живому существу: убей или умри. Съешь – или сам будешь съеден.
Я только вот что скажу. Полагаю, я сделала выбор, который сделала бы всякая женщина в присутствии монстра, убившего ее любовь.
Я отложила нож в сторону. Он мне не потребуется. Грудь Солнышка вздымалась, как кузнечные мехи. Магия еще клубилась кругом, но Датэ нанес ему серьезную рану. Ну что ж… Я разгладила ткань рубашки у него на груди и приложила к ней ладони. По обе стороны сердца.
Слезы капали мне на руки почему-то по три. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Точно крик птицы-плакальщика: «Орри, орри, орри…»
Я выбрала – жить.
Краска рисует дверь, учил меня отец. А вера становится ключом и отпирает замок. Сердце Солнышка под моими руками билось ровно и сильно.
Я шепнула:
– Я рисую картину…
Я выбрала – драться.
Когда серебряный пузырек снова заплясал между моими руками и повис прямо над сердцем Солнышка, у Датэ вырвался хриплый вздох удовольствия. Я же наконец поняла, что это такое: зримое проявление моей воли. Мое могущество, унаследованное от божественных предков, выношенное человеческими поколениями, обретшее энергию и форму, заряженное возможностями… Ведь к этому, по сути, сводится всякая магия: к возможности. И с ее помощью я могла сотворить что угодно, стоило только поверить. Нарисованный мир. Воспоминание о доме. Окровавленную дыру…
Усилием воли я направила шарик в тело Солнышка. Он пронизал его плоть, не причиняя вреда, и влился в ровные и мощные удары сердца.
Я подняла взгляд на Датэ, чувствуя, как во мне что-то переменилось, но тогда я не поняла – что. Датэ вдруг встревоженно зашипел и сделал шаг назад, глядя на мои глаза так, словно они стали двумя звездами.
А что – может, действительно стали?..
Я выбрала – верить.
– Итемпас, – сказала я.
И прямо из ниоткуда ударила молния.
Громовой удар поразил и меня, и Датэ. Меня швырнуло назад, ударило о стенку пузыря, да так, что из легких вышибло воздух. Я свалилась наземь, наполовину оглушенная, но – смеющаяся. Я смеялась потому, что все было так знакомо, и еще, больше я не боялась. Я верила. Я уже знала – все кончено, но Датэ еще предстояло усвоить этот урок.
Посреди созданной Датэ Пустоты вспыхнуло новое солнце. Слишком яркое, чтобы прямо смотреть на него. Даже там, где я лежала, его жар был поистине страшен. Кожу сразу стянуло, стало трудно дышать. А вокруг солнца сияла корона чистого белого света – но не просто лучилась во все стороны, как обычно бывает. Прежде чем отвести заслезившиеся глаза, я увидела круги, и узоры, и слова божественного языка, складывавшиеся в огненном воздухе и вновь пропадавшие. Великолепие замысла потрясало само по себе, но вертящиеся круги были еще и нимбами вокруг человеческого силуэта.
Несколько раз я отваживалась взглянуть на нестерпимое сияние и успела рассмотреть огнистые волосы, воинский доспех, откованный из разных оттенков белизны, – и узкий, белого металла прямой меч в безупречной черной руке. Лица я разглядеть не могла, оно слишком ярко сияло, – но глаза!.. Они открылись, как раз когда я смотрела. И нарушили жгучую белизну цветами, о которых я слышала только в стихах, что рассказывали об огненных опалах. О переливчатом плаще заката. О бархате и страсти…
И я поневоле вспомнила тот день – теперь он казался таким далеким, – когда нашла человека в выгребной яме. Так вот, у него были те же глаза… но кто сравнил бы их с нынешними – раскаленными, невероятно прекрасными, полными уверенной мощи?
– Итемпас, – повторила я, на сей раз благоговейно.
Глаза обратились на меня. Я не заметила в них узнавания… ну и что? Он увидел меня и признал во мне свое дитя. Не более. Но и не менее. Существо, настолько превышавшее человека, не нуждалось в человеческих связях. И мне достаточно, что он увидел меня, и в его глазах была теплота.
А перед ним скорчилась тварь-Датэ, отброшенная тем же выплеском могущества, что едва не расплющил меня о стену. Вот она неуверенно поднялась на свои многочисленные ноги… Похоже, маска человекоподобия была окончательно сброшена.
– Во имя бездны, кто ты? – спросил бывший Датэ.
– Я творец формы, – ответил Повелитель Света.
Он воздел свой меч белой стали, и я увидела сотни божественных слов, филигранным узором тянувшиеся вдоль лезвия.
– Я – все знание и осознанное стремление этого мира. Я даю силу сущему и отрицаю недостойное существовать.
От его голоса задрожала тьма Пустоты. Я вновь засмеялась, исполнившись необъяснимым восторгом… И в глазах вдруг разразилась запредельная, обессиливающая боль. Я дала ей бой, цепляясь за свою радость. Я не хотела отводить взгляд от лучистого лика, ибо передо мной стоял мой бог. Ни один мароне не лицезрел его со дней юности мира. И я не позволю какой-то там телесной слабости помешать мне его созерцать.
А тварь-Датэ закричала всеми своими голосами и испустила волну такой испоганенной магии, что сам воздух побурел, в нем разлилось зловоние. Итемпас даже не отбил этот удар, а так, отмахнулся. Я услышала ясный и чистый звон, сопроводивший его движение.
– Довольно, – произнес он, и его глаза налились грозным багрянцем морозного заката. – Отпусти моих детей.
Тварь замерла, словно пораженная судорогой. Ее глаза – глаза Сумасброда – страшно округлились. Что-то зашевелилось в ее туше, потом безобразно выперло в горле… Тварь боролась, отчаянно напрягая волю, стискивая зубы… Я чувствовала, как она пыталась удержать краденую силу в себе. Однако все было тщетно. Мгновение – и чудовище с воплем запрокинуло голову, и его глотка извергла тягучие цветные потоки.
Каждый цветной поток тотчас испарялся в белом пламени Итемпаса, становясь тонким переливчатым туманом. Туманы притекали к нему, клубясь, смешиваясь и постепенно образуя еще одно кольцо его многослойной ауры. Это кольцо вращалось как раз перед ним.
Когда Итемпас воздел руку, туманы сгустились и объяли ее. И даже сквозь боль, терзавшую мою голову, я чувствовала их восторг.
– Мне жаль, – произнес он, и его дивные глаза омрачила печаль. О, как она была узнаваема… – Я был скверным отцом, но все переменится. Я непременно стану таким отцом, какого вы заслуживаете…
Кольцо сгустилось еще и стало клубящимся шаром над его ладонью.
– Ступайте же. И будьте свободны.
Он подул на возвращенные души, и они рассеялись, исчезая. Показалось ли мне, что одна из них, сине-зеленая спираль, чуть задержалась?.. Быть может… Но так или иначе – исчезла и она.
Датэ остался один. Он горбился, колени подламывались – он вновь был всего лишь человеком.
– Я не знал… – прошептал он, со страхом и недоумением глядя на сияющую фигуру. Он упал на колени, руки у него тряслись. – Я не знал, что это ты. Прости меня!
По его лицу текли слезы. Частью – от страха, но частью, как я понимала, это были слезы благоговения. Я знала: точно такие же слезы, почему-то очень густые, медленно и неостановимо струились и по моему лицу.
Блистательный Итемпас улыбнулся. Я почти не видела его лица сквозь свет его божественной славы и ручьи слез, но эту улыбку я ощутила всей кожей. Это была теплая улыбка доброты, благословения и любви.
Я увидела в ней все то, что приписывала ему моя вера.
Ослепительно сверкнул белый клинок… Если бы не этот высверк, я бы вовсе не заметила движения, решив, что он просто возник, магически переместившись, в самом центре груди Датэ. Тот не закричал, только опустил голову и увидел, как кровь потекла по мечу Блистательного Итемпаса, отвечая биениям сердца: и раз, и два, и три… Так тонок был меч и так безупречно верен удар, что пронзенное сердце еще продолжало стучать.
Я ждала, чтобы Блистательный Итемпас выдернул меч и позволил Датэ умереть. Но вместо этого он протянул к нему свободную руку, а на лице у него по-прежнему была улыбка: теплая, ласковая… и совершенно безжалостная. Эти чувства никоим образом не противоречили одно другому, когда его пальцы обхватили лицо Датэ…
Тут мне все-таки пришлось отвернуться: боль в глазах превзошла уже всякое вероятие. Перед ними стояла багровая пелена, заслонявшая весь мир; говорят, так бывает от ярости, но я никакой ярости не чувствовала… Я не видела, что было дальше с Датэ, но, когда он начал кричать, я услышала его крик. Я слышала хруст костей, – это Датэ сперва силился вырваться, а потом – лишь подергивался. Я обоняла огонь, дым и резкую, жирную вонь горелой плоти…
Тогда я ощутила вкус удовлетворения. Оно не принесло радости, но что ж – сойдет и такое…
А потом Пустота исчезла. Она раскололась и осыпалась повсюду кругом, но я этого почти не заметила. Для меня существовала лишь нестерпимая, докрасна раскаленная боль. Кажется, я увидела под собой мерцающий пол Неба и попробовала подняться, но боль пригвоздила меня. Я вновь поникла и свернулась клубочком. Было до того плохо, что даже дурнота не подступилась ко мне.
Теплые руки подняли меня с пола. Такие знакомые руки… Они коснулись моего лица, стирая с него неестественно густые слезы, истекавшие из глаз. Я испугалась, что замараю его белоснежные одеяния кровью…
– Ты вернула мне меня самого, Орри, – произнес воистину сияющий, всеведущий голос. Я заплакала пуще – от беспомощной, невыносимой любви. – Обрести цельность после стольких веков… Я успел подзабыть, каково это… А теперь прекрати, Орри. Не хочу, чтобы на моей совести была еще и твоя смерть.
Как же мне было больно… Я уверовала, и моя вера стала магией, но сама я так и осталась простой смертной. И у магии были пределы… Но как я могла заставить себя перестать верить? Как может человек обрести бога, полюбить его… а потом отпустить?
Голос между тем изменился. Он стал тише, мягче… человечней. Я снова начала его узнавать.