– Они больше не любили меня. Он родился первым. Я явился следом за ним. Благодаря ему я никогда не был одинок. Потом явилась она, и я не возражал, я не возражал, пока она понимала, что он принадлежал и мне тоже. Дело не в том, что мы будто бы не поделили его, понимаешь? Было хорошо, что она с нами, и еще появились дети, много детей, все разные и все – совершенные. Я был счастлив тогда, счастлив, она была с нами, и мы любили ее, он и я, но в его сердце на первом месте был я. Я знал это. И она проявляла к этому уважение. Нет, необходимость делиться никогда меня не тревожила…
Но они менялись, менялись, они все время менялись… Я знал о такой возможности, но прошло уже столько времени, и я сперва не поверил… До моего появления он целую вечность был одинок. Я не понимал… Даже когда мы враждовали, он не переставал обо мне думать. Откуда мне было знать? За все время моего существования этого не случалось, ни единого разу… Даже удаляясь от них, я чувствовал их присутствие и то, что они чувствовали меня. Но потом… потом…
Добравшись до этого места, он вновь плотно притянул меня к себе. Его свободная рука, та, что не стискивала моего запястья, сгребла в кулак ткань одежды на моей пояснице. Я была уверена только в том, что это не объятие. Ни любовное, ни дружеское. Скорее, походило на то, как он вцепился в меня после освобождения из Пустоты. Или на то, как я временами стискивала свой посох, когда случалось забрести в незнакомое место и не к кому было обратиться за помощью, если вдруг оступлюсь. Да, вот именно так.
– Я не думал, что такое возможно. Было ли это предательством? Неужели я чем-то их оскорбил? Я вообразить не мог, что однажды они начисто забудут меня…
Но они забыли.
Они забыли меня.
Они были вместе, он и она, а я совсем их не чувствовал. Они думали только друг о друге, а мне больше не было места.
Они оставили меня в одиночестве…
Я всегда лучше понимала язык тела, чем голос или внешний смысл слов. Так что, когда Солнышко шептал об охватившем его ужасе, о единственном мгновении одиночества после целой вечности любви и дружбы, отнюдь не слова сообщили мне о степени катастрофы, которая постигла из-за этого его душу. Он прижимался ко мне, точно любовник. И поэтому в словах не было нужды.
– Я бежал в смертное царство. Лучше уж водиться со смертными, чем не иметь вообще ничего. Я отправился в одну деревню, встретил смертную девушку… Лучше хотя бы такая любовь, чем совсем никакой… Девушка предложила себя, и я взял ее. Она была нужна мне, как ничто и никогда прежде. Я остался у нее. Любовь смертной оказалась как-то… надежней… Родился ребенок, и я не стал его убивать. Я знал, что это демон, запретное существо, я сам установил тот закон, но он тоже оказался мне нужен… Он был… Я и запамятовал, до чего они бывают хороши… Смертная девушка шептала мне на ухо, шептала ночами, когда я слабел. Мои родичи были не правы, они поступили зло, жестоко и недостойно, забыв меня. Если я вернусь к ним, они опять меня предадут. Только она могла по-настоящему любить меня; только она была мне нужна. Мне было необходимо в это поверить, ты понимаешь? Мне нужна была хоть какая-то опора, нечто определенное. Я жил, до ужаса боясь ее смерти. А потом они явились за мной, разыскали меня. Они принесли извинения – извинения! Как после мелкой размолвки!..
Я услышала короткий смешок, больше похожий на всхлип.
– Они забрали меня домой. Но я знал, что более не могу доверять им. Я понял, что это такое – остаться в одиночестве. Это противоположно и противно всему, чем я являюсь, это ничто, это пустота… Еще до начала времен я сражался в десяти тысячах битв, я сжигал душу, давая форму вселенной… но никогда прежде я не страдал так невыносимо.
Та смертная девушка предупреждала меня. Она говорила: они сделают это снова. Забудут, что некогда любили меня. Обратятся друг к другу, а я останусь один… брошенным… навсегда…
Я сказал, что они не сделают этого.
Не сделают этого.
Тогда смертная девушка убила нашего сына.
Тут он ненадолго умолк. Он застыл в неподвижности.
– «Вот, возьми», – сказала она и предложила мне кровь. И я подумал… я подумал… подумал… когда нас было лишь двое, я никогда не оставался один…
Вот такая заключительная фраза. Пророчество о том, чем кончилось дело.
Он медленно разжал руки, выпуская меня. Напряжение ушло из его тела, а с ним кончились и силы, – утекли, как вода. Он соскользнул по мне, опустившись на колени, его щека оказалась у моего живота. Он больше не дрожал.
Я провела довольно много времени, стараясь постичь природу света. Это частью любопытство, частью философские размышления. Я надеюсь однажды понять, почему я вижу именно таким образом, а не иначе. Писцы тоже изучали свет. В книгах, которые читал мне Сумасброд, утверждалось, что ярчайший свет – истинный свет, как там говорилось, – есть сочетание всех видов менее совершенного света. Красного, синего, желтого и остальных, сколько ни есть, – смешать их, и получится сияющий белый.
Это некоторым образом означает, что истинный свет зависит от присутствия прочих разновидностей света. Убери их, и останется темнота. Однако обратное неверно: убери тьму – и останется тьма еще непроглядней. При этом тьма может существовать сама по себе, свет же – не может.
Вот так одно мгновение одиночества уничтожило Блистательного Итемпаса. Вероятно, со временем он оправился; время обтачивает даже речной голыш, придавая ему новую форму. Но в момент величайшей слабости он получил подножку; уже израненной душе нанесла неисцелимую рану смертная женщина, на чью любовь он так полагался. И это настолько лишило его рассудка, что он убил собственную сестру, думая навеки обезопасить себя от боли предательства.
– Мне жаль, – выдохнул он еле слышно, как будто не для моих ушей, но последующие слова предназначались уже мне. – Ты понятия не имеешь, сколько я думал над тем, чтобы взять твою кровь и использовать ее для себя…
Я обняла его за плечи, нагнулась и поцеловала в лоб:
– Вообще-то, я знаю.
Потому что я действительно знала.
Выпрямившись, я взяла его за руку и принудила встать. Он послушался, не противясь. Дал отвести себя к постели и уложить. Когда мы угнездились бок о бок, я забралась под его руку и устроила голову у него на груди – точно так, как когда-то с Сумасбродом. На ощупь, на запах они были очень разными. Морская соль – и сухие специи, прохлада – и жар, нежность – и ярость. Только сердца стучали совсем одинаково. Медленно, мощно, уверенно. Мог ли сын унаследовать подобное от отца? Определенно…
Я подумала и решила, что умереть можно и завтра.
Думаю, Сумасброд всегда подозревал истину…
Я с детства хранила удивительное воспоминание о пребывании в теплой и влажной тесноте. Там мне было удобно и безопасно, но одиноко. Я слышала голоса, однако со мной никто не разговаривал. Время от времени чьи-то руки прикасались ко мне, и я толкалась в ответ, но это было и все…
Много лет спустя я рассказала об этом Сумасброду, и он как-то странно на меня посмотрел. Когда я спросила его, что не так, он ответил не сразу. Но я не отступалась, и наконец он сказал:
«Звучит как воспоминание о пребывании в утробе!»
Я, помнится, расхохоталась.
«Чепуха какая! Я же думала! Слушала! Воспринимала!»
Он пожал плечами.
«До рождения со мной было то же. Видимо, и со смертными иногда так получается».
Хотя на самом деле и не положено, мог бы он добавить, но не стал.
– Что ты собираешься предпринять? – утром спросил меня Солнышко.
Он стоял у окна по другую сторону комнаты, мягко сияя, – солнце только что встало. Я приподнялась, села, подавила зевок.
– Не знаю.
Умирать я пока не готова. И признать это оказалось легче, чем я думала. Я ведь убила Сумасброда; жить с этим знанием почти непереносимо. Но наложить на себя руки или дать это сделать Солнышку либо Арамери – это… некоторым образом еще хуже. А если иметь в виду гибель Сумасброда, это вообще выглядело так, будто я собиралась выкинуть подарок.
– Если я выберу жизнь, Арамери будут меня использовать одни боги знают для чего. Оно мне надо – новые смерти на моей совести? – Я вздохнула и потерла ладонями лицо. – Ты был прав в своем желании перебить нас. Только требовалось довести дело до конца, уморить всех. Это была единственная оплошность Троих…
– Нет, – сказал Солнышко. – Мы были не правы. Не стану отрицать, с демонами надо было что-то делать, но нужно было найти какое-то другое решение. Они ведь были нашими детьми…
Я молча открыла рот. Потом закрыла. Я вглядывалась в его силуэт, чуть более яркий, чем слегка светившееся окно. Я даже не знала, что на это сказать, и решила переменить тему.
– А ты сам что собираешься делать?
Он стоял, встречая рассвет, точно так же, как много раз делал это в моем доме: прямая осанка, голова вскинута, руки скрещены на груди. Сейчас, против обыкновения, Солнышко негромко вздохнул и повернулся ко мне, прислонившись к подоконнику с видом почти осязаемой усталости.
– Понятия не имею, – ответил он. – Во мне не осталось ничего цельного или правильного, Орри. Ты была права, когда обозвала меня трусом. Дураком ты меня не называла, но и это было бы правильно. А еще я слаб…
Он поднял руку, посмотрел на нее так, словно впервые увидел, и сжал кулак. Кулак показался мне далеко не слабым, но я понимала, какая цена ему была с точки зрения бога. Кости – способные ломаться. Кожа – не знающая мгновенного исцеления ран. Вены и сухожилия – уязвимые, как паутинки. А внутри хрупкой плоти – разум, напоминающий разбитую и плохо склеенную чашку.
– Значит, это одиночество? – спросила я. – Твоя истинная противоположность. Одиночество, а не тьма. Ты этого не понимал?
– Нет. До того самого дня. – Он опустил руку. – А надо было. Потому что одиночество – вот тьма души.
Я встала и приблизилась к нему, слегка запнувшись о ковер. Я нашла его руку, потом потянулась к лицу. Он позволил мне это, даже прильнул к моей ладони щекой. Наверное, в тот момент он чувствовал себя очень одиноким.
– Я рад, что они отправили меня сюда в облике смертного, – сказал он. – Я не могу причинить особого вреда, когда с ума схожу. Когда я оказался заперт в том царстве тьмы, я думал, что потеряю рассудок… Но когда меня вытащили, там была ты… без этого я бы опять сломался.
Я нахмурилась, думая о том, как он прижимался ко мне в тот день, прижимался и не мог отпустить даже на миг. Ни одно человеческое существо не вынесет вечного одиночества. Я тоже свихнулась бы в пустоте. Однако нужда Солнышка была сверхчеловеческой.
Я снова вспомнила слова матери, которые много раз слышала от нее в детстве.
– Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать помощь, – сказала я ему. – Теперь ты стал смертным.
А у смертных не все получается в одиночку.
– Тогда я не был смертным… – проговорил он, и я поняла: он думал о том дне, когда убил Энефу.
– Может, это относится и к богам, – ответила я.
Я еще не вполне оправилась и вынуждена была прислониться рядом с ним к подоконнику.
– Мы ведь созданы по твоему образу и подобию, помнишь? Что, если твои родичи отправили тебя сюда не потому, чтобы в смертном образе ты не мог наворотить дел, а просто чтобы ты научился справляться с этим, как делаем мы, смертные?
Я вздохнула и прикрыла глаза: постоянное сияние Неба утомляло меня.
– Во имя бездны, откуда мне знать! Может, тебе просто друзей завести надо…
Он промолчал, но, кажется, я почувствовала на себе его взгляд.
Больше я ничего сказать не успела – в дверь постучали. Солнышко пошел открывать.
– Лорд… – Голос был мне незнаком, но в нем звучала вышколенная деловитость слуги. – У меня послание. Лорд Арамери требует вас к себе.
– Зачем?
Солнышко задал вопрос, на который я бы нипочем не отважилась. Посланец тоже сперва растерялся, но после очень краткого промедления все же ответил:
– Схватили госпожу Серимн.
Как и накануне, лорд Арамери выставил из зала всех своих царедворцев. Такие материи, как сделки с демонами или наказание заблудших чистокровных, они не для посторонних глаз…
Серимн стояла в окружении четверых стражников – Арамери и уроженцев Дальнего Севера, хотя никто из них ее не касался. Я не могла бы сказать, выглядела ли она сколько-нибудь потрепанной; я видела только силуэт, столь же прямой и горделивый, как и при других наших встречах. Ее руки были связаны впереди, и, кажется, это была единственная уступка ее положению пленницы. Кроме нее, самого правителя, стражи и нас с Солнышком, в зале никого не было.
Они с лордом Арамери смотрели друг на друга молча и неподвижно. Ни дать ни взять утонченные мраморные изваяния Безжалостности и Непокорности.
Впрочем, игра в гляделки тянулась недолго. Она отвернулась от него – при всей своей слепоте я рассмотрела, с каким пренебрежением она это проделала, – и перевела взгляд на меня:
– Госпожа Орри… Приятно ли тебе стоять рядом с теми, кто дал твоему отцу умереть?
Некогда эти слова больно ранили бы меня, но с тех пор я многое успела понять.
– Ты не так поняла, госпожа Серимн. Мой отец погиб не из-за Ночного хозяина и не из-за Сумеречной госпожи. И богорожденные здесь ни при чем, равно как и те, кто их поддерживает. Он умер оттого, что был непохож на других. У обычных смертных непохожесть возбуждает злобу и страх… – Я вздохнула. – Признаю, дыма без огня не бывает. Но тому, кто заслуживает веры, следует верить.
Она покачала головой:
– Слишком уж ты доверяешь этим новым богам.
– Нет, – сказала я, начиная сердиться. Да какое сердиться, я пылала яростью! Будь у меня посох, наверняка дошло бы до беды. – Я верю в то, что боги – таковы, какие они есть, и еще в то, что смертные – это смертные. Смертные, госпожа Серимн, именно смертные забили моего отца камнями до смерти. Именно смертные связали меня, как овцу на бойне, и выпускали из жил кровь, чуть не доведя до гибели. Смертные и моего возлюбленного убили…