– Ты все еще гневаешься…
Он наморщил лоб:
– А ты как думала? Я же любил ее! Но… – Он тяжело вздохнул, наклонился и прижался лбом к моему лбу. – Я ведь и его когда-то любил.
Я взяла в ладони его лицо, желая и не умея утешить его. Такие вот семейные сложности между отцом и сыном. Пусть их Солнышко разгребает… если только мы его разыщем когда-нибудь.
Было, однако, кое-что, что я могла сделать. Я сказала ему:
– Я останусь с тобой.
Он вздрогнул, отстранился и уставился на меня. Он, конечно, понял, что я имею в виду. Он спросил, помолчав:
– Ты уверена?
Я чуть не расхохоталась. Меня колотила дрожь, и не только от пережитого испуга.
– Нет, – честно ответила я. – И не думаю, что когда-нибудь буду. Я просто… Я знаю, что для меня самое важное.
Я все-таки засмеялась, сообразив наконец, что именно Солнышко помог мне решиться – этим своим чудовищным поцелуем и вызывающими речами. А еще я любила Сумасброда. И хотела быть с ним, пусть даже это означало конец всей той жизни, которую я так долго и усердно себе устраивала. Конец всей моей независимости. Любовь, помимо прочего, означала готовность идти на уступки. Полагаю, этого Солнышко не был способен уразуметь.
Сумасброд торжественно кивнул, принимая мое решение. Он не стал улыбаться, и мне это понравилось. Думаю, он понимал, чего мне стоил мой выбор.
Немного помедлив, он вздохнул и обернулся к Китр; последние пять минут та старательно обходила нас взглядом, предпочитая созерцать улицу.
– Зови всех в дом, – сказал он ей. – Не нравится мне все это. Обычный писец не смог бы от нас спрятаться! – Он оглянулся туда, где мостовая была замарана кровью. – И еще я нигде не чувствую отца. Вот это мне особенно не нравится…
– И я не чувствую, – сказала Китр. – Иные среди нас обладают способностью скрывать его, но с чего бы им? Вот если только…
Она посмотрела на меня, единственным взглядом успев и оценить и отвергнуть.
– Ты полагаешь, это может быть как-то связано с Роул? Твоя смертная нашла ее тело, но с чем это может быть связано?
– Я не знаю, но…
– Погодите. Что-то там…
Голос прозвучал по ту сторону улицы. Я нашла глазами говорившую и увидела Сумасбродову женщину-писца. Она стояла, задрав голову, и рассматривала здания вокруг. Она держала в руках листок бумаги. По углам его красовались отдельные сигилы, а посередине – три ряда слов божественного языка. Пока я смотрела, одно слово и сигила в правом верхнем углу начали разгораться ярче. Писец, знавшая, что это значило, ахнула и попятилась на несколько шагов. Лица ее я не могла различить, поскольку на нем не было начертано божественных знаков, но в голосе слышался ужас.
– Боги, боги, я это знала! Смотрите! Смотрите все…
И тут на улице разразилась Преисподняя…
Нет, не Преисподняя. Просто повсюду начали возникать дыры.
Они появлялись вокруг нас со звуком рвущейся бумаги – абсолютно ровные круги непроглядной тьмы. Иные – на земле, другие – на стенах домов, некоторые попросту висели в воздухе без опоры. Одна распахнулась прямо под ногами писца, почти в тот самый миг, как она выговорила последнее слово. Закричать она не успела – провалилась и исчезла. Еще одна дыра настигла Китр, когда та бросилась к Сумасброду. Она возникла перед ней, когда та делала шаг, и богини не стало. Борзая выругалась по-мекатски и умудрилась обогнуть дыру, открывшуюся на пути, но еще одна дыра повисла сверху. Я видела, как гладкая шерстка борзой поднялась дыбом. Собаку оторвало от земли, втягивая в дыру. Она взвизгнула и пропала.
Я не успела даже пошевелиться – Сумасброд внезапно отшвырнул меня, направляя к домашней двери. Я споткнулась о высокий порог, оглянулась, хотела что-то сказать… И увидела, как за спиной у него разверзлась дыра. Я почувствовала ее затягивающую силу, меня и саму бросило на шаг вперед.
Нет!.. Я вцепилась в узорчатую ручку двери, уперлась и вытянула руку с посохом в надежде, что Сумасброд сумеет за него ухватиться. Оскалив зубы и вытаращив глаза, он сопротивлялся, пытаясь дотянуться… Я слышала перезвон колокольчиков, но еле-еле, – похоже, дыра втягивала даже звук.
Его губы обозначили какие-то уже не слышимые слова. Он заскрипел зубами, и его голос прозвучал непосредственно у меня в голове – боги это умели.
«СКОРЕЙ ВНУТРЬ!»
И тотчас же его унесло спиной вперед, как если бы незримая рука ухватила его поперек тела и со страшной силой рванула.
Дыра захлопнулась и исчезла, и с ней Сумасброд.
Задыхаясь, я сражалась с дверной ручкой. Ладони так вспотели, что не смогли удержать посоха, и тот брякнул о землю. Я больше не слышала на улице ничьих голосов. Я осталась одна. Только дыры висели кругом – чернее, чем мрак слепоты.
Потом я все-таки сумела открыть дверь и вбежала в дом, прочь от этих ужасных дыр, туда, где царила привычная, чистая и пустая тьма. В ней тоже таились опасности, но они были мне, по крайней мере, знакомы…
Я успела сделать ровно три шага. Позади словно разорвалась бумага. Воздух лопнул, и я куда-то улетела спиной вперед, провожаемая звуком наподобие дрожащего звона металлического гонга…
Последнее время я видела очень живые и яркие сны. Они показывали мне, что могло случиться, и все же… Я кое-что помнила…
В том сне я рисую картину. Но стоит мне погрузиться в краски неба, дальних гор и грибов, которые кажутся выше гор, – этот мир, он живой, он полон странных растений, я почти могу обонять испарения, витающие в его чуждом воздухе… – и тут дверь в мою комнату открывается. Входит мама.
– Ты что делаешь? – спрашивает она.
И, хотя душой я пребываю по-прежнему там, среди гор и грибов, выбора у меня нет – приходится возвращаться в этот мир, где я – нежно опекаемая слепая девочка, чья мама отлично знает, что для меня лучше, и если я в этом с ней не соглашаюсь, то только по неразумию.
– Рисую, – говорю я, хотя что тут, кажется, объяснять.
Я жду, что вот сейчас последует нотация, и мышцы на животе напрягаются помимо воли, словно я собралась защищаться. Но мама только вздыхает, подходит ко мне и кладет свою руку на мою, чтобы я знала, где она стоит. Она долго молчит, и я гадаю, на что она смотрит, – на рисунок? Я прикусываю нижнюю губу, не смея надеяться и все же надеясь: может, она все-таки пытается понять, зачем я делаю это? Она никогда напрямую не запрещала мне рисовать, но я чувствую ее неодобрение: от него у меня на языке густая кислятина, словно от плесневелого винограда. Раньше она делала и словесные намеки: мол, если уж рисовать, то что-нибудь полезное и красивое. Что-нибудь такое, от чего зрители не будут впадать в часовой транс. Что-нибудь, что не привлечет зоркого глаза жрецов. Что-нибудь безопасное…
Сегодня она ничего не говорит. Лишь гладит меня по голове, по заплетенным в косички волосам, и наконец я понимаю, что она думает не обо мне и подавно не о моем рисовании.
– Что случилось, мама? – спрашиваю я.
– Ничего, деточка, – очень тихо отвечает она.
И я вдруг осознаю: мама солгала мне. В самый первый раз за всю мою жизнь. Сердце безо всякой внятной причины наполняется ужасом. Может, мне передается исходящий от нее страх, а может, таящееся за ним предчувствие горя. Или дело в том, что моя говорливая, жизнерадостная мама кажется странно притихшей?
Я жмусь к ней и двумя руками обнимаю за пояс. Она дрожит, она не в состоянии, по обыкновению, утешить меня. И все-таки я беру что могу от этих объятий и, кажется, отдаю что-то взамен…
Через две недели умер отец.
Я плавала в мертвящей пустоте, отчаянно крича и не слыша собственного крика. Я попыталась соединить руки, но ничего не почувствовала, даже когда пустила в ход ногти. Открыв рот, я втянула воздух для очередного вопля, но привычное ощущение ветерка на языке и наполненных легких так и не наступило. Однако я знала, что сделала это. Я велела двигаться своим мышцам и верила, что они сработали правильно.
Однако я ничего не чувствовала.
Совсем ничего, кроме ужасного холода. Этот холод причинял бы боль, будь я по-прежнему способна ощущать ее. Я бы упала наземь, скорчилась и только дрожала – но как упадешь, когда нет ни земли, ни верха, ни низа?
Разум смертных на подобное не рассчитан. Отсутствие возможности видеть не волновало меня, но вот осязание, обоняние, слух… Я слишком привыкла полагаться на них, и теперь они мне были жизненно необходимы. Неужели примерно так чувствуют себя другие люди, если отказывает зрение?.. Неудивительно, что они ужасно боятся слепоты…
Так, пожалуй, и свихнуться недолго…
– Малютка Ри, – говорит отец и берет мои руки в свои. – Послушай, что я тебе скажу: не полагайся на свою магию. Я знаю, искушение будет немалое. Ее так здорово видеть, правда?
Я киваю, и он улыбается.
– Однако могущество идет изнутри, – продолжает он.
Открывает мою ладошку и касается завитков кожного узора на кончике пальца. Мне щекотно, и я смеюсь.
– Если будешь слишком часто ее использовать, это тебя утомит. А если потратишь всю… Это тебя и убить может, малютка Ри!
Я озадаченно хмурю брови:
– Но это же просто магия!
Магия для меня – это свет, цвет, красота. Она – точно прекрасная песня: чудо, но никак не жизненная необходимость. Это ведь не пища, не вода, не сон… не кровь, наконец.
– Да, – кивает отец. – Но все же это часть тебя. И очень важная часть.
Он улыбается, и я впервые замечаю, как глубоко сегодня его проницает печаль. Он кажется таким одиноким.
– Тебе придется это понять. Мы с тобой – не как все прочие люди…
Я опять закричала, пустив в ход и голос, и мысли. Боги способны их слышать, если смертный как следует сосредоточится: так до них доходят молитвы.
Ответа не последовало – ни от Сумасброда, ни от кого-либо еще. Я стала ощупывать окружающее пространство, но ни до чего не могла дотянуться. Может, Сумасброд был где-то здесь, прямо рядом со мной, только я найти его не могла?..
Неоткуда знать.
Как же мне страшно…
– Щупай, – говорит отец и направляет мою руку.
Я держу толстую кисть из конского волоса, краска на ней едко разит уксусом.
– Чувствуй вкус воздуха. Прислушивайся к шуршанию кисти. А потом просто поверь…
– Поверить? Во что?
– В то, чего ты ждешь. Что должно случиться. В то, что должно возникнуть. Если ты не обуздаешь его, оно обуздает тебя, малютка Ри. Никогда об этом не забывай…
Надо было мне остаться в доме, надо было мне уехать из города, надо было увидеть, как приближался превит, надо было оставить Солнышко в той яме, где он валялся, надо было остаться в Нимаро и никогда из дома не уходить.
– Краски – это дверь, – говорит отец.
Я вытянула перед собой руки и представила, что они дрожат.
– Дверь?.. – спрашиваю я удивленно.
– Да. Сила скрыта в тебе, она спрятана, но краски открывают путь к этой силе, позволяя тебе излить часть ее на полотно. Или применить как-то еще по твоему усмотрению. Рисование – лишь способ до нее достучаться, который ты открыла первым.
– Ух ты, – задумываюсь я. – То есть я могла бы направлять свою магию в песни, как ты?
– Возможно. Тебе нравится петь?
– Ну, не так, как рисовать. И голос у меня не такой звучный, как у тебя.
Он негромко смеется:
– А мне нравится твой голосок…
– Папа, да тебе все нравится, что я делаю!
Однако услышанное прочно завладело моими мыслями, и я говорю:
– Это значит, я могу не только рисовать? Например…
Мое детское воображение бессильно постичь безбрежные возможности магии. Тем паче что младшие боги еще не пришли в мир и не показали нам всех ее преимуществ.
– Например, превратить крольчиху в пчелу? Или заставить распуститься цветы?
Он некоторое время молчит, и я чувствую, что он предпочел бы ничего не говорить. Он никогда мне не лжет, даже если я задаю вопросы, на которые ему не хочется отвечать.
– Не знаю. Иногда, когда я пою и верю, что что-то произойдет, – это и происходит. А иногда… – он медлит, ему почему-то неловко, – иногда все случается и без моего пения. Пение – дверь, но вера – ключ, который отпирает ее…
Я касаюсь его лица, силясь понять, отчего ему не по себе.
– Что такое, папа?
Он ловит мою руку, целует и смеется, но меня не проведешь. Я ухватила, уловила: ему страшно. Ну, самую чуточку.
– Ты просто подумай, – говорит он. – Допустим, ты берешь человека и внушаешь себе, что он – камень. Начинаешь верить, что живое стало мертвым. Что получится?
Я честно пытаюсь это обдумать, но я еще слишком мала. Мне все – забава. Отец вздыхает, улыбается, гладит мои ладони…
Я вытянула руки, крепко зажмурилась, вообразила вокруг себя целый мир и что было силы уверовала в него.
Руки аж сводило, они жаждали осязать, и я представила себе плотную глинистую землю. Ноги хотели на чем-то стоять, и я поместила их на эту землю и еще притопнула, породив глухой звук, ибо кругом был полный жизни воздух. Легкие рвались дышать, и я наполнила их восхитительно прохладным воздухом, влажным от росы. Когда я выдохнула, тепло дыхания породило облачко пара. Видеть его я не могла, но страстно верила, что оно было. И точно так же я знала, что всюду разливается свет, совсем такой, как когда-то рассказывала мама. Утренний свет сквозь туман, ранняя весна, бледное, только что вставшее солнце…
Тьма упорствовала.
Солнце. Солнце! СОЛНЦЕ!
Кожи коснулось тепло, и болезненный холод бежал прочь. Я села на пятки, глубоко и с наслаждением дыша запахами свежевскопанной земли и чувствуя, как теплый свет гладит сомкнутые веки. Мне хотелось что-нибудь услышать, и я решила: да будет ветер! Легкий утренний ветерок, чтобы разогнать туман. Ветерок послушно налетел, шевельнул волосы, и они защекотали шею. Я не позволила себе изумиться, чтобы не давать пищи сомнениям. Мир вокруг меня был еще хрупок, он так и порывался стать чем-то другим, а именно – беспредельной ледяной тьмой…