Морально я чувствовал себя не очень хорошо, поскольку уходил от незавершенного дела. Я вернулся обратно в свою квартиру в Западном Лос-Анджелесе и напился до состояния умеренного ступора. И даже тогда спал не очень хорошо. Я проснулся среди ночи. Капли дождя шуршали, как по целлофану, по стеклу. Я уже протрезвел и пребывал в состоянии какой-то паники: средних лет мужчина лежит в одиночестве в темноте, в то время как жизнь течет мимо, как уличный поток на шоссе.

Я проснулся поздно и пошел завтракать. Утренние газеты не сообщили ничего нового. Я пошел в свой офис и стал ждать, когда Питер переменит свое решение и позвонит мне.

Он мне, по правде, не был нужен. У меня все еще были его деньги. Даже без этого, даже без его поддержки в Монтевисте, я мог пойти работать с Перлбергом, расследуя убийство Мартеля. Но по некоей важной причине я хотел, чтобы он мне позвонил и нанял меня. Я подумал в своих ночных одиноких размышлениях, что приобрел воображаемого сына — бедного толстого сына, который проедал свои печали вместо того, чтобы пропивать их, как все нормальные люди.

Солнце пробивалось сквозь утренний туман и высушило тротуары. Моя депрессия постепенно проходила. Я перелистал свою почту, ожидая найти какое-нибудь предвестие.

Любопытный конверт из Испании с портретом генерала Франко на марке был адресован сеньору Лу Арчеру. Вложенное внутрь письмо гласило: Сердечный вам привет: это послание из далекой Испании для того, чтобы привлечь ваше внимание к нашему новому выпуску мебели с исключительно испанским орнаментом и характером, как, например, изображением корриды или танцев фламенко. Приезжайте и посмотрите в одном из любых наших магазинов в Лос-Анджелесе.

Мне понравилась папка для почты, которую прислала Торговая палата из Лас-Вегаса. Среди имеющихся развлечений упоминалось о плавании, гольфе, теннисе, кеглях, водных лыжах, походах в церковь и на концерты. Но ни слова не говорилось об азартных играх.

Собственно, это и было предвестие. Пока я с улыбкой рассматривал папку, позвонил капитан Перлберг.

— Вы заняты, Арчер?

— Не очень. Мой клиент потерял ко мне интерес.

— Очень плохо, — сказал он бодрым голосом, — вы могли бы нам обоим сослужить службу. Не хотели бы вы побеседовать со старушкой Мартеля?

— Его матерью?

— Это я и говорю. Она прилетела из Панамы сегодня утром и устроила плач над телом своего сына. Вы знаете больше о подоплеке всего дела, чем я, и мне пришло в голову, что если бы захотели поговорить об этом с ней, вы могли бы способствовать заглушению международного инцидента.

— Где она сейчас?

— Она сняла двойной люкс в отеле «Беверли-Хиллз». В данный момент она спит, но она ждет вас после обеда, скажем в четверть второго. Она для вас будет хорошим клиентом.

— Кто мне заплатит?

— Она заплатит. Она перегружена деньгами.

— Я думал, что она из голодной губернии.

— Вы ошиблись, — сказал Перлберг. — Генеральный консул сказал мне, что она замужем за вице-президентом банка в городе Панаме.

— Как ее зовут?

— Розалес, Рикардо Розалес.

Это было имя вице-президента того банка «Новая Гранада», который написал письмо Мариэтте с сообщением, что денег больше не будет.

— Буду рад нанести визит миссис Розалес.

Я позвонил профессору Аллану Бошу в Государственный колледж в Лос-Анджелесе. Бош сказал, что будет рад пообедать со мной и рассказать все, что знает, о Педро Доминго, но у него опять проблема времени.

— Я могу подъехать в колледж, профессор. У вас там есть ресторан?

— У нас три таких заведения, — сказал он. — Кафетерий, Инферно и «Вершина севера».

— Инферно звучит интересно.

— Менее интересно на деле, чем звучит. В действительности, это просто автомат. Давайте встретимся в «Вершине севера». Это на крыше нашего северного здания.

Колледж расположен на восточной границе города. Я выбрал Голливудскую магистраль до Сан-Бернандино и оттуда доехал до поворота на Восточную авеню. Территория колледжа представляла собой искромсанный холм, застроенный зданиями. Места для паковки было мало. Так что я запарковался на служебном месте и поднялся на лифте на шестой этаж, где находилась «Вершина севера».

Профессор Бош оказался моложавого вида человеком в возрасте лет тридцати, ростом достаточным для того, чтобы играть центральным в баскетбольной команде. Он немного сутулился, как все большие люди, но смотрел прямо. Его речь была отрывистой, со среднезападным акцентом.

— Удивительно, что вы приехали вовремя. Дорога загружена. Я занял место у окна.

Он провел меня к восточной стороне гудящего зала. Из окна открывался вид в сторону Пасадена и гор.

— Вы хотели бы, чтобы я рассказал вам все, что знаю, о Педро Доминго, — произнес Бош за луковым супом.

— Да, я интересуюсь им и его родственниками. Профессор Таппинджер сказал, что его мать из кабаре, девица «Голубой Луны». Это панамский эквивалент наших девочек по вызову? Не так ли?

— Полагаю, так. — Бош запихнул свое тело в кресло и посмотрел на меня сбоку через стол. — Прежде чем мы продолжим, скажите мне, почему об убийстве Педро не было сообщения в газетах?

— Об этом сообщили. Таппинджер не сказал вам, что он пользовался другим именем?

— Может быть, и сказал, я не помню.

Мы оба вспылили, и он некоторое время молчал, пристально глядя на меня.

— Каким именем пользовался Педро Доминго? — спросил он.

— Фрэнсис Мартель.

— Это интересно, — произнес Бош, не сказав почему. — Я видел сообщение об этом. Не высказывалось ли предположение, что это гангстерская разборка?

— Такое предположение было.

— Ваши слова звучат как-то неубедительно.

— Я все больше и больше склоняюсь к этому.

Бош перестал есть. Он больше не прикасался к супу. Когда подоспел стейк, он механически разрезал его на кусочки и не стал их есть.

— Кажется, я задаю много вопросов, — сказал он. — Я интересовался Педро Доминго. У него был острый ум, беспорядочный, но определенно незаурядный. Он был очень жизнерадостным.

— Все это у него исчезло.

— Почему он пользовался фальшивым именем?

— Он украл кучу денег и не хотел быть пойманным. Он также хотел произвести впечатление на девушку, которая увлекалась французским. Он выдавал себя за французского аристократа по имени Фрэнсис Мартель. Это звучит лучше, чем Педро Доминго, особенно в Южной Калифорнии.

— К тому же это почти подлинное имя.

— Подлинное?

— Настолько же подлинное, насколько подлинны все генеалогические претензии. Дед Педро, отец ее матери, носил имя Мартель. Он, может быть, и не был аристократом, в точном смысле, но он был образованным парижанином. Он прибыл из Франции молодым инженером «Ла Компани Универсаль».

— Я не знаю французского, профессор.

— Это название компании, которое Лессепс дал своему предприятию по построению канала, — большое имя для грандиозной аферы. Она обанкротилась где-то до 1890 года, и прародитель Мартеля потерял свои деньги. Он решил остаться в Панаме. Он, как любитель, занимался орнитологией, и особенно его интересовала флора и фауна.

С течением времени он превращался все больше в местного жителя и провел свои последние годы с девушкой из одной из деревень. Педро говорил, что она происходила из первых рабов, которые боролись с Фрэнсисом Дрейком против испанцев. Он претендовал на то, что является прямым потомком Дрейка через нее, — этим и объясняется имя Фрэнсис. Но я думаю, что это была его чистейшая фантазия. Педро был весьма изобретательным фантазером.

— Это опасно, — сказал я, — тогда возникает желание соответственно и вести себя.

— Полагаю, что так. Во всяком случае, эта деревенская девушка была бабушкой Педро по материнской линии. Его мать и он взяли от нее имя Доминго.

— Кто был отцом Педро?

— Он не знает. Мне кажется, и мать его не знает. Она вела беспорядочную жизнь, это мягко говоря. Но она поддерживала традиции деда всю жизнь.

В Панаме существуют устоявшиеся определенные французские традиции. Мать Педро научила его французскому одновременно с испанским. Они вместе читали дедовы книги. Старик был достаточно образованным — в его библиотеке имелись книги начиная от Ла Фонтена и Декарта до Бодлера. Педро получил вполне приличное образование во французском. Можете понять, почему он так увлекся языком. Он был трущобным мальчишкой, с индейской и рабской кровью в своих венах, так же как и французской. Эта тяга к французскому была его единственным отличием и единственной надеждой на отличие.

— Как вам удалось все это узнать, профессор?

— Я занимался с парнем и наблюдал его. Он подавал надежды, возможно очень большие, и страстно хотел говорить с кем-нибудь, кто знает Францию. Я провел там год по университетскому обмену, — добавил Бош мимоходом. Кроме того, на своих повышенных курсах по французской композиции я использовал одно пособие, которое по случаю заимствовал у Таппинджера. Студенты должны были писать сочинение на французском, где бы они объясняли, почему они изучают язык. Педро выступил с потрясающим рассказом о своем деде и о величии — величии Франции. Я поставил ему «А» с плюсом за это, мою первую за многие годы преподавания в колледже. Это источник большей части того, что я вам рассказываю.

— Я не знаю французского, но, безусловно, хотел бы посмотреть это сочинение.

— Я отдал его обратно Педро. Он сказал, что пошлет его домой матери.

— Вы знаете ее имя?

— Секундина Доминго. Она, должно быть, была второй дочерью у матери.

— Если судить по ее второму имени, она никогда не была замужем.

— Очевидно, нет. Но мужчины были в ее жизни. Однажды вечером я угостил Педро слишком большой порцией вина, и он рассказал об американских моряках, которых она приводила домой. Это было во время войны, когда мальчик был очень мал. У него и матери имелась всего одна комната и одна кровать в комнате. Он должен был ждать на улице, когда у нее находились клиенты. Иногда ему приходилось ждать всю ночь.

Он был предан своей матери, и я думаю, эти обстоятельства повлияли на его психику. В ту ночь, о которой я говорю, когда он выпил лишнего по моей вине, он пустился в дикие разглагольствования о своей стране, ставшей затоптанным перекрестком мира, и что сам он порождение и суть этой грязи: белых, индейцев, негров. Он, похоже, считал себя живым олицетворением Черного Христа с Номбре де Диос, знаменитой панамской религиозной скульптуры.

— У него были наклонности к пророчеству?

— Если и были, я об этом не знал. Я не психиатр. Я действительно думаю, что Педро — несостоявшийся поэт, символ идеализированной души, который унаследовал слишком много проблем. Я признаю, у него были некоторые странные идеи, но даже они не были лишены смысла. Панама для него была больше, чем страна, больше, чем географическая связь между Северной и Южной Америками. Он думал, что она представляет собой базовую связь между душой и телом, головой и сердцем, и что североамериканцы разрушили эту связь. — Он добавил: — И теперь мы убили его.

— Мы?

— Мы, североамериканцы.

Он поковыривал кусочки мяса, лежавшие на его тарелке. Я посмотрел на горы. Над ними пролетал реактивный самолет, и в небе осталась белая полоса.

Я уже имел представление об Аллане Боше, и он мне нравился. Он отличался от людей старого типа, как Таппинджер, который был так занят собой и своей работой, что превратился в социального эксцентрика. Бош казался искренне озабоченным, когда говорил о своих студентах. Я сказал что-то по этому случаю.

Он пожал плечами, выразив таким образом свое удовольствие по поводу комплимента.

— Я учитель и не хочу быть никем другим.

После паузы, вызванной ворвавшимся шумом от толпы студентов вокруг нас, он продолжил:

— Я сожалел, когда узнал, что Педро ушел из колледжа. Он был почти самым интересным студентом, какого я когда-либо имел здесь, в Иллинойсе. Я преподавал только в двух местах.

— Ваш друг Таппинджер говорит, что иммиграция охотилась за ним.

— Да, Педро попал в страну нелегально. Он должен был покинуть Лонг-Бич и затем это место, на один прыжок опередив людей из иммиграции. По сути дела, я намекнул ему, что они сделали о нем запрос. И не стыжусь этого, — сказал он с улыбкой.

— Я не предам вас, доктор Бош.

Его улыбка стала несколько кривой и оборонительной.

— Боюсь, я не имею докторской степени. Я потерпел неудачу у тех, кто этим командует в Иллинойсе. Можно было бы попытаться снова, на нет уже в этом большого смысла.

— Почему же?

— Тапс тогда уже ушел. Я был одним из его главных протеже. И я унаследовал какую-то долю его невезения. То, что с ним случилось, не придавало мне, конечно, бодрости. Я подумал, что, если такое может случиться с одним из наиболее перспективных ученых в нашей области, может случиться с кем угодно.

— А что случилось с ним в Иллинойсе?

Бош замолчал. Я подождал, а затем решил подступиться с другого конца:

— Он все еще ведущая фигура в вашей области?

— Был бы, если бы подвернулся подходящий случай. Но у него нет времени для своей работы, и это сводит его с ума. Когда выделяют ассигнования, они его обходят. Он не получает продвижения даже в таком невзрачном колледже, как Монтевиста.

— Почему?

— Им не нравится, как он причесывает свои волосы, полагаю.

— Или как причесывает их его жена?

— Думаю, она тоже имеет к этому отношение. Но откровенно, я не люблю пересказывать факультетские сплетни. Предполагалось, что мы будем говорить о Педро Доминго, по другому — Сервантесе. Если у вас есть еще вопросы, пожалуйста, я готов рассказать все, что знаю. Иначе…

— Откуда у него это имя — Сервантес?

— Я думал об этом в ту ночь, когда он уехал. Он всегда мне казался донкихотским типом.

Я подумал, но не сказал, что слово это больше подходит к самому Бошу:

— И вы послали его к Таппинджеру?

— Нет, я, возможно, упомянул о нем когда-то, но Педро отправился в Монтевисту из-за девушки. Она была новичком, по-видимому, очень способная к языкам.

— Кто это сказал?

— Сам Тапс сказал, и, по правде, я сам разговаривал с ней. Он привез ее с собой на наш весенний фестиваль искусств. Мы ставили пьесу Сартра «Нет выхода», а она никогда до этого не видела ни одной постановки на французском языке на современную тему. Педро находился там, он влюбился в нее с первого взгляда.

— Откуда вы знаете?

— Он мне сказал. Нет это было иначе, он показал мне некоторые сонеты, которые написал о ней и ее идеальной красоте. Она была очень хороша, одна из ярких блондинок, и очень молода, не больше шестнадцати или семнадцати.

— Она уже не такая молоденькая и не такая невинная, но еще очень красивая.

Он уронил вилку с шумом, который слился с гулом от разговоров в зале.

— Вы утверждаете, что знаете ее?

— Она вдова Педро. Они поженились в прошлую субботу.

— Ничего не понимаю.

— Если бы я сказал вам об этом, вы бы больше переживали. Он решил жениться на ней семь лет назад — возможно, в тот вечер, когда смотрел пьесу. Вы не знаете, предпринимал ли он что-нибудь тогда или впоследствии?

Бош подумал над вопросом.

— Уверен, что нет. Уверен с моральной точки зрения. Это была одна из тех тайных страстей, которые носят в себе латиноамериканцы.

— Подобно Данте и Беатриче?

Он с некоторым удивлением посмотрел на меня:

— Вы читали Данте?

— Я попотел над ним. Но должен признать, я процитировал другой источник. Она сказала, что Педро следил за девушкой такими глазами, как Данте смотрел на Беатриче.

— Кто на свете мог это сказать?

— Бесс Таппинджер. Вы знаете ее?

— Естественно, я ее знаю. Можно сказать, она авторитет в отношении Данте и Беатриче.

— В самом деле?

— Я не считаю, что это серьезно, мистер Арчер. Но Бесс и Тапс играли в свое время вполне сравнимые роли: интеллектуал и идеальная девушка. У них были очень нежные платонические отношения, прежде чем реальная жизнь взяла над ними верх.

— Не могли бы вы сказать немного проще? Меня интересует женщина.

— Бесс?

— Оба Таппинджера. Что вы имели в виду, когда сказали, что реальная жизнь взяла над ними верх?

Он изучал мое лицо, чтобы понять мои намерения.

— Не будет вреда, если я вам скажу. Практически каждый в Ассоциации Современных Языков знает эту историю. Бесс была второкурсницей, изучавшей французский в Иллинойсе, а Тапс — подающим надежды молодым ученым на факультете. Они оба довольствовались этими платоническими отношениями. Они были как Адам и Ева до своего падения. Это может казаться романтическим преувеличением, но все было так. Я был при этом.

Затем реальная жизнь просунула свою отвратительную голову, как я сказал. Бесс забеременела. Тапс, конечно, женился на ней, но тут началась запутанная история. В те дни иллинойское заведение было пропитано пуританским духом. Что хуже, помощник декана женского отделения обрушилась на самого Тапса и буквально устроила на него охоту. То же делали и родители Бесс. Это была парочка буржуазного воспитания из Оук-Парка. Итогом всего этого было то, что администрация уволила его за аморальное поведение и отправила в ссылку, — преподавать в Монтевисте.

— И он пребывает в ней до сих пор?

Бош кивнул головой:

— Двенадцать лет. Это много времени, чтобы заплатить за такое незначительное прегрешение, кстати совершенно обычное. Учителя женятся на своих студентках очень часто, с пистолетным аккомпанементом или без него. Тапс, по моему мнению, сделал вполне реальный шаг и почти разрушил себе всю жизнь. Но мы углубились куда-то далеко в сторону, мистер Арчер. Молодой человек взглянул на свои часы. — Уже половина второго, а у меня встреча со студентами.

— Отмените ее и пойдемте со мной. У меня более интересное свидание.

— Да? С кем?

— С матерью Педро.

— Вы шутите?

— Мне даже хотелось бы, чтобы это было так… Она прилетела из Панамы сегодня утром и остановилась в отеле «Беверли-Хиллз». Мне может понадобиться переводчик. Как на этот счет?

— Конечно. Мы поедем лучше на двух машинах, чтобы вам не пришлось везти меня обратно.