Магда растроганно вздохнула:

— А все любовь, моя дорогая, все любовь. Одного равнодушного секса наверняка бы не хватило. Он договорился о встрече с Вайхенманном на утро и позабыл о том. Поскольку не мог оставить свою девушку. Это самая новенькая из его невест, возможно, она не сразу на все соглашалась, так что это заняло время. Они ночевали в мотеле далеко от Варшавы, я забыла его название, но там подают шампанское, может, ты знаешь? А уж достигнув согласия, они не могли оторваться друг от дружки до самого полудня. Вальдек потом засомневался, садиться ли ему за руль, ходили слухи, что как раз на этом участке шоссе свирепствуют гаишники, но тут подвернулся знакомый с женой, они как раз разводятся, ну и забрал их… Этот знакомый всю дорогу ссорился с супругой и ехал как хворая корова, тащился так, что гаишники их остановили за слишком маленькую скорость, ну просто цирк, а главное, до Вайхенманна Вальдек добрался с кошмарным опозданием, одновременно с приездом полиции.

— Ты хочешь сказать, что сто километров он ехал четыре часа?

— Часов я не считала, слишком уж много ты от меня требуешь. Во-первых, это будет побольше ста, может, даже сто сорок, а во-вторых, в Магдаленке они увязли в какой-то грандиозной пробке. Приехали, а их всех и задержали, они не успели сбежать. А у Вальдека не было ну никакой возможности пристукнуть шефа два часа назад, сама видишь, какое у парня замечательное алиби, и даже гаишники его подтвердили.

— Ну и отлично, а то я за него немного переживала, такая уж у меня чувствительная натура. А что еще рассказала пани Данута? Что еще у нее забрали?

— Общественность считает — кассеты с Эвой Марш.

Не понравилось мне это. Я сама охотилась за кассетами Эвы Марш. Но, может, сумею раздобыть их через Гурского?

— А на кой они им? Бедняги, еще разболеются…

— И пускай, и поделом, это будет наказание за то, что меня мучили, — злобствовала Магда.

— Радуйся, что не знаешь того, о чем я теперь знаю, иначе так легко не отцепились бы от тебя.

— А что именно ты знаешь?

— Про новый труп!

Вздрогнув, Магда уронила вилку.

— Ну зачем так пугать? Ты имеешь в виду того, Мартусиного? Ступеньского? А он при чем? Рассказывай!

— Пошли в гостиную. Там удобнее, да и надо проверить, что там слопали кошки, наверняка начали с рыбы. Для начала скажу: Яворчик распространял гадости по наводке Ступеньского.

Затаив дыхание, выслушала Магда несколько видоизмененное сообщение пани Вишневской. Мне пришлось следить за собой, чтобы не слишком выставлять на первый план папочку, ведь домашняя геенна огненная Эвы Марш — ее сугубо личное дело, незачем разглашать на весь свет.

— А все зависть! — верно заметила Магда. — Ты посоветовалась уже с каким-нибудь умным человеком? С Петриком, например? Да и с Островским не мешало бы…

Не знаю уж, что заставило меня вспомнить о ее драгоценном десперадо, вроде бы мы его никаким боком не затронули. А я все же спросила без всякой задней мысли:

— Если не ошибаюсь, ты собиралась уезжать? Что там с твоим кавалером? И едешь ли ты, в конце концов, в свой Гданьск или нет?

Магда поспешно отвернулась, словно ей вдруг сделалась неприятна столь бестактная особа. И каким-то деревянным голосом произнесла нечто непонятное:

— Я еще радуюсь, что хоть кому-нибудь нужна.

А сама уставилась неподвижным взглядом на сорняк, нагло выросший прямо перед террасой. Давно полагалось бы его выдернуть, да мне было интересно, что из него вырастет.

Я решила идти до конца, чтобы не осталось никаких недомолвок.

— А как же твой мексиканец-техасец?

— Он там.

— И не торопит тебя? — спросила я напрямик. Магду я хорошо знала, она не из беспомощных лилий.

Вот и теперь встряхнулась и отвела взгляд от сорняка.

— Ладно, чего там, скажу. Только очень прошу — никому!

— Был у меня где-то мегафон, да лень искать. Валяй!

— Вообще-то дело не в нем, просто я изменила свои взгляды. Да, он восхитительный самец, огонь-парень, но нельзя же всю жизнь провести в одной сплошной страсти. Признаюсь, хотелось испытать истинное упоение, но, понимаешь… надоел, что ли… А в его постоянстве я и с самого начала не была уверена. Был он тут в Варшаве, и выяснилось — он женат. А у меня эти женатики уже в печенках сидят, и меня сразу как-то заморозило, что ли… Нет, ни о какой депрессии и речи быть не может, но отвратило от него. Напрочь. Похоже, я вышла из себя и позволила себе больше, чем следовало. Оказывается, я совсем не гожусь для таких… отношений.

И тут ход моих мыслей уже был логичным и понятным. Я тихонько произнесла:

— Островский.

Магда развернулась ко мне всем телом:

— А ты как догадалась? Неужели так видно?

— Нет, просто флюиды. Ведь у вас взаимно…

— И не заикайся о взаимности! Не стану тебе рассказывать всего в подробностях, но Адам занозой застрял в моей биографии.

— Из этого следует, что вы давно знаете друг друга?

— Больше десяти лет. Я его много лет не видела — и вдруг встречаю его у тебя. Не знаю, хочется ли мне, чтобы все снова вернулось…

Я тактично промолчала, хотя и дураку понятно, что уже вернулось. Дело тонкое, и я не знала, как себя вести, ведь мне же было яснее ясного — Островского вовсю тянет к Магде, в глаза бросается. Мое же вмешательство зачастую выходило боком Может, в данном случае самое разумное — тихонько посидеть на заднице и не рыпаться…

— Я бы предпочла хоть что-то услышать от тебя, — жалобно произнесла Магда. — Почему ты молчишь?

— Потому как изо всех сил стараюсь подавить в себе бесцеремонность и нахальство, — вежливо пояснила я. — Есть у меня такие врожденные черты, которые меня же не раз доводили до беды. И бывало, после моих слов собеседник срывался с места и с проклятиями уносился прочь. С Островским такого не случилось…

Лицо Марты порозовело.

— Ну вот, я всегда знала, что ты способна оживить человека! Но может, на него так повлиял труп Заморского?

— Может, и труп. Островский — журналист, а журналисты, пренебрегающие трупами, недостойны своей профессии.

Довольно долго мы дискутировали на тему трупов и журналистов, но все же решили, что труп здесь ни при чем.

— И вообще в том, что ты пришла ко мне, не было ничего необычного, ведь ты же не вернулась из какого-то длительного путешествия, скажем, из ЮАР…

— Да, но меня выперли со второго канала! — напомнила Магда.

— Ну и что? Разве я принимаю только представителей государственного телевидения? А мне казалось, как раз наоборот.

— Ладно, допустим, ты права. Так ты думаешь, что он… О боже, я скольжу рядом с темой, как на обледенелом шоссе, лучше скажу прямо. Ведь сейчас я верчу-кручу, а собиралась прийти к тебе поговорить серьезно и начистоту. Давно я его не видела…

Так, а как у нас насчет еды? Хорошо бы продукт сам возникал на столе и не приходилось то и дело бегать в кухню и копаться в холодильнике. Красное вино и коньяк, креветки, сыр… Вот и славно, теперь можно и послушать излияния подруги.

— Если честно, то я почти решила остаться с моим десперадо, смирилась с тем, что он женат… Жена… ну что ж, пусть будет жена, как-нибудь свыкнусь. И тут вдруг появился Адам, и во мне все перевернулось.

Вздохнув, Магда глотнула коньяка, посмотрела на сорняк.

— Мы любили друг друга, — почти сухо заявила она — И что касается меня, то оказалось, что это чувство не осталось целиком в безвозвратном прошлом.

— С его стороны тоже, — еле слышно произнесла я.

— Может быть, — согласилась она — Но сила этого чувства слабее. Для него жена — самое главное, я могу занять лишь почетное второе место. Знала бы ты, как меня тошнит от этих почетных мест!

— Была, — еще тише заметила я.

— Что была?

— Жена, говорю, была…

— Брось, он мне тоже в свое время заливал. Мол, я для него свет в окошке, а жена ненавистна, если бы не ребенок, ушел бы не задумываясь. И не хочу я никаких чувств, ненавижу себя за то, что все еще трепыхается внутри что-то.

«А если Островский за это время нашел себе еще кого-то?» — мелькнула у меня мысль, но я отмахнулась от нее и сообщила.

— Он развелся.

Магда пожала плечами:

— Не верю я, слова одни.

— А ты поверь. Развелся официально — и фактически, и юридически.

Магда наконец повернулась ко мне:

— А ты откуда знаешь?

— Сама видела.

И вдруг меня осенило.

— Так ведь он специально высыпал на стол бумажки из своей папки, чтобы я увидела свидетельство о разводе! Фотография Яворчика, тоже мне важность, нужна она мне как дыра в мосту. Вот видишь, как я поглупела, а все эти пиявки ненасытные!

Магда не на шутку встревожилась:

— Иоанна, ты в порядке? Что-то такое плетешь…

— Я говорю о разводе Островского. Он специально копался в своей папке с бумагами, чтобы якобы нечаянно уронить под стол свидетельство о разводе, знал ведь, что я тебе расскажу.

— А я все равно не верю! Он мне пятнадцать раз обещал — вот, уже развожусь, и шиш! Жена стояла насмерть, ни за что не хотела развода, прикрывалась ребенком. А ребеночек-то давно уже вырос, студент, а этот — ну такой благородный, такой благородный… Ненавижу! Вот мы и разошлись. Погоди, говоришь, сама видела эту бумагу? По-твоему, нарочно уронил?

— О чем я тебе и толкую! Самое свидетельское свидетельство о разводе, на гербовой бумаге, все как полагается.

— Думаешь, настоящее? Не фальшивка?

— Да кому надо такой ерундой заниматься? Одна морока. На дату, правда, я не посмотрела. Даже если вчерашнее, то какая разница.

И тут я вспомнила — ведь Адам же отвозил Магду на своей машине в тот день, когда она нам тут рассказала о трупе Заморского.

— О чем вы тогда говорили? Ты что, из машины его сбежала?

— Нет, он высадил меня в Виланове, попрощались, и я ушла. Все тихо-мирно, без эксцессов. Мы же хорошо воспитанные люди.

— И он даже не упомянул тогда о разводе?

— Не осмелился, наверное. Никаких личных тем, вот о трупах можно поговорить, всегда пожалуйста.

— А он не подумал, что у тебя уже кто другой завелся?

Магда уткнула взгляд в бокал.

— Вино все же легче пьется, — вздохнула она. — Коньяк — штука коварная. Знаешь, я сделала все, что могла, чтобы он в этом уверился. И думаю, он убежден, что я несвободна.

Тут уж я взорвалась:

— На то человеку и дан язык, чтобы им пользоваться! Для коммуникации. Можешь передать Островскому эту мою глубокую мудрость.

— Сама передавай. Слушай, ты и в самом деле думаешь, что он тогда нарочно уронил эту бумагу? Чтобы ты мне доложила? Расскажи, как это происходило, в деталях.

Пришлось повторять еще раз. Пустячный случай занимал нас так, словно речь шла о страшном пожаре или каком-нибудь катастрофическом явлении природы.

Спас меня телефон.

— Есть чем писать? — вопросила Лялька. — Тогда записывай. Первая дата, если не ошибаюсь, Вайхенманн. Она ночевала в мотеле под Парижем, не сезон, так что место нашлось. Отель при казино. И только на следующий день приехала в Париж. По дороге заправлялась, расплачивалась карточкой…

Проклятая шариковая ручка с трудом писала, и я кое-как нацарапала на обратной стороне какой-то официальной бумаги, чем занималась Эва Марш во время убийств. И с каждой записью легче становилось на сердце, но тут выяснилось, что в случае Ступеньского алиби у нее нет.

— А что она говорит? — нервно спросила я. — Где она тогда была?

— Говорит, что сидела дома. Она снимает крошечную комнату в пансионе, вместе с ноутбуком едва помещается в клетушке.

— И что, целый день ни разу не выходила, ничего не ела?

— Пока убирали комнату, выскочила в ближайшее бистро. Так что уборщица ее тоже не видела.

— Но могла видеть мокрое полотенце в ванной, мокрое мыло…

— По словам Эвы, баба несообразительная, вряд ли обратила внимание на такие вещи. Так что алиби очень сомнительное… Знаю, знаю, все сомнения толкуются в пользу обвиняемого, не трудись разъяснять. А фамилия ее Хенрика — Вежбицкий, она дала номер его мобильника, записывай… Но о нем никому ни слова до тех пор, пока все не успокоится и она не сможет вернуться.

— А что она сказала, когда ты ей сообщила, что я все знаю?

— Сначала ничего. Долго молчала. А потом наговорила столько, что мне пришлось бы висеть на телефоне до вечера. Знаешь, у нее такие странные и… ужасные подозрения… Догадываюсь, о чем ты подумала! Сразу говорю — ее Хенрик тут ни при чем… Кто он по профессии? Адвокат по гражданским делам.

Почему адвокат не мог совершить убийства ради любимой женщины, я не поняла, но расспрашивать не стала. Мне хватило твердого подтверждения алиби Эвы на момент остальных убийств. Но Ступеньский… Вот я на ее месте точно бы кокнула его!

Лялькин звонок несколько отвлек меня от переживаний Магды, и она вскоре укатила на такси.

Адвокат Хенрик Вежбицкий излучал спокойствие. Было в этом человеке что-то умиротворяющее. Он из тех, кто во время бушующего пожара скажет: «У нас нет иного выхода, как прыгать из окна. Ничего, что шестой этаж. Прошу вас, господа, без паники, спокойно, по очереди, и все будет хорошо». И все послушно, задыхаясь от гари, становятся в очередь и один за другим сигают вниз. А что самое смешное, ведь и вправду все приземляются целыми и невредимыми. И вообще, в присутствии таких людей все кончается хорошо. Непонятно, как они этого добиваются, но таким людям просто нет цены.

А к тому же он был умен и очень хорош собой.

Встретилась я с ним в маленьком кафе своего Виланова в тот же вечер. Мне просто необходимо было что-то сделать, а я, как нарочно, никого не могла отловить — ни Петрика, ни Островского, ни Миськи, ни тем более Гурского. Только один адвокат Вежбицкий отозвался на мой звонок, и выяснилось, что у него через полчаса встреча недалеко от моего дома и он уже в кафе, приехал туда с запасом, опасаясь пробок.

В кафе я примчалась минут через пять. Я там была постоянной посетительницей: у них отменный кофе, к тому же столики стоят на улице, под деревьями — словом, во всех отношениях приятное место.